Я снимала с бульона пенку, когда телефон на подоконнике снова завибрировал. Мать звонила уже в четвёртый раз за вечер. В среду я не ответила, в четверг тоже. Теперь был вечер пятницы, и на кухне пахло куриным бульоном – Ульяна с Матвеем любили, когда я варю его с домашней лапшой. Из комнаты доносился голос дочери: она объясняла брату, как складывать дроби. Руслана дома не было – он заканчивал кухню на заказ и обещал вернуться к девяти.
До того воскресенья я бы взяла трубку, даже если бы стояла по колено в воде. А теперь просто смотрела, как гаснет экран.
В то воскресенье мы приехали к матери.
Она жила в двух остановках от нас, в старой пятиэтажке с высоким крыльцом. Мы договорились на обед – я напекла пирог с капустой, Ульяна нарисовала бабушке открытку, Матвей взял с собой новый конструктор, чтобы показать, какую он собрал машину. Руслан остался дома, у него поджимал срок по заказу.
С порога мать оглядела нас и покачала головой.
– Ульяна, ты почему такая уставшая? Мать тебя совсем не кормит?
– Бабушка, я нормально…
– Нормально – это когда вид бодрый, а не уставший. Инна, ты что, детей одних дома оставляешь, а сама на работе пропадаешь?
Я промолчала. В прихожей всё было знакомо, и пахло пирогами – мать тоже что-то пекла. Я разулась, прошла на кухню, поставила пирог на стол. Дети разулись, Матвей поставил конструктор на полку в прихожей.
– Опять с капустой? – спросила мать. – Я же говорила, что Ульяна капусту не любит.
– Люблю, – сказала Ульяна из коридора.
– Что ты там бормочешь? Иди сюда, я тебя не вижу. Ты почему такая вялая? Матвей, а ты чего молчишь? Опять в телефон уткнулся? Вот я в твои годы…
Матвей, которому было двенадцать, посмотрел на меня и опустил глаза. Я знала этот взгляд. Он уже слышал такое раньше.
За обедом мать не смолкала. Она говорила о том, как в своё время растила меня одна – отец ушёл из семьи рано, я его почти не помню, – и как всего добилась сама.
Это была её любимая история. Раньше я слушала её с уважением, а теперь с каждым разом всё хуже понимала, при чём тут я.
– Вот я в твои годы уже была мастером производственного обучения. У меня под началом двадцать пять человек было. А ты что? В ателье сидишь, штаны подшиваешь.
– Я закройщик, мама. У меня разряд.
– Ну и что? Закройщик. Это же не профессия.
Ульяна смотрела в тарелку. Матвей ковырял вилкой котлету. Я положила вилку.
– А Тася Петрова? – продолжала мать. – Помнишь Таську? Она вон уже главным бухгалтером работает. А ты всё в своём ателье. И муж твой – столяр. Ну что это за профессия для мужчины?
– Мама, Руслан хорошо зарабатывает.
– Хорошо – это когда квартира своя, а не съёмная. Сколько вы уже снимаете? Восемь лет?
– Семь.
– Тем более. И почему ты всё никак не устроишься?
Это она говорила не в первый раз. Я помню с детства. Когда получила четвёрку по математике, когда не поступила в институт с первого раза, когда вышла замуж за Руслана, когда родила Ульяну, когда ушла с завода в ателье – она всегда находила повод.
Но сейчас за столом сидели мои дети.
– Не устроилась, – повторила мать. – Я всю жизнь на тебя положила, а ты…
– Мама.
– Что ‘мама’? Я правду говорю. Вот Ульяна вырастет – тоже, небось, в ателье пойдёт. А Матвей? В кого он такой? В отца?
Ульяна подняла глаза. Ей было четырнадцать, и она всё понимала лучше, чем я думала.
– Бабушка, не говори так про маму.
– Что? Я тебе правду говорю. Вот вырастешь – поймёшь. У всех дети как дети, а у меня – одна не устроилась.
Я не помню, сколько раз она это сказала за тот обед. Десять? Двадцать? Я сбилась на четвёртом. Ульяна потом сказала – двадцать.
Когда мы ехали домой на автобусе, дочь спросила:
– Мам, а бабушка почему тебя всё время ругает?
Я не нашла что ответить. Матвей смотрел в окно и молчал.
Дома я долго сидела на кухне. Руслан вернулся в начале десятого, усталый. Он сел напротив, налил себе чай.
– Ну как съездили?
– Как обычно.
– Опять?
Я кивнула. Руслан отставил чашку.
– Инна, ну ты же знаешь, какая она. Она не хочет тебя обидеть.
– Она говорила, что я не устроилась. При детях. Двадцать раз, наверное.
Он помолчал.
– Может, поговорить с ней?
– Я говорила. Сто раз говорила. Она не слышит.
– Ну что теперь, не общаться совсем?
– Я не знаю.
Я действительно не знала. Я любила мать. Понимала, что ей шестьдесят восемь, что она одна, что здоровье уже не то. Но после каждого разговора я чувствовала себя виноватой, хотя не понимала, в чём. А теперь это начали видеть мои дети.
Я вспомнила, как мне было пятнадцать. Я принесла домой четвёрку по алгебре – не двойку, не тройку, а четвёрку. Мать посмотрела в дневник и сказала: ‘Вся в отца. Он тоже не добился того, чего мог бы’.
Я тогда проревела всю ночь. А утром она сделала вид, что ничего не было. Завтрак на столе, блузка поглажена. Как будто это я сама себя обидела.
Так было всегда. Она говорила что-то, от чего хотелось исчезнуть, а потом вела себя как ни в чём не бывало. И я привыкла. Привыкла к тому, что мои чувства ничего не значат, что главное – это её правда. И только когда Ульяна подросла, я начала замечать, как это работает.
В понедельник я вышла на работу как обычно. Ателье у нас небольшое – три швейные машины, раскройный стол у окна, вешалки с заказами. Тимур, наш мастер, возился с оверлоком – опять что-то заело.
– Инна, глянь, – позвал он. – Ты вчера такая была… Ну, не знаю. Всё нормально?
Я не собиралась рассказывать. Но Тимур был не из тех, кто расспрашивает. Он просто спросил и ждал, а я стояла и смотрела, как он ковыряется в механизме. Потом как-то само вырвалось.
– Мать при детях говорит, что я не устроилась.
Тимур поднял голову.
– Сколько тебе лет?
– Сорок четыре.
– А ей?
– Шестьдесят восемь.
Он помолчал, отложил отвёртку.
– Моя мать не хотела, чтобы я уезжал учиться в другой город. Я хотел на инженера, а она пришла в приёмную комиссию и стала выяснять отношения. Я потом двадцать лет её винил. А сейчас думаю – может, она просто боялась. Ей самой было непросто. Она не умела иначе.
– И что ты сделал?
– Ничего. Ездил раз в год, звонил по праздникам. Она не менялась. А я ждал, что изменится. Так и не дождался. Прошло время, и я долго думал – а надо ли было вообще ждать?
Я молчала.
– Только это не значит, что ты должна терпеть, – сказал Тимур. – Просто молчание бывает разное. Иногда помогает, иногда просто тянет время.
Я не знала, что ответить. Он вернулся к оверлоку, а я пошла к своей машине – надо было закончить юбку к четвергу.
На следующей неделе я не позвонила. Ни во вторник, когда обычно мы болтали по телефону, ни в четверг. Мать позвонила сама в пятницу – я не взяла. В субботу – не взяла. В воскресенье пришло сообщение: ‘Ты почему не отвечаешь? Что случилось?’
Я прочитала и отложила телефон.
На второй неделе стало легче. Я привыкла к тишине. Ульяна перестала спрашивать, почему мы не едем к бабушке. Матвей однажды сказал: ‘А давайте никуда не поедем в выходные?’ – и я сделала вид, что не поняла, о чём он.
Однажды вечером Ульяна пришла ко мне на кухню. Я сидела с чашкой чая, смотрела в телефон, но ничего не читала.
– Мам, можно?
– Садись.
Она села напротив, повертела в руках пустую чашку.
– Бабушка мне вчера написала. Спрашивает, почему мы не приезжаем.
– Что ты ответила?
– Ничего. Я не знала, что сказать.
Мы помолчали.
– Мам, а почему ты не хочешь к ней ехать?
Я посмотрела на дочь. Ей было четырнадцать, и она имела право знать.
– Помнишь, что она говорила за обедом?
Ульяна кивнула.
– Мне было неприятно. И я не хочу, чтобы вы это слышали. Ты, Матвей. Вы не должны думать, что это нормально – когда тебе говорят такие вещи.
– А бабушка разве не изменится?
– Не знаю.
Ульяна встала и обняла меня за плечи.
– Я тебя люблю, мам.
– И я тебя.
Она ушла к себе. А я осталась сидеть на кухне и думать о том, что моя дочь только что сделала то, чего мать не делала никогда.
А мать, видимо, поняла, что дело серьёзное. Она позвонила моей тёте – своей сестре, которая жила в другом городе, но часто с ней созванивалась.
Тётя позвонила мне в конце второй недели. Я как раз пришла с работы, устала, и голос у меня был не самый приветливый.
– Инна, ты что трубку матери не берёшь?
– Беру, просто не всегда получается.
– Она волнуется. Говорит, ты уже две недели не звонишь.
– Тётя, это не так. Просто…
– Что просто? Она же мать. Она тебя вырастила одна, ты же знаешь.
Я знала. Все знали. Вся родня знала.
– Тётя, она говорит, что я не устроилась. При детях.
Тётя помолчала.
– Ну так это же мать. Она не понимает, что тебе больно. Ты бы поговорила с ней.
– Я говорила.
– Ну поговори ещё. Что ты как маленькая.
Я не стала ничего объяснять. Попрощалась и положила трубку.
Ещё через неделю мать приехала сама. Я как раз вернулась из ателье, стояла на кухне и чистила картошку. Звонок в дверь я услышала и сразу поняла, кто это – у нас редко кто-то приходил без предупреждения. Открыла. Мать стояла на пороге, в куртке и с сумкой.
– Ты почему не звонишь?
Она прошла мимо меня в коридор, разулась, куртку повесила на вешалку. Я закрыла дверь.
– Мама, проходи.
– Я не ‘проходи’. Я тебя спрашиваю – почему ты не звонишь? Я тебе звоню, я тебе пишу, а ты молчишь. Я уже думала, случилось что.
Я молчала. Мы прошли на кухню. Мать села на табуретку, огляделась.
– Опять у вас не прибрано.
Я огляделась. На столе просто лежали тетради Матвея, а на подоконнике стояла чашка с чаем.
– Мама, – сказала я, – я не звоню, потому что ты меня обижаешь.
– Я? Обижаю?
– Ты говоришь, что я не устроилась. При детях. В прошлый раз, когда мы приезжали, ты это говорила раз двадцать.
Мать смотрела на меня, как будто я говорила на иностранном языке.
– Я правду говорю. Ты что, правды не хочешь слышать?
– Мама, это не правда. Это твоё мнение. И я не хочу, чтобы мои дети это слышали.
– А что я такого сказала? Что ты в ателье работаешь? Так это правда.
– Ты сказала, что я не устроилась. Что у всех дети как дети.
– Ну а что, не так?
Я взяла нож и снова стала чистить картошку. Руки делали привычное, а говорить не хотелось.
– Мама, если ты не понимаешь, о чём я, то нам не о чём говорить.
– Ну и не говори.
Она встала.
– Я к тебе по-доброму, а ты…
Она сняла с вешалки куртку, надела и ушла. Я не пошла её провожать. Стояла на кухне и слушала, как закрывается дверь. Потом села на табуретку и просидела так, наверное, полчаса.
Руслан вернулся позже. Он всё понял по моему лицу.
– Приходила?
– Да.
– Поругались?
– Нет. Просто поговорили. Она не понимает.
Он сел рядом. Обнял меня за плечи. Мы долго сидели молча.
После этого мы стали созваниваться редко. Раз в месяц, иногда реже. Я звонила на праздники – на Новый год, на Восьмое марта. Мать отвечала коротко, сухо. Иногда мы говорили пять минут, иногда десять. Она больше не говорила таких слов – по крайней мере, в трубку. Но и тёплых слов я от неё не слышала.
Ульяна однажды спросила:
– Мам, а мы поедем к бабушке на Новый год?
Я задумалась. Мне не хотелось ехать. Я боялась, что за праздничным столом всё повторится – и тогда я снова не найду слов, а дети снова это услышат.
– Не знаю, – сказала я. – Посмотрим.
Мы не поехали. Я позвонила, поздравила, и на этом всё закончилось.
К концу марта прошло полгода с того вечера, когда мать приезжала. Она позвонила – я как раз была на работе, и Тимур, наш мастер, позвал меня к клиентке, которая хотела перешить пальто. Я перезвонила вечером.
– Инна, – голос у матери был необычно тихий, – ты можешь приехать?
– Что случилось?
– Ничего. Просто приезжай. Одна.
Я приехала в субботу. Мать открыла дверь, и я увидела, что она выглядит усталой. Я разулась, прошла на кухню. Мы сели.
Она налила чай.
– Инна, – начала она, – я тут подумала.
Я молчала.
– Я, наверное, действительно тебя обижала. Все эти годы.
Я не ожидала. Я готовилась к очередному неприятному разговору, к тому, что она снова начнёт меня учить жить. Но она сидела напротив, смотрела в стол и говорила тихо.
– Я не хотела. Я просто… я всегда боялась, что ты не пробьёшься. Одна, без отца. Я думала, если я тебя буду подгонять, ты будешь сильнее.
– Мама, я не хочу быть сильной. Я хочу, чтобы ты меня просто любила.
Она подняла на меня глаза. В них стояли слёзы. Я не помню, когда видела её плачущей. Может, никогда.
– Я тебя люблю, – сказала она. – Просто не умею по-другому.
Мы просидели на кухне до вечера. Я не знаю, что изменилось. Может, ничего. Может, она снова завтра скажет что-нибудь такое, от чего мне захочется уйти и не возвращаться. Но в тот вечер мы впервые за много лет говорили не о том, что я делаю не так, а просто о жизни.
Когда я уходила, она сказала:
– Привози детей. Я по ним скучаю.
– Привезу.
Я не знаю, поеду ли я к ней на следующей неделе. Не знаю, хватит ли у неё терпения не воспитывать меня при детях, а у меня – не срываться. Но больше молчать я не хотела. Хотя и не была уверена, что тогда всё сделала правильно.
Руслан спрашивает, помирились ли мы. Я говорю: не знаю. Мать, когда я звоню, говорит: ‘Ну вот, наконец-то’. А я думаю о том, сколько лет ждала, чтобы она просто сказала, что любит меня. И о том, что до сих пор не уверена, права ли была, когда перестала брать трубку.
Наглая родня мужа без спроса заехала в квартиру невестки