Холодильник привезли в субботу к обеду, и я сама перевела деньги – у Захара на карте не хватило двух тысяч, а грузчики ждать не стали. Я стояла в коридоре у Нины Тихоновны, держала телефон в руке и смотрела, как на экране появляется ‘перевод выполнен’. Захар в это время помогал грузчикам распаковывать холодильник.
Старый холодильник, который стоял у Нины Тихоновны с девяносто восьмого года, вынесли на площадку. Он был тяжёлый, белый. Нина Тихоновна стояла в дверях кухни и смотрела, как его тащат. Потом посмотрела на грузчиков.
– Морозилка-то у нового меньше.
Захар промолчал. Он вообще в тот день был какой-то притихший, хотя обычно после покупки чего-то большого ходит довольный, шутит, строит планы. А тут – молчал.
Когда холодильник установили, мы разулись, и Нина Тихоновна позвала нас на кухню. Мы посидели на кухне. Новый холодильник гудел ровно, почти неслышно. Я смотрела на Нину Тихоновну. Она была в сером халате.
– Ну, спасибо, – она встала. – Хоть холодильник теперь нормальный.
– Мама. – Захар смотрел в сторону. – Если что-то ещё надо, скажи.
Она посмотрела на него и ничего не сказала.
Мы поехали домой. По дороге Захар нарушил молчание:
– Она давно просила. Я всё тянул.
Я кивнула. Я знала, что она просила. Она просила с прошлой зимы, когда старый начал течь. Но тогда мы отдали почти всё за ремонт в квартире Ксении – нашей дочери. Она замужем, живёт в другом городе, и когда они с мужем взяли квартиру, мы помогли с ремонтом. Не могли не помочь. Она наша дочь.
Дома Захар снял ботинки и сразу пошёл в душ. А я села на кухне и открыла приложение банка. На карте осталось меньше десяти тысяч. До зарплаты – две недели. Я закрыла приложение и стала готовить ужин. Наш холодильник – старый, купленный лет десять назад – гудел громко, с перебоями. Я подумала, что и нам скоро понадобится новый. Но об этом я не сказала.
Утром в воскресенье телефон зазвонил в половине девятого. Я как раз сидела на кухне. Снег ещё не сошёл, во дворе было сыро. На экране было ‘Нина Тихоновна’. Я взяла трубку.
– Инна, здравствуй. Захар дома?
– Дома. Спит ещё.
– Разбуди, пожалуйста. Дело есть.
Обычно в таких случаях я спрашивала: ‘А что случилось?’ И Нина Тихоновна рассказывала. Подробно, с отступлениями, с жалобами на соседей или на цены. А потом я передавала Захару, и мы решали, что делать. Так было годами. Я знала все её просьбы заранее, знала, сколько это будет стоить, и прикидывала, из чего выкроить. Я была как переводчик, как бухгалтер. Только это была не работа. Это была семья.
В этот раз я не спросила.
– Хорошо, я передам. Он заедет.
В трубке стало тихо. Потом в трубке раздалось:
– Ну, пусть заедет.
И положила трубку.
Я посидела ещё немного. Потом пошла в спальню и разбудила Захара.
– Мама звонила. Просила заехать.
Он сел на кровати, потёр лицо ладонью.
– Что там?
– Не знаю. Не спросила.
Он посмотрел на меня – сонно, непонимающе. Потом встал и пошёл умываться. Я слышала, как в ванной шумит вода. Я стояла в дверях спальни и смотрела на его спину. Он работал печатником в типографии, двадцать лет уже. Каждое утро уходил в шесть, возвращался в семь.
Захар уехал к матери после завтрака. Я осталась дома. В квартире было тихо. Я достала тетрадь, где мы записываем расходы, и стала считать. Тетрадь была обычная, в клетку. Мы давно записывали в неё расходы. Тогда считали каждую копейку. Сейчас считали реже, но всё равно – раз в месяц садились и подводили итог.
Получалось нехорошо. Если покупать что-то крупное, то на отпуск не останется. Если не одно, а несколько – придётся занимать. А если всё сразу – мы не вытянем.
Я закрыла тетрадь и пошла в библиотеку. У нас в воскресенье был сокращённый день, но я всё равно пошла – надо было разобрать новые поступления. В библиотеке пахло бумагой и пылью, как всегда. Я расставила книги по полкам, потом села за каталог. Работа не шла. Я всё думала, что сейчас говорит Захар и что отвечает Нина Тихоновна.
Я проработала до пяти. Домой вернулась пешком – автобус ждать не хотелось. На улице было сыро, снег таял, под ногами хлюпало. Я шла и думала: а что, если он сейчас согласится на всё? Что, если он скажет: ‘Мама, конечно, мы всё купим’? И что тогда? Я представила, как мы остаёмся без денег. Как я снова иду занимать у сестры. Как Захар говорит: ‘Ничего, как-нибудь выкрутимся’. Он всегда так говорит.
Он вернулся уже вечером, около восьми. Я услышала, как в прихожей хлопнула дверь, потом шаги. Он снял ботинки, вошёл на кухню и сел за стол, не сняв куртки.
– Ты чего?
Он молчал. Потом достал из кармана сложенный вчетверо листок – обычный, из школьной тетради, в клетку. Развернул его и положил передо мной.
– На.
Я взяла листок. Почерк у Нины Тихоновны был крупный, неровный. Она писала, сильно нажимая на ручку, так что на обратной стороне листка проступали бугры. Список был длинный. Я читала и не верила.
‘1. Стиральная машина – старая подтекает, соседи жаловались.
2. Микроволновка – сгорела на прошлой неделе.
3. Матрас – пружины вылезли, спать невозможно.
4. Долг за капремонт – накопился.
5. Телефон – старый не заряжается.
6. Матвею на дорогу – хочет приехать, а денег нет’.
Я подняла глаза на Захара.
– Это она тебе дала?
– Дала. Я думал, она про чайник. Или про утюг. А там вон что.
Он снял куртку и повесил её на спинку стула. Потом сел напротив. Я смотрела на него.
– И что ты сказал?
– А что я мог сказать? Я сказал, что подумаю.
– А она?
– Она сказала, что ждать не может. Что если не сейчас, то потом будет поздно.
Я положила листок на стол. В кухне горела только настольная лампа – люстру мы не включаем, экономим. Свет падал на листок, и я видела каждую букву. Нина Тихоновна писала старательно, выводя каждую цифру. Она готовилась. Она знала, что скажет.
– Захар, – позвала я. – Ты помнишь, когда мы покупали стиральную машину ей?
Он посмотрел на меня.
– Ты про что?
– Мы купили ей стиральную машину три года назад. Я помню, потому что мы тогда взяли в долг у моей сестры. Ты сам её выбирал. Ты ещё говорил, что она хорошая, что прослужит долго.
Он молчал. Я видела, как он вспоминает.
– Она работает. – Я не отводила глаз. – Я видела её в прошлом месяце. Она работает.
Захар встал и вышел из кухни. Я слышала, как он ходит по комнате – туда-сюда, туда-сюда. Потом он вернулся.
– Ты думаешь, она просит стиральную для Матвея?
– Я не знаю. Я просто говорю, что старая работает.
Он сел обратно. Лицо у него было усталое, и я вдруг поняла, что он не злится на мать. Он вообще не злится. Он просто не знает, что делать.
– Она никогда не просила у Матвея. – Он говорил тихо. – Никогда. Он на вахте, ему трудно.
– А тебе легко?
Он не ответил.
– Захар, я не буду больше решать за тебя. Это твоя мать. Ты решай.
Он посмотрел на меня. Я не увидела ни обиды, ни злости. Он испугался.
– Ты серьёзно?
– Серьёзно. Я устала считать и решать. Я двадцать лет считаю и решаю. Ты взрослый человек. Ты её сын. Вот и решай.
Он встал и ушёл в спальню. Я осталась на кухне. На столе лежал листок в клетку. Я смотрела на него и думала: вот, я первый раз не спросила, и что из этого вышло. Из этого вышла бумажка, на которой шесть пунктов. И мой муж, который не знает, как сказать ‘нет’ своей матери.
Я сидела долго. Потом встала, убрала листок в ящик – в тот, где лежат документы, квитанции, тетради. И пошла спать.
Захар лежал, отвернувшись к стене. Я легла рядом. Мы не разговаривали.
На следующий день Захар взял отгул и уехал к матери прямо с утра. Я не спрашивала, что он скажет. Я попросила:
– Позвони, как приедешь.
Он кивнул и ушёл. Я слышала, как в прихожей закрылась дверь.
В библиотеке было много народу – пришли школьники за книгами по программе, потом женщина долго искала рецепты для мультиварки, потом старик спрашивал газеты за прошлый год.
Я отвечала, искала, записывала. А в голове было одно: что он там скажет?
Он вернулся к вечеру. Я была дома, готовила ужин. Он вошёл, снял ботинки, прошёл на кухню. Я посмотрела на него.
– Ну?
Он сел за стол. Помолчал.
– Я сказал, что стиральную и матрас купим. Остальное – потом.
– А она?
– Обиделась. Сказала, что я её не жалею. Что она нас растила, а теперь мы её считаем.
Я ничего не сказала. Я знала, что она это скажет. Она всегда так говорила, когда что-то было не по её.
– Я сказал, что микроволновку купим в следующем месяце. И телефон. А капремонт – пусть подождёт.
– А Матвей?
Он посмотрел на меня.
– Я сказал, что Матвею пусть она сама звонит. Я не буду за него платить.
Я кивнула.
– Она что?
– Заплакала.
Он проговорил это тихо, и я поняла, что ему было тяжело. Он никогда не видел, как мать плачет. Или видел, но давно.
– Захар. – Я коснулась его руки. – Ты сделал правильно.
– Не знаю. – Он пожал плечами. – Может, и нет.
Он встал и пошёл в душ. Я осталась на кухне. Потом подумала: он сказал ‘нет’. Впервые.
Через два дня я поехала к Нине Тихоновне сама. Захар не знал – я не сказала. Автобус шёл долго, с остановками. Я сидела у окна и смотрела на улицы – серые, мокрые, с остатками снега на газонах.
Она открыла дверь и удивилась.
– Ты чего?
– Да вот, решила проведать.
Она пустила меня. Я разулась, прошла на кухню. На кухне было чисто, новый холодильник стоял на месте старого. Мы сели за стол.
– Захар говорил, что вы с ним разговаривали, – она села напротив.
– Говорил.
– Он на меня обиделся.
– Не обиделся. Он просто не знает, как быть.
Она посмотрела на меня внимательно.
– Ты думаешь, я прошу лишнего?
– Я так не думаю.
– А как ты думаешь?
Я помолчала.
– Я думаю, что вы его жалеете. И Матвея жалеете. А Захар – он не жалуется. Он просто делает.
Она отвернулась.
– Матвей на вахте. У него там семья. Ему трудно.
– А Захару легко?
– Захар здоровый. Он может.
– Он не может, Нина Тихоновна. Он не может всё. У нас тоже есть расходы. У нас дочь. И деньги у нас не бесконечные. Мы не отказываем, но мы не можем всё.
Она долго молчала.
– Я не хочу быть обузой.
– Вы не обуза. Но вы и не одна на свете. Есть Матвей. Есть Захар. Они оба ваши сыновья.
– Матвей далеко.
– Это не значит, что его нет.
Она встала и начала убирать со стола. Я видела, что ей тяжело. Но я не стала её жалеть. Я просто сидела и смотрела, как она складывает чашки.
– Я позвоню Матвею. – Она посмотрела в окно.
– Позвоните.
– Пусть он тоже.
– Пусть.
Я обулась и ушла через полчаса. Она не проводила меня до двери. Я вышла на лестничную площадку и постояла немного. Потом пошла вниз.
Дома Захар спросил, где я была.
– У твоей матери.
Он удивился.
– Зачем?
– Просто проведала.
– И что?
– Ничего. Поговорили.
Он смотрел на меня, ждал. Я не стала рассказывать. Это было не для него.
Через неделю Нина Тихоновна позвонила сама. Захар взял трубку, слушал.
– Хорошо, мама. Я понял.
Потом положил трубку.
– Она сказала, что поговорила с Матвеем. Он обещал прислать денег.
– Пришлёт?
– Не знаю. Может, и нет.
Я кивнула.
– А стиральная машина?
– Она сказала, что подумает. Может, старая ещё поработает.
Я посмотрела на него.
– Это ты ей сказал?
– Нет. Она сама.
Мы помолчали. На улице шёл снег – мелкий, мокрый, последний в этом году. Я подумала, что ничего не изменилось. Нина Тихоновна всё так же будет просить. Захар всё так же будет давать. Матвей всё так же будет далеко. И я всё так же буду считать.
Только Захар впервые сам сказал ‘нет’. Не мне. Матери.
Я часто думаю об этом. О том, как мы живём. О том, как я двадцать лет была между Захаром и его матерью. Выслушивала её просьбы и решала, что можно, а что нет. Говорила ‘да’ или ‘нет’ – и это было моё ‘да’ и ‘нет’, а не его. А он просто передавал мне трубку.
А теперь я перестала. И оказалось, что он тоже может. Может сказать ‘нет’. Может сказать ‘потом’. Может выдержать слёзы. Может прийти домой усталый и не злой.
Я не знаю, правильно ли мы поступили. Может, надо было сразу купить всё и не считать. Может, наоборот – надо было отказывать жёстче. Но пока я спрашивала за него, он не спрашивал сам. А когда перестала – он спросил. И ответ ему не понравился. Но это был его ответ.
Я подам на развод, не хочу больше платить за твою маму