Утром в Светлоречье пахло мокрыми яблоками, дымом от соседской бани и той самой сентябрьской сыростью, после которой даже калитка начинает открываться с характером.
Я как раз снимала с верёвки полотенца, когда Антон вышел на крыльцо с телефоном в руке. Лицо у него было такое, словно ему только что сообщили о чрезвычайном положении районного масштаба.
— У мамы опять течёт крыша. Над кухней уже таз стоит, в прихожей мокрое пятно. Всё, хватит. Она переезжает в твою квартиру в городе, а ты пока поживёшь здесь или у своего папы.
Я сначала даже не поняла, что именно он сейчас распределил: мою квартиру, мою жизнь или погоду на ближайшие месяцы.
— Подожди. В какую именно квартиру она переезжает?
— В твою, Даша. Не начинай. Она одна, ей тяжело, а ты там всё равно бываешь два раза в неделю. Поживёшь у отца, не развалишься.
Антон произнёс это спокойным хозяйским голосом человека, который только что переставил табуретку из кухни в сарай. Только табуреткой была я, а сараем — папин дом на другом конце Светлоречья.
— Может, сначала посмотрим, что у неё с крышей? — спросила я. — Вчера дождь был сильный. Водосток мог забиться листьями, вода иногда идёт по карнизу и кажется, что течёт полкрыши.
Он поморщился.
— Пустоголовая истеричка, освободи свою квартиру моей матери. Мне сейчас не нужны твои советы про листья. Маме нужен нормальный дом, а не твои эксперименты.
Вот на слове «истеричка» я почему-то сразу успокоилась.
Есть у меня такая особенность: пока человек говорит нормально, я могу спорить, доказывать, объяснять. А когда меня начинают оскорблять, внутри словно щёлкает выключатель. Все лишние слова пропадают.
— Хорошо, — сказала я. — Ключи отдам сегодня.
Антон даже растерялся.
— Вот и отлично. Наконец-то можно с тобой разговаривать по-человечески.
Я посмотрела на него и подумала, что по-человечески мы, похоже, только что закончили.
Квартира была моя. Обычная однушка в райцентре, купленная ещё до свадьбы. Никаких золотых стен, дизайнерских люстр и прочих причин, из-за которых родственники внезапно начинают интересоваться семейным правом. Просто чистая квартира рядом с моей работой: кухня, комната, балкон и старенький холодильник, который гудел по ночам так уверенно, словно охранял подъезд.
После свадьбы мы с Антоном почти всё время жили в Светлоречье, в доме его бабушки. Мне нравилась деревня, ему — простор и гараж. А квартира оставалась моей городской точкой: иногда я ночевала там после поздней смены, иногда приезжала по делам.
К обеду я собрала сумку, доехала до райцентра, забрала документы, одежду и несколько вещей, которые не хотела оставлять. Ключи положила на кухонный стол.
Антон приехал следом с Галиной Петровной.
Свекровь вошла осторожно, вытерла ноги о коврик и сразу посмотрела на меня подозрительно.
— А чего ты всё собрала? Я думала, пока дождливый месяц переживу, а потом домой вернусь. Антон сказал, ты сама предложила.
Я медленно повернулась к мужу.
Он мгновенно заинтересовался выключателем в коридоре.
— Не совсем сама, — ответила я. — Но раз уж решили, живите спокойно.
— Кто «решили»? — Галина Петровна нахмурилась. — Я сказала, что у меня в кухне капает. Я не говорила, что хочу бросить дом и сидеть в городе до весны.
Антон вздохнул так тяжело, словно вокруг него собрались две исключительно трудные женщины.
— Мам, ну началось. У тебя крыша течёт, скоро морозы. Здесь тепло, магазин рядом, поликлиника. Чего тебе ещё надо?
— Чтобы меня хотя бы спросили, — отрезала она.
Я промолчала. Впервые за весь день мне стало даже немного смешно. Муж сумел за одно утро выселить меня из моей квартиры и переселить туда человека, который переезжать не собирался. Эффективность впечатляла.
Вечером я пришла к папе.
Михаил Сергеевич жил один в небольшом доме у старой водонапорной башни. После маминой смерти он не захотел переезжать ко мне и говорил, что в городе у него «слишком много соседей на квадратный метр».
Я вошла с сумкой. Папа сидел на кухне, чистил яблоки для сушилки и слушал радио.
Он посмотрел сначала на меня, потом на сумку.
— Мужа выгнала или себя?
— Пока себя.
— Интересный семейный метод. Обычно начинают с менее ценного имущества.
Я села напротив и рассказала всё: про крышу, квартиру, Галину Петровну и «пустоголовую истеричку».
Папа дочистил яблоко, положил ломтики на поддон и только потом спросил:
— А крышу кто-нибудь видел?
— Антон говорит, течёт сильно.
— Я не спрашивал, что Антон говорит. Я спрашивал, кто видел крышу.
Я задумалась.
Галина Петровна видела пятно на потолке. Антон видел фотографию таза. Я видела только его решительность.
Папа хмыкнул.
— Завтра утром пойдём к Галине. На мокрую крышу лезть никто не будет. Сначала чердак посмотрим. В сентябре после сильного дождя это первое дело: откуда вода реально пришла, а не где на потолке пятно появилось. Она по стропилам иногда метр-два проходит и капает совсем не там, где дырка.
— Пап, я не хочу устраивать семейную комиссию.
— А мы и не комиссия. Комиссия приходит с папкой. Я приду с фонариком.
На следующее утро дождя не было. Небо висело низко, двор Галины Петровны блестел после ночной сырости.
Она встретила нас в халате и резиновых сапогах.
— Даша, ты чего пришла? Я Антону уже сказала, что квартира мне не нужна. Он надулся и уехал.
Папа поднял руку.
— Мы к крыше. Семейные переговоры потом. Показывайте таз.
В кухне действительно стоял эмалированный таз. На потолке темнело пятно размером с блюдце.
Папа полез не на крышу, а на чердак. Я поднялась следом. Там пахло сухими досками, пылью и прошлогодними травами, которые Галина Петровна развесила под стропилами.
Михаил Сергеевич посветил фонариком вдоль досок.
— Вот. Видишь тёмную дорожку? Вода пришла отсюда, а капнула вон там. Значит, потолок нам врёт сантиметров на восемьдесят.
— Потолок у меня никогда не врал, — возмутилась снизу свекровь. — Тридцать лет живём.
— Значит, сегодня первый раз. Поздравляю с новым опытом.
Через полчаса выяснилось, что никакой катастрофы нет. У края крыши набилась мокрая листва, водосточный жёлоб был забит почти полностью, а возле одного примыкания вода пошла под край покрытия.
Папа даже не полез наверх сразу.
— Сырым по мокрой крыше не ходим, — сказал он. — Особенно если дома ждёт семья, которая потом будет делить квартиру. Подождём, пока подсохнет. А жёлоб снизу насколько достанем — прочистим сейчас.
Галина Петровна принесла старую стремянку. Папа посмотрел на неё и покачал головой.
— Эта лестница ещё Брежнева видела. На ней только бельё сушить.
— Она хорошая.
— Конечно. Особенно если задача — быстро познакомиться с травматологом.
Пришлось взять соседскую устойчивую лестницу. Мы вычистили из доступной части жёлоба мокрые листья, проверили, куда уходит вода из трубы, и отвели конец водостока подальше от фундамента. Папа объяснял без лекций, между делом: осенью жёлоба лучше смотреть после листопада и сильных дождей, а следы влаги на чердаке проверять сразу, пока видно свежую дорожку. Мокрую древесину закрывать плёнкой изнутри бессмысленно — сначала надо убрать причину и дать всему просохнуть.
К полудню крыша подсохла. Папа поднялся наверх со страховкой, поправил край покрытия и герметизацию у примыкания. Работа заняла меньше часа.
Галина Петровна стояла во дворе, задрав голову.
— И всё?
— Нет, — ответил папа. — Теперь самое сложное.
Галина Петровна прищурилась, ожидая продолжения. Папа выдержал паузу ровно настолько, чтобы она успела насторожиться.
— Позвонить сыну и сообщить, что его великая операция по переселению населения отменяется.
Она засмеялась первой. Я следом.
Антон приехал через сорок минут.
Вышел из машины раздражённый, хлопнул дверью и сразу увидел нас троих за столом под навесом. Перед папой стояла кружка чая, перед Галиной Петровной — миска с яблочными ломтиками, а я мазала варенье на хлеб.
— Что здесь происходит?
Папа посмотрел на часы.
— Обед. Но если ты про крышу, то она больше не течёт.
Антон перевёл взгляд на мать.
— Мам, ты же сказала, там всё плохо.
— Я сказала, капает над кухней. Ты из одного таза сделал эвакуацию района.
Антон развёл руками и сел на край лавки. — Я хотел как лучше. Просто хотел, чтобы всё это наконец закончилось.
— Для кого именно? — спросила я. — Потому что пока лучше стало только твоему плану.
Антон резко повернулся ко мне.
— Опять начинаешь? Я о матери думал. Между прочим, нормальный муж должен помогать родителям.
— Помогать — да. Распоряжаться чужой квартирой — нет.
Он уже открыл рот, но папа поднял ладонь.
— Антон, я в ваш брак не лезу. Мне свои яблоки сушить есть чем. Но одна вещь меня интересует. Почему, когда у твоей матери потекла крыша, ты не приехал посмотреть крышу, а сразу решил, где будет жить моя дочь?
Антон замолчал.
Галина Петровна тоже посмотрела на него внимательнее.
— Вот и мне теперь интересно, — сказала она. — Ты даже на чердак не поднялся.
Он сел на край лавки.
— Потому что я эту крышу ненавижу. Каждый год что-то: то жёлоб, то шифер раньше был, то доски. Я хотел, чтобы мама наконец жила нормально.
— А меня ты спросил, что для меня нормально? — Галина Петровна сняла очки и протёрла их краем фартука. — Я в городе через три дня на стену полезу. У меня здесь огород, куры, соседки, могила отца рядом. Ты решил облегчить мне жизнь так, чтобы мне самой в ней места не осталось.
Антон нахмурился.
— Хорошо. Ладно. Перегнул.
Я ждала продолжения.
Его не было.
— И всё? — спросила я.
— А что ещё?
Я даже улыбнулась.
— Ничего. Просто проверяла, знает ли мой муж слово «извини» или оно тоже протекает где-то возле карниза.
Папа кашлянул в кружку, пряча улыбку.
Антон покраснел.
— Даша, ну извини. Я психанул. Но ты тоже могла не устраивать демонстрацию и не отдавать сразу ключи.
— Ты потребовал освободить мою квартиру и назвал меня пустоголовой истеричкой. Какой именно этап я должна была понять как приглашение к спокойной беседе?
Он ничего не ответил.
И вот тут Галина Петровна неожиданно встала.
— Всё. Хватит. Даша, поехали в город. Я свои вещи заберу. Антон, ты остаёшься здесь.
— В смысле?
— В прямом. Хотел помогать матери — прекрасно. Вон листья за сараем, яблоки под деревом, дрова под навесом не сложены. Поможешь. А вечером жёлоб с Михаилом Сергеевичем ещё раз проверите.
Папа поднял брови.
— Меня уже назначили?
— Вы человек полезный. Не сопротивляйтесь.
По дороге в город Галина Петровна сидела рядом со мной и всю дорогу ворчала на сына.
Но перед самым домом вдруг сказала:
— Ты на него долго не сердись. Дурной он, но не злой.
— Я пока не решила, сколько.
— Правильно. Быстро тоже не надо. А то ещё подумает, что слово «извини» у него безлимитное.
Мы обе засмеялись.
В квартире она собрала халат, лекарства, зарядку и пакет с тапочками. Я вернула себе ключи.
На кухне Галина Петровна задержалась у окна.
— Хорошая у тебя квартира. Я бы сюда зимой на недельку приехала, если сама позовёшь.
— Вот это уже совсем другой разговор.
К вечеру я вернулась не к Антону, а в свою квартиру.
Он позвонил около девяти.
— Ты сегодня домой не приедешь?
— Я дома.
На том конце стало тихо.
— Понятно. И сколько это продлится?
Я посмотрела на кружку чая, на знакомую кухню и на связку ключей возле сахарницы.
— Не знаю. Пока мы оба не научимся различать просьбу и приказ.
Он вздохнул.
— Папа твой меня сегодня три часа гонял вокруг дома.
— Он тебя не гонял. Ты помогал матери.
По голосу я уже слышала, что злость у него почти прошла. Осталось только привычное желание поворчать.
— Ага. Особенно когда мы яблоки собирали. Это, оказывается, тоже аварийные работы.
— В сентябре всё аварийные работы, если вовремя не сделать.
Он неожиданно рассмеялся.
Я тоже, но возвращаться всё равно не стала.
Через два дня Галина Петровна позвонила и сообщила, что после нового дождя в кухне сухо. Потом добавила, что Антон сам прочистил второй водосток и теперь ходит вокруг дома с фонариком, как «участковый по крышам».
А папа прислал мне фотографию трёх поддонов сушёных яблок и подпись: «Вот что бывает, когда никто не распоряжается чужими квартирами — появляется время на полезные дела».
Я сохранила снимок.
С Антоном мы потом разговаривали ещё долго. Не один вечер и не одним красивым примирением. Мне было важно не то, что он однажды сказал «извини», а понял ли он вообще, что произошло.
Он считал, что я слишком резко ушла. Я считала, что он слишком легко решил за меня. Галина Петровна считала, что мы оба «упрямые как два мокрых пня», а папа вообще отказался занимать сторону и сказал, что взрослые люди должны хотя бы иногда сами разбираться без человека с фонариком.
Наверное, поэтому всё и не закончилось идеально.
Но когда через неделю Антон пришёл ко мне в квартиру, он впервые не открыл дверь своим ключом, хотя ключ у него был.
Он позвонил.
Я открыла.
В руках у него был пакет с яблоками и новый фонарик.
— Можно войти?
Я посмотрела на него, потом на пакет.
— Можно. Только яблоки зачем?
— Твой отец сказал, семейные переговоры на голодный желудок проводить нельзя. И ещё велел вернуть фонарик, но я купил свой. На всякий случай.
Я подняла брови и посмотрела на фонарик. Антон понял вопрос без слов.
— Крыши проверять? — всё же спросила я.
— Сначала голову.
— Ты кто такая, чтобы выставлять мою мать? — закричал муж. — Хозяйка этой квартиры, — спокойно ответила жена