Жанна вынула Матвееву ветровку из дорожной сумки и повесила на калитку. Сумку она забрала у Дениса, ветровку держала за капюшон.
— Прицепа своего оставь себе, муж хочет родных. Мы на один день едем, Света, можно хоть сегодня без твоего мальчика? Пусть с дедушкой посидит.
На кухонных часах было восемь десять. Сын стоял за моей спиной с зубной щёткой во рту. Пена потекла ему на футболку, а он даже не заметил.
— Куртку положи на место. И выйди со двора, пока я тебе спокойно говорю.
— Не начинай при ребёнке, — сказала Жанна и повернулась к Денису. — Ты же сам всё решил. Объясни ей, почему я должна отдуваться?
Муж открыл багажник, хотя сумки везти было некуда: автобус от клуба уходил через час, до клуба семь минут пешком. В машине Денис искал ремень для крепления ящиков. Вчера по телефону пообещал зайти, помочь нам донести фасоль и складной столик.
Прийти с Жанной он не обещал.
Три недели Денис жил у приятеля. До этого четыре месяца встречался с ней за моей спиной, а мне объяснял, что на работе прибавилось заказов. Я ещё не привыкла говорить «бывший». По документам мы оставались мужем и женой, но последние недели общались о вещах, счетах и Матвее.
Поездку записали в календарь ещё в июне. Осенняя ярмарка, обмен семенами, мастерские для детей, вечером обратно в Светлоречье. Моё место я оплатила сама. За себя и Матвея платил Денис. Он записал сына в телефоне «попутчик», и мальчик показывал мне эту запись с удовольствием.
Вчера в списке на этом месте записали Жанну.
— Свет, его укачивает. Он в прошлом году весь автобус измучил, ты забыла? Поедем с ним куда-нибудь отдельно, зачем цирк устраивать.
— Ты вчера у него спросил, собрал ли он семена. Он попросил меня отправить тебе фотографию, ты ему ответил. Когда ты собирался сказать, что он никуда не едет?
Денис достал ремень и начал сворачивать. Матвей поставил щётку на подоконник открытого окна. Я велела ему прополоскать рот и сменить футболку. Он не пошёл.
— Я бы мог впереди сесть, — сказал сын. — Там меньше укачивает. И я завтракать много не буду, мы же договаривались.
— Матвей, взрослые сейчас разговаривают. Сходи умойся, тебя мама попросила. Не надо из-за каждой поездки трагедию делать.
Я подняла с калитки ветровку. Рукав зацепился за проволочную петлю, пришлось повозиться. Жанна смотрела в телефон. Ей уже не требовалось ничего доказывать: Денис только что сам объяснил мальчику, что тот мешает.
Сын вернулся в дом. Я дождалась, пока он закроет дверь.
— Стол мы донесём без тебя. Уходите оба. И больше не заходи ко мне без звонка.
— Ты сейчас сама его накручиваешь, — сказал Денис. — Я нормально хотел договориться. Жанна, пойдём, здесь бесполезно.
Она подхватила сумку. У калитки задержалась и сообщила, что никого не заставляла, Денис сам выбрал с ней ехать. Я убрала руку с защёлки. Даже отвечать ей не хотела — боялась, что начну кричать и Матвей услышит продолжение.
На кухне сын уже переоделся. Стоял возле стола, где со вчерашнего вечера лежали тридцать бумажных пакетиков. На каждом он написал год, «фасоль кустовая» и «белая, от Аркадия Степановича». Настоящего названия сорта мы не знали, придумывать красивое отец запретил.
— Давай я Тамаре Сергеевне отнесу. Она сама раздаст, — сказал Матвей. — У неё соседки всё равно спрашивали. Там по десять штук, только два пакетика по девять.
— Поедем мы с тобой, я сейчас куплю ещё билет. Денис не распоряжается всей ярмаркой, там и без него есть чем заняться.
Я набрала организатора. Тамара Сергеевна сразу начала рассказывать, что одна участница собралась везти рассаду в детской коляске, а коляску поставить в проходе. Пришлось перебить.
Свободных мест было два. Денис вчера заменил Матвея в своём заказе, сказав, что мальчик передумал. Она решила, мы договорились. Я попросила Тамару проверить ещё раз. Она проверила: два свободных кресла, оплата перед отправлением.
Я попросила придержать одно место до клуба. Потом позвонила отцу: надо было забрать запасные пакетики для семян и мешок собачьего корма, который мы оставили у него в сарае. Просить о помощи почему-то было неловко. Сорок лет мне, а снова отец придёт и увидит, кого я выбрала себе в мужья.
Матвей услышал его голос и протянул руку за телефоном.
— Дед, я, наверное, останусь. Можно к тебе прийти, пока мама съездит? Ты говорил, под навесом стручки подсохли, их лущить можно.
Отец что-то спросил. Сын отвёл глаза и ответил, что Денис едет с Жанной. Потом совсем тихо добавил:
— Он теперь своих хочет. Я мешаю, наверное. Только ты маме не говори, она уже ругалась.
Я стояла рядом с губкой в руке. Тёрла чистый угол стола и не могла остановиться. Матвей вернул телефон. Отец помолчал, спросил, когда автобус, и велел никуда без него не уходить. Я сказала, что место мальчику уже нашла.
— Я тоже поеду, — ответил он. — Тамара мне вчера предлагала. Не мешай, Светлана, я ещё со своими ногами сам разберусь. Через двадцать минут позвоню.
Ему было шестьдесят восемь. Ноги у него уставали, но больше всего отца раздражало, когда про это напоминали до того, как он успевал встать. Я не стала напоминать. Только попросила обойтись без разговора с Денисом у автобуса.
До клуба мы донесли ящики вдвоём. Столик забрала проезжавшая Тамара Сергеевна. Матвей шёл в кепке, надвинутой почти на глаза, и нёс коробку с семенами перед собой. Его дорожный рюкзак остался дома: сын упорно делал вид, что только помогает мне с погрузкой.
У клуба, возле магазина «У моста», уже толпились наши. Михалыч принёс складной стул и уверял, что это ручная кладь. Водитель потребовал сложить. Стул заклинило, и Михалыч сел на него, чтобы доказать исправность.
— Посадка в автобус в другом месте, — сообщила Тамара Сергеевна. — Если вы всю дорогу здесь намерены ехать, билет верну. Только из-под колеса отодвиньтесь.
— Сейчас разработается, с весны стоял. Не волнуйте меня, Тамара, там механизм тонкий. Я с ним лучше лаской.
Он трижды ударил стул о землю. На четвёртый тот сложился и зажал край куртки. Матвей смотрел, как дед Михалыч пытается выйти из собственного багажа, и впервые за утро усмехнулся.
В девять десять из-за магазина вышел отец. На нём была клетчатая рубашка, которую мама берегла для гостей. На плече — Матвеев рюкзак. В руке два билета, купленных у Тамары, пока она заезжала к нему за рассадными кассетами на обмен.
Час назад Жанна повесила на калитку куртку моего сына. Теперь отец подошёл к нашему автобусу и протянул один билет Матвею.
— Переднее место у окна твоё. Я рядом, мне тоже колени расправить надо. Если тебя затошнит, скажешь сразу, терпеть до подвига не будем.
— Я маме помогал только донести. Дед, ты же не собирался, у тебя фасоль под навесом лежит.
Отец повесил рюкзак ему на плечо, поправил перекрученную лямку.
— Зрелая сухая фасоль до вечера потерпит. Мать твоя рядом поедет, она билет уже купила. Давай залезай, я стол прослежу, чтобы Михалыч на него не сел.
Денис стоял возле водительской двери. Увидел отца, отвёл Жанну чуть в сторону и подошёл к нам один.
— Аркадий Степанович, вы чего с утра поднялись? Я бы сам мальчишку свозил в другой день. Мы со Светой не поняли друг друга, она вам уже, наверное, наговорила.
— Я билет взял на ярмарку. Объяснять мне, куда я собрался, не нужно. А мальчишку зовут Матвей, ты девять лет это знал.
Денис поморщился. Тамара Сергеевна рядом проверяла список, и ему пришлось говорить тише. Он протянул руку к сыну, хотел поправить кепку. Матвей отодвинулся за меня.
Я обрадовалась. Нехорошая была радость, жгучая: получил наконец, почувствовал. Отец посмотрел на меня, и я перестала улыбаться. Матвей не собирался никого наказывать, он просто не хотел, чтобы его трогали.
В автобус мы вошли втроём. Сын устроил коробку с семенами на коленях. Я села за ним через проход. Жанна с Денисом прошли в середину салона, где оставались их места.
Автобус выбрался на дорогу вдоль Светлой. Отец достал термос, потом спрятал: водитель попросил не наливать горячее на ходу. Матвей смотрел вперёд. Я видела его ухо, торчащее из-под кепки, и вспоминала, как Денис когда-то прикладывал к этому уху морскую раковину.
Сыну тогда было три года. Родной отец жил в другом городе, звонил редко, поздравления присылал через меня. Денис пришёл к нам чинить проводку, задержался ужинать. Через полгода Матвей начал звать его папой. Я не учила, не поправляла, не просила.
Денис умел смешно читать, переиначивая голоса зверей. Возил Матвея в травмпункт, когда тот рассёк подбородок. Сидел на школьном концерте, хотя очень не любил детские выступления. Всё это происходило на самом деле, и утренние слова не могли отменить девять лет одним движением.
Мне хотелось, чтобы могли.
Минут через сорок сын попросился ко мне. Мы поменялись местами с отцом на остановке у заправки. Матвей не обнимался, сел боком, прижал коробку к животу.
— Мам, ты ему скажи, чтобы он маму Жанны на ярмарке не искал. Он мне ещё в августе говорил, что бабушка Галя там будет торговать. Я не понял, какая бабушка, подумал, знакомая.
— Скажу, если понадобится. Тебе знакомиться с ней никто не предлагает. Можешь сегодня вообще с ними не разговаривать.
Он поковырял большим пальцем угол коробки. Из щели вылез край бумажного пакетика, сын заправил его обратно.
— А папой его теперь нельзя называть? Я всё время забываю. Когда машина затормозила, я сначала к нему хотел повернуться.
Я посмотрела в середину салона. Денис показывал Жанне что-то на телефоне. Она придерживала его за запястье. До Матвея им было пять рядов.
— Зови по имени. Он сам от тебя отказался, мы ему больше ничего не должны.
Сын опустил голову. Только что сидел рядом со мной, а теперь подтянулся к окну, оставив между нами место для коробки.
— Я про себя спросил. Ты за меня тоже решила? Мне теперь каждый раз думать, как правильно сказать?
Я хотела возразить, что защищаю его. Вместо этого уставилась на дорожный указатель. Название посёлка успела прочитать три раза, пока автобус проехал мимо.
— Прости. Я за тебя ответила, а ты о другом спрашивал. Называй, как у тебя получается. Я не буду за это сердиться.
Матвей кивнул, но коробку не убрал. До ярмарки оставалось полчаса, и мы глядели в окно, не разговаривая.
Площадку устроили у старой усадьбы. Между липами стояли навесы, от кухни тянуло жареным луком, по дорожке везли тележку с рассадными кассетами. За лето солнце выжгло траву вдоль ограды, зато георгины цвели густо, крупными шапками. Матвей ещё дома отметил на схеме место обмена семенами и теперь сам повёл нас туда.
Нам выделили половину длинного стола. Отец сразу поставил коробку в тень, подальше от электрического чайника соседней участницы. Я хотела накрыть пакетики прозрачным пакетом: на открытом месте поднялся ветер.
— Прижми пустым ящиком по краю, — сказал отец. — Зачем их запаривать? У Валентины прошлый раз семена в машине мокрыми стали, она ведь тоже от чистого сердца укутала.
— У нас фасоль сухая. Мы её неделю досушивали, я каждый день переворачивал, — вступился Матвей. — Только эти пакетики открыты, мы ещё пересчитать не успели.
Он разложил конверты двумя рядами. Я увидела, что на обороте каждого нарисовано по маленькому белому бобу с чёрной точкой. Вчера не заметила: торопилась с ужином и отвечала Денису, который уточнял, где забирать ящики.
Первой к нам подошла женщина с вязаной авоськой. Хотела раннюю кустовую фасоль, спросила название. Матвей объяснил, что отец много лет оставляет свои семена, а заводского пакетика уже нет.
— Зато у неё створки легко открываются. И кусты невысокие, палки не нужны. Мы самые ранние хорошие кусты ещё летом пометили, с них отдельно собирали.
— А почему не со всех? — Женщина высыпала несколько фасолин на ладонь. — Что выросло, то и семена, у меня всю жизнь без церемоний.
Матвей посмотрел на деда. Отец сделал вид, что занят соседним ящиком, и сын ответил сам.
— Мы с пятнистых и слабых не брали. И зелёные стручки тоже не брали, они на еду были. Эти на кустах высохли, когда створки уже шуршали. Дед говорит, на семена сначала выбирают растение, а потом фасолину.
Женщина взяла два пакетика, взамен оставила свои семена укропа. Матвей написал её имя и посёлок на бумажке. Я стояла рядом и глупо гордилась, что он не забыл спросить год сбора.
Это не был конкурс. Никто не выдавал медалей, не вызывал его на сцену. Женщина просто ушла с нашей фасолью, а сын расправил один смятый конверт и передвинул табурет поближе к столу.
Через час у нас скопились бархатцы, укроп и маленький пакет овощного гороха. Мужчина в панаме предложил огромные полосатые семечки. На его бумажке было написано «тыква чудо», а в разговоре выяснилось, что летом рядом росли разные тыквы и кабачки.
Отец не стал спорить о сортах на глаз. Попросил Матвея подписать пакет «для опыта» и отложить отдельно: обещанного результата от таких семян мы не знали. Сын аккуратно вывел надпись, а мужчина обиделся, что его чудо понизили.
— У меня по двадцать килограммов были. Сосед один плод вдвоём с женой катил, сами видели.
— Мы вам верим, — ответил отец. — Только вес на этикетке я пока не гарантирую. Если у нас помельче выйдет, мы вашей жене звонить не станем.
Мужчина рассмеялся и насыпал ещё семечек. Матвей хотел досыпать ему фасоли, но дед удержал его руку: человеку уже дали столько, сколько договорились. Не надо доплачивать за то, что он перестал обижаться.
Я отвернулась к сумке. Вспомнила, как весной перенесла свой выходной, чтобы Денис съездил на рыбалку. Потом ещё раз, уже ради его срочной работы. Матвей тогда спросил, почему мы всё время ждём, когда папа освободится. Я велела ему не считать, кто сколько отдыхает. Дениса спросить ни о чём не решилась.
После полудня отец отправил меня поесть. Матвей хотел остаться у стола: возле нас остановилась школьная группа, и ребята начали расспрашивать, почему белая фасоль у всех разной формы. Я оставила им воду, показала сыну, где буду, и пошла к кухне.
За двадцать минут успела купить суп, обжечь язык и поговорить с женщиной из соседнего села. Она просила привезти нашу фасоль на весеннюю встречу. Когда я вернулась, на табурете сидел один отец. Рядом с его локтем лежала Матвеева кепка.
— Он с Денисом пошёл, к технике. Там маленький трактор показывают, разрешают за рычаги подержаться. Через полчаса обещались.
— Ты зачем его отпустил? Пап, после утра ещё полдня не прошло. Ты хоть спросил, Матвей сам хотел?
Отец отставил термос. Ему не понравился мой тон, он сразу выпрямился и начал застёгивать жилет, хотя было тепло.
— Сам пошёл. Не маленький, за руку не тащили. Денис подошёл, позвал, мальчик обрадовался. Света, ты с мужем разбирайся, но ребёнку отца совсем не отнимай.
Я хотела напомнить, кто сегодня кого оставлял дома. Уже набрала воздуха. В этот момент увидела их у павильона с садовой техникой.
Матвей сидел за рулём неподвижного мини-трактора. Денис стоял рядом, держал его куртку. Инструктор показывал педали. Сын внимательно слушал, задавал вопросы и даже рукой двигал по рычагу — увлёкся. Я остановилась за стойкой с граблями, не стала окликать.
Я злилась на него. На собственного ребёнка за то, что ему сейчас интересно рядом с Денисом. После всего утра, после билетов, после того, как отец ради нас бросил дела.
От этой злости стало нехорошо. Пришлось признать: я уже мысленно выставила Матвею счёт за помощь. Хотела, чтобы он сидел возле деда, улыбался только нам и всем своим поведением подтверждал, кого любит больше.
Сын слез с трактора и увидел меня.
— Мам, тут навесное можно менять. Маленький, а к нему щётка ещё прицепляется, дорожки чистить. Мы возле школы сколько лопатами возились, а им за час можно.
— Видела. Вы к столу вернётесь? Дед один, я ему поесть не принесла.
Денис протянул Матвею куртку, но не выпустил сразу. Наклонился к нему и сказал, что вечером даст порулить своей машиной на пустыре. Я услышала обещание, сын тоже.
— Сегодня не получится, — сказала я. — После ярмарки мы едем домой. Если вы хотите встретиться в другой день, договаривайтесь заранее со мной.
— Света, не цепляйся к словам. Я человеку предложил, а не расписание утвердил. Матвей, иди к деду, я с мамой поговорю.
Сын взял куртку и пошёл. Я дождалась, когда он отойдёт достаточно далеко, и повернулась к Денису.
— Утром ты решил, что он лишний. Сейчас позвал к трактору, на вечер наобещал. Он будет ждать у калитки, а ты потом скажешь, что не утверждал расписание?
— Мне что теперь, вообще к нему не подходить? Ты меня сразу в чудовища записала. Я девять лет с ним жил, всё хорошее за одно утро перечеркнула.
Между нами прошла пожилая пара с длинным саженцем. Пришлось расступиться. Денис подхватил верхушку, чтобы она не ударила меня по лицу, и я машинально поблагодарила. Мы ещё умели быть вежливыми друг с другом посреди самой гадкой ссоры.
— Я хорошее помню. Поэтому ему сейчас и больно. Если бы ты был посторонний мужик, мы бы мимо прошли и забыли.
— Я хочу своего ребёнка, это преступление? Мы с тобой об этом сколько говорили. У тебя всегда причины: работа, школа, деньги, сейчас не время. А Жанна хочет семью.
Он сказал это без крика. Даже облегчённо: наконец добрался до обвинения, которое считал убедительным. Я вспомнила наши разговоры — обследования, мои страхи, его уверенность, что всё как-нибудь получится. Рожать второго ребёнка только ради удержания мужа я не собиралась. Но Матвея в этих разговорах никто не спрашивал и ничего ему не обещал.
— Ты можешь уйти от меня. Можешь родить детей с Жанной. Только объясни, зачем было Матвею говорить про отдельную поездку, если ты его билет уже отдал ей?
— Потому что он бы обиделся. Я хотел потом спокойно с ним поговорить, а ты устроила разборку на всю улицу. Он теперь на меня смотрит, словно я ему враг.
Я достала телефон и показала вчерашнюю переписку. Сын вчера сидел рядом, пока я отправляла фотографию его конвертов. Ещё напомнил: напиши, что всё готово. Ответ Дениса до сих пор был у меня на экране: «Отлично, завтра возьмём лучшие места».
— Это после звонка Тамаре было? — спросила я. — Ты сначала отменил ему поездку, а потом написал про лучшие места?
Денис отвёл телефон моей рукой в сторону. Ответа не понадобилось. Я убрала аппарат, хотя ещё минуту назад хотела прочитать сообщение вслух перед всеми.
— Скажи ему правду. Без меня, которая всё накрутила. И без новых обещаний, пока не решил, собираешься ли их выполнять.
Он ушёл в сторону кухни. Я осталась у стойки с граблями, чувствуя себя нелепо: приехала помогать сыну на ярмарке, а опять караулю мужа и заставляю его быть приличным.
К нашему столу я вернулась с остывшей порцией супа. Матвей складывал пустые ящики. По одному его плечу я поняла, что он плакал: оно время от времени дёргалось, хотя лицо он уже вытер.
Отец стоял рядом и убеждал, что из-за такой ерунды не расстраиваются.
— Ты уже большой. Мать вон переживает, ещё ты ей добавляешь. Давай заканчивай, люди ходят.
— Папа, пусть поплачет. Он никому ничего не добавляет. И люди здесь не для того, чтобы смотреть, как у нас ребёнок держится.
Отец обиженно отошёл к соседнему столу. Я присела возле сына. Не обняла сразу: он не любил, когда его обнимают перед незнакомыми. Подвинула воду и спросила, хочет ли отойти за павильон.
Матвей покачал головой. Разгладил ладонью крышку пустой коробки, потом поднял глаза.
— Он сказал, что ты сердишься и поэтому мы пока вместе никуда не будем ходить. Я к трактору не должен был идти, да? Я вам всем поездку испортил.
Я просидела несколько секунд с открытым ртом. Денис успел поговорить с ним, пока я покупала суп. Правду он выбрал прежнюю, удобную.
— Ты ничего не испортил. К трактору идти можно было. Я сержусь на Дениса, это правда, но ты не обязан сердиться вместе со мной. За утреннее отвечают взрослые, не ты.
— Тогда почему он меня не взял? Я же ему ничего не сделал. Я даже деньги на вход сам накопил, ему не надо было платить.
Я не знала, что ответить, не ранив сына ещё сильнее. Сказала, что Денис поступил плохо и причину должен назвать сам. Матвей отвернулся. Мой правильный ответ ему не помог.
Я посидела рядом. Соседняя участница молча передвинула к нам свою стойку, заслонив часть стола от прохода, и продолжила торговаться с покупателем. Я кивнула ей. Она ответила кивком и не стала ни о чём спрашивать.
Отец вернулся с пирожком. Положил его перед Матвеем и помолчал, глядя на крышку коробки.
— Я тебе зря про людей сказал. Плачь, если хочется. Только поесть всё-таки надо, иначе на обратной дороге живот заболит и вся честь опять достанется автобусу.
— Не хочу я уже плакать. Ты садись, дед, у тебя колено болит. Я сейчас пойду умоюсь, мама проводит.
В туалете возле раковины сын долго мыл руки, хотя они были чистые. Я ждала у двери. Потом он вышел, поправил воротник и попросил пока никому не рассказывать про утро. Даже бабушке: она начнёт звонить ему каждый час.
Я согласилась. Мы пошли обратно мимо палатки с луковичными. Продавец громко обещал огромные цветы, покупатели толкались, кто-то тащил коробку поперёк дорожки. Мир совершенно не собирался останавливаться из-за того, что Денис больше не хотел быть папой.
У стола Матвей допил воду и разложил оставшиеся конверты. К нему подошли двое ребят из школьной группы, вернулись за фасолью для учительницы. Сын дал им по пакетику, потом сам позвал меня: надо было записать адрес, куда весной сообщить, как всё взойдёт.
Я писала под его диктовку и старалась не торопить. Пока мы заполняли бумажку, отец отвернул край нашего ящика. Под конвертами лежал запас фасоли в полотняном мешочке, а рядом оказался пакет с только что полученными семенами. Бумага у него отсырела: соседка принесла из машины после прохладной ночи.
— Эти дома отдельно раскладываем, — сказал отец. — В общий запас пока не ссыпай. Досушим в комнате, где воздух ходит, и проверим. Сомнительное на обмен людям не отдадим.
— На батарею можно? У нас на кухне уже включена. Быстрее будет, я к понедельнику хотел все подписать.
Отец запретил горячую батарею. Велел рассыпать тонким слоем на бумаге, без духовки и без спешки. Когда хорошо высохнут — в подписанные конверты, а конверты в закрытую коробку в сухом прохладном месте. Матвей записал на пакете «сушить отдельно» и убрал его сверху, чтобы дома не забыть.
Я собралась выбросить три сморщенные фасолины из запасного мешочка, но сын забрал их: хотел попробовать прорастить отдельно, просто посмотреть. Отец разрешил опыт, напомнив, что результат одного такого опыта ничего не скажет про все наши семена. Для проверки хорошей партии весной выберем несколько обычных, без нарочного отбора самых красивых.
В этих мелочах сыну опять стало интересно. Он перестал поглядывать туда, где ушёл Денис. Я знала, что ненадолго, но хваталась за эти двадцать спокойных минут.
Перед отъездом Михалыч обнаружил, что купил садовую фигуру гнома выше своего складного стула. В багажный отсек фигура не помещалась стоя, а класть гнома он не позволял — краска свежая.
— Тогда пусть ваш знакомый оплатит место, — сказала Тамара Сергеевна. — У нас два пассажира в одну клетку списка не влезают. Фамилия у него имеется?
— Он пустотелый, Тамара. Я в него пакеты положил, у меня теперь экономия пространства. С точки зрения хозяйства это чемодан.
Водитель заглянул гному под колпак, достал пакет с луковицами и сообщил, что чемодан придётся уложить. Михалыч снял куртку и долго подстилал её под гипсовую спину. Матвей помог пристроить ноги, чтобы не задевали ящик. Когда багажник закрыли, сын сказал мне, что домой уезжаем не только мы, но и «один гражданин лёжа».
Я засмеялась слишком громко. Матвей смутился, однако от меня не отошёл.
Денис появился за десять минут до отправления. Жанна шла позади с двумя стаканами кофе. Я складывала стол, отец придерживал ножки. Сын сам подошёл к Денису, остановился на расстоянии вытянутой руки.
— Ты можешь сейчас сказать, когда мы поедем вдвоём? Ты утром обещал в другой день. Мне надо знать, ждать или нет.
— Матвей, ну не перед автобусом же. Мы с мамой сначала всё решим, потом созвонимся. Я тебе ничего плохого не сделал, чтобы ты со мной как на допросе.
Я выпрямилась, но отец удержал стол, не давая мне его бросить. Сказал тихо, что сын ещё не закончил.
— Мама сказала, с тобой можно разговаривать. Она не запрещала к трактору, я у неё спросил. Значит, это ты пока не хочешь?
Денис посмотрел на меня. Я не подсказала ответ. Жанна приблизилась, протянула ему стакан и предложила пойти в автобус, там удобнее. Матвей остался стоять.
— Я не знаю, когда получится, — сказал Денис наконец. — У меня сейчас многое меняется. Ты же понимаешь, я не могу всё время вокруг тебя планы строить.
Сын кивнул. Запихнул ладони в карманы и несколько раз переступил с пятки на носок.
— Тогда не говори, что мама не разрешает. И про машину сегодня ты тоже просто сказал? Я уже деду хотел рассказать.
Денис начал объяснять, что надо учитывать обстоятельства. Матвей не дослушал, пошёл к автобусу. Жанна всунула второй стакан Денису в руку и поднялась по ступенькам следом. Она не торжествовала. Ей тоже пришлось стоять и слушать, сколько могут стоить случайно брошенные обещания.
Я закончила складывать стол. Отец поднял его за середину, понёс к багажнику. На обратную дорогу сын сел с ним. Я не попросила пересесть ко мне.
Из автобуса я написала Денису, когда он может забрать оставшиеся вещи. Матвей в этот день будет в школе. Денис ответил почти сразу: я всё усложняю, ребёнок привыкнет. Сообщение я перечитала дважды, потом убрала телефон. Сын не должен был его увидеть.
Домой вернулись уже в сумерках. Отец хотел помочь донести всё до кухни, но Матвей отправил его отдыхать. Сам принёс ящики, снял ветровку и остановился у калитки, где утром висел её рукав.
— Мам, ты её постираешь? Она чистая, я знаю. Всё равно постирай, пожалуйста.
Я забрала куртку. Сын пошёл кормить собаку, а я отнесла ветровку в ванную и пустила воду.
В понедельник Матвей пошёл в школу, а я осталась дома принимать Дениса. Он приехал за одеждой и инструментами. Я вынесла его вещи на веранду, но проверять коробки до последней отвёртки не стала: некоторые инструменты покупали вместе, потом разберёмся.
Денис обошёл дом со стороны сада и остановился возле недоделанной сушильной рамки. Они с Матвеем начали её в августе. Деревянная рама с сеткой должна была стоять на веранде, чтобы семена можно было раскладывать тонким слоем и переставлять, не рассыпая по всей кухне. Вместо сетки пока висел один прибитый угол, возле ножки торчали два длинных самореза.
— Это я потом закончу. Тут на час работы, даже меньше. Матвею скажи, чтобы пока не трогал, занозы наберёт.
— Сам скажи, когда действительно соберёшься. Он уже спрашивал про эту рамку три раза. Я четвёртый передавать не буду.
Денис поднял с земли обрезок рейки, бросил к остальным. Ему не нравилось, что в собственном бывшем дворе приходится спрашивать, когда можно прийти. Мне не нравилось, что я всё ещё знаю, где он будет искать вторую перчатку.
Мы договорились о деньгах за общие расходы и о том, что вечером он не звонит сыну без предупреждения. Матвей ложится рано. Говорить о разводе я предложила отдельно, в другой день, без ребёнка. Денис кивнул, потом спросил, не собираюсь ли я отдать Матвея его родному отцу на каникулы, «раз уж теперь все роли пересматриваем».
Я вынесла последнюю коробку к машине и открыла калитку. Разговор закончился.
После школы сын проверил рамку. Ничего не сказал. Наши семена он разложил на широких подносах, заранее подписав листы бумаги. Горох положил отдельно от фасоли, влажный пакет с ярмарки раскрыл и высыпал содержимое тонким слоем. Работу сделал без меня, даже место выбрал удачное — на сухой веранде, где можно приоткрыть окно, не устраивая сквозняк по всему дому.
Отец пришёл вечером. Увидел рамку, пощупал дерево и сразу предложил доделать. Матвей отказался.
— Я умею сетку натянуть, — сказал дед. — У нас с тобой в прошлом году стеллажи для рассады какие вышли. Тут и думать нечего, шуруповёрт принесу.
— Я знаю, что ты умеешь. Мы с ним начинали, дед. Можно пока оставим? Мне подносов хватает.
Отец посмотрел на меня. Я пожала плечами: оставим. Очень трудно оказалось просто пройти мимо недоделанной вещи, если ты взрослый, умеешь и хочешь немедленно помочь.
За ужином Матвей ел молча. Потом спросил, хороший ли был Денис раньше или только притворялся. Я отложила вилку. Хотелось сказать, что раньше я тоже ничего не понимала, но сын спрашивал не о нашем браке.
— Он тебя любил. Я видела, как он с тобой возился, когда никто не смотрел. Почему теперь поступает иначе, я не знаю. Тебе не надо переделывать все свои воспоминания из-за того, что мы расстаёмся.
— А если он опять захочет со мной куда-нибудь пойти, мне можно? Ты потом не будешь ходить с лицом, как сегодня дед, когда я рамку не дал чинить?
Я засмеялась, хотя вопрос был невесёлый. Отец изобразил за столом такое возмущение, что Матвей тоже улыбнулся. Потом я ответила серьёзно: можно обсуждать встречи, но не внезапные поездки и не там, где его будут оскорблять. Я хочу знать, где он находится, с кем и когда вернётся. Как знала до всей этой истории.
Сын не стал спорить. Ему требовалось разрешение скучать, а я несколько дней выдавала инструкции, как правильно пережить обиду.
К середине недели он снова начал таскать домой друзей. Они рассматривали семена с ярмарки, спорили о тыкве, обещанной по двадцать килограммов, и решили оставить под опыт отдельный угол огорода. Отец напомнил, что название «чудо» не даёт права занять половину его участка. Ребята пообещали половину не занимать и тут же начали торговаться за треть.
Жанна мне не звонила. Денис забрал оставшиеся вещи, несколько раз спрашивал про Матвея. Я отвечала коротко, без фотографий спящего ребёнка и без рассказов, как сыну плохо. Не хотела вызывать его на жалость. Но и утверждать, что у нас всё прекрасно, не собиралась.
В пятницу Матвей сам попросил мой телефон: его аппарат разрядился. Ушёл с ним на веранду. Я слышала начало разговора и заставила себя не подходить к двери.
Он звал Дениса доделать рамку. Назвал воскресенье, десять утра. Объяснил, какая сетка осталась, где лежат рейки. Потом замолчал, слушая ответ.
Мне хотелось отобрать телефон. Сказать, что не надо выпрашивать, что дед давно бы всё закончил. Даже мысль мелькнула: специально теперь болтаться возле калитки, чтобы Денис видел, как мало мы в нём нуждаемся.
Матвей вернулся и поставил телефон на зарядку.
— Он сказал, попробует. Я попросил до завтра ответить точно, потому что в воскресенье к Вовке после обеда пойду. Если не ответит, сам доделаю, только ты сетку подержишь.
— Подержу. И за перчатками напомни, края острые. Я в субботу работаю до двух, потом вместе посмотрим, что нужно.
Вечером я позвонила отцу. Он долго молчал после моего рассказа, потом сказал, что к мальчику такого человека больше бы не подпускал. Я ответила, что понимаю. Сама утром у калитки решила ровно это.
— А теперь думаешь, исправится? — спросил отец. — Свет, он не нечаянно чашку уронил. Он ребёнка на женщину променял.
— Я не жду, что он исправится за воскресенье. Матвей хочет закончить с ним рамку. Я могу быть рядом и остановить разговор, если снова начнётся про лишних детей. Запретить ему скучать у меня всё равно не получится.
Отец не согласился. Сказал, что зайдёт после обеда, проверить, как всё прошло. Я не стала его убеждать. Мне самой было страшно снова увидеть сына у окна в ожидании машины.
В субботу Денис подтвердил время. В воскресенье без пяти десять Матвей вынес во двор удлинитель и перчатки. Я мыла посуду и считала минуты, хотя обещала себе не считать.
Машина остановилась у дома в десять. Денис вошёл с шуруповёртом и новой сеткой. Жанны с ним не было. Он поздоровался со мной, спросил, где работать. Я показала на веранду.
— До часу, — сказал Матвей. — Потом я ухожу. Давай сначала эти саморезы выкрутим, я за них уже два раза зацепился.
Денис присел возле рамки. Сын встал рядом, подал нужную насадку. Они заговорили о дереве, о том, куда лучше поставить ножки. Я отошла к дому, оставив дверь открытой.
Через несколько минут услышала привычное:
— Пап, держи здесь, сетка уходит. Нет, ближе ко мне, я отсюда прикручу.
Я остановилась на ступеньке. Денис ответил, что держит. Шуруповёрт коротко загудел, потом ещё раз.
К часу рамка стояла на ножках. Матвей провёл ладонью по краям, проверил, не цепляются ли они, и попросил меня посмотреть. Я посмотрела. Сказала, что получилось удобно.
Денис собрал инструмент, задержался возле калитки. Сын уже вытаскивал велосипед из сарая.
— На следующей неделе можем ещё что-нибудь придумать. Ты звони, если захочешь, я свободное время найду.
Матвей поставил ногу на педаль, но не поехал.
— Ты сам позвони, если решишь. Только сначала реши, ладно? А то я потом весь день жду.
Денис кивнул и вышел. Следом выехал сын, повернул к мосту. Я заперла калитку и занесла подносы с фасолью на веранду. Рамкой мы с Матвеем пользоваться будем. Мужа домой я не звала.
Короче, мама нашла мне жену получше! — заявил жених за день до свадьбы, а я только усмехнулась