Мой козлик постучал в субботу, вечером, когда у меня на кухне сидела моя подружайка Ленка и мы с ней орали песни Расторгуева и Губина. Я открыла и все настроение мигом улетучилось.
Кирилл стоял на площадке, выглядел так, будто его неделю катали по асфальту. Куртка расстёгнута, волосы слиплись, от него ращило перегаром на полплощадки. В руках — авоська с пустыми бутылками. Зачем он их принёс — до сих пор не понимаю. Может, для убедительности.
— Карин, — сказал он. — Я всё понял. Я всё осознал. Дай мне шанс.
За моей спиной Ленка крикнула из кухни: «Кто там? Если мужики, тяни их за стол?», а потом и сама выглянула. Кирилл дёрнулся.
— Я изменился, Карин. Правда. Я ночами не спал. Я думал — и все понял: кроме тебя, у меня никого нет. Мы же два года… Нельзя так просто взять и…
Он говорил минуты четыре. Я слушала. Речь была хорошая. С паузами, с раскачкой: «я был слеп», «я не заслуживаю», «дай шанс». Уже потом, когда всё переварила, я поняла, где меня тогда кольнуло: речь была выученная. Люди, которые реально переживают, — сбиваются, повторяются, ищут слова.
— Договорил? — спросила я, когда он выдохся.
— Карин…
— Хорошая речь. Долго учил?
Он открыл рот. Я закрыла дверь. Не хлопнула — просто закрыла, толчком ладони, и прислонилась к ней спиной. С той стороны он ещё с минуту дышал. Потом ушли его шаги.
— Козлик? — спросила Ленка с кухни.
— Ага.
— А чего пришёл?
— Языком хотел поработать, — сказала я.
Теперь начну сначала.
Познакомились мы три года назад, в феврале. Я после смены зашла в «Пятёрочку» возле аптеки, и в очереди мужик передо мной спорил с кассиршей, что акция на пельмени «слишком слабая». Спорил громко, смешно, с аргументами, как прокурор. Кассирша уже хихикала. Я хихикала. Он обернулся и сказал: «Девушка, выскажите экспертное мнение: два пельменя в подарок за килограмм — это честно?»
Я засмеялась и сказала, что честнее, чем в фармакологии. Всё, вечер проговорили на лавочке возле дома. Он был лёгкий. С ним было не скучно — а я после отношений с Тохой, который четыре года планировал жениться и всё не доходил до загса.
Через два месяца он переехал. Я даже не заметила, как это произошло. Сначала он нагадил в мой унитаз, потом он оставил зубную щётку, потом — как-то само собой — зимнюю куртку, потом он привёз комп, потому что «у тебя стол шире», а потом однажды я поняла, что ищу на полке свои тапочки и нахожу его. И всё.
Квартира моя двушка у метро «Текстильщики», от бабушки досталась. Я одна в ней платила за всё и одна её содержала — но тогда это не казалось чем-то важным.
Кирилл работал. Не буду его рисовать лежебокой: он реально ходил на смены, гонял свою поломоечную машину по «Ленте» ночами, приходил пропахший хлоркой и уставший. Я тоже пахла в аптеке. В этом смысле мы были честная пара.
А дальше начиналась другая арифметика, которой я тогда не считала.
Приходишь домой, а козлик уже на диване — не потому что лентяй, а потому что «я же пахал всю ночь, Карин, дай отдохнуть». Ладно. Пять минут. Час. Вечер. Готовить — я. Стирать — я. В мою стиралку, между прочим, за два года я не положила ни одной его вещи — он всё носил «в прачечную у работы». Продукты — в основном я, потому что «у меня зарплата маленькая, Карин, ты же знаешь, у меня вычеты». Платить за коммуналку — я, «это же твоя квартира».
А себя он называл — и всерьёз, без кавычек — добытчиком.
— Кира, вынеси мусор, — говорила я.
— Я добытчик, а не служанка, — отвечал он, не поднимая головы от телефона.
— Ты добытчик на поломойке. Я фармацевт. Кто из нас кого кормит, ты берега совсем попутал?
— Ты не поймёшь, ты женщина. Добытчик — это состояние души.
— Ага. Оно и заметно. Давай, снимай штаны и неси ремень.
Он обижался. Сутками. Уходил в телефон с таким лицом, будто я его не ремнем вразумляла, а ломом. И я — вот это самое позорное — извинялась. Первая. Всегда. Потому что любила и не хотела скандалить.
Два года так жили. Хорошо, в общем-то, жили. Тепло, по-семейному. Я ему варила борщи, он мне рассказывал про начальника смены Василича. Я думала — это и есть семья. Смешно.
Началось из мелочей. Так всегда и начинается — запомните.
Борщ пересолил. Он отодвинул тарелку и сказал: «Карин, ну нельзя же так готовить. Сыпанула и сыпанула, бездумно». Стало хуже: теперь каждый ужин был дегустацией с приговором. Котлеты «сухие». Полы помыты «как-то неправильно, вон разводы». Бельё «куда-то дела, я не могу найти вторые носки, в этом доме порядку нет».
Я сперва думала — устал, на сменах выжат. Купила ему за новые труселя с дырочкой. Не помогло. Придирки не стихали, а лишь усиливались.
— Ты чего на меня давишь? — спросила я как-то вечером.
— Кто на тебя давит? У тебя паранойя, — сказал он спокойно, листая телефон. — Может, тебе к неврологу? Ты сама же в аптеке работаешь, выпиши себе что-нибудь.
— Я не могу себе выписать.
— Ну вот. И в этом вся твоя жизнь, Карин. Ничего ты не можешь. Тыс такого классного мужа не заслужила. И вообще, запомни, рохля мне не пара.
Он вдруг замолчал. Я подняла глаза — он смотрел в телефон с таким лицом, будто поймал себя за языком.
— Что значит «такого классного мужа»? — спросила я.
— Ничего не значит. Ляпнул. Устал я.
Я тогда отстала. Хотела бы я вернуть ту минуту и дожать. Потому что с этого вечера я начала замечать то, чего не замечала раньше.
От него пахло кем-то чужим. От него — от воротника, от щеки и седалища — пахло ландышем. Старушечьим, советским. Такой ландыш у 50-летних бабушек в ванной на полочке, за зеркалом.
Я ему ничего не сказала. Что тут скажешь? «Кирилл, от тебя пахнет ландышем, у нас в доме ландыша нет»? Он бы засмеялся: паранойя, невролог. А я легла и лежала, глядя в потолок, и думала: в нашей парадной живёт один человек, от кого пахнет ландышем всегда. Всегда, с тех пор, как я переехала сюда, — от Нины Фёдоровны с первого этажа, которая постоянно покупает у меня свечи от энуреза.
Да бред какой, думала я. Ей пятьдесят семь. В этом возрасте мужика давно не хочется. Это я точно знала.
В четверг, за ужином, Кирилл сказал:
— Слушай. А пропиши меня в своей хате.
Я чуть не проглотила ложку.
— Зачем? — спросила я ровно.
— Ну как зачем. Я твой гражданский муж. Уже два года живу здесь.
— Кирилл. Зачем тебе прописка?
— Как зачем?! — Он отложил ложку. — Чтобы был как человек! Как москвич, а не как голытьба из деревни, которая приехала в Москву. Чтобы я был здесь прописан. Ты меня стыдишься, что ли? Скажи прямо — стыдишься?
— Не стыжусь.
— Тогда чего?
— Так не делается. Прописка — это не пельмень в подарок, её на кассе не пробивают.
— Ага. Понял. Ящик закрыт.
— Кирилл, я тебе отвечаю на вопрос. Прописка тебе нужна для чего? Госуслуги открыты и так, полис у тебя есть, работы нет проблем. Что прописка тебе даст?
— Она даст мне ПОКОЙ! — он ударил ладонью по столу, и ложка подпрыгнула. — Я живу здесь два года как на вокзале! В любую минуту можешь сказать вон! И все, вылетел! Квартира твоя, всё твоё, я же никто! Пустое место! Вот кто я у тебя? Пустое место!
И вот тут, вот в эту секунду я поняла про прописку то, что он сам никогда мне не скажет. Он говорит «пустое место» — а слышится: «пока пустое место». Пока не вписан.
— Я не пропишу, — сказала я. — Пока не пропишу. И что-то ты берега попутал. А ну шагай в угол на горох.
— «Пока», — передразнил он, вставая со стула. Мне это надоело. Я от тебя ухожу.
Он собирался громко. А я сидела на кухне и спокойно пила ром. Уже третий стакан.
— Карин! — орал он из комнаты. — Где моя зарядка?!
— В туалетном бачке.
— Ничего там нет.
Через час он вышел в прихожую, с сумкой, в расстёгнутой куртке, и встал. Постоял.
— Всё, — сказал он. — Я ухожу. Потом поймешь, что потеряла. А у меня классная деваха есть.
Я встала, сняла с сушильной полки его зарядку — протянула ему.
— Возьми. Без неё телефон до вечера не доживёт.
Он взял зарядку. Постоял ещё.
Потянулся было ко мне, но я отступила на шаг. Он сглотнул, развернулся, харкнул на пол, а хлопнул дверью так, что в коридоре лопнула лампочка.
В ту ночь я плакала. В подушку, по-настоящему — первый раз за три года. Не потому, что он ушёл. А потому, что я до последнего ждала, что он на пороге обернётся и скажет: «Пошутил я, Карин, где твой борщ». Не дождалась. И я лежала и думала: за что? За что он меня так? Что я такого сделала?
Нина Фёдоровна — отдельная глава нашего подъезда.
Пятьдесят семь, вдова, дочь в Питере, одна в двушке с котом Барсиком. Обожает пирожки с козлятиной и свиное молоко. Даже даёт объявление: «Куплю свиное молоко от молодого хряка за 10 тыс. рублей за 1 л. Ландышем пахнет от неё всегда. Добрая до непонятности: никому никогда ни разу не отказала.
Кирилл явился к ней в тот же вечер.
— Нин, — сказал он. — Выручай. Ключи от квартиры у меня отобрали. Ночевать негде. Хоть на лестнице ночуй, ты только не гони.
Она впустила. Накормила, напоила, спать с собой уложила. Через два дня он уже лежал на её диване, она ему грела пивасик, он ей рассказывал про «холодную», про «бездушную», про то, как он несчастен был все два года со мной, и как он одинок, и как он никому не нужен, кроме неё.
И она верила. Пятьдесят семь лет, вдовство с восемнадцатого года, дочь раз в месяц звонит из Питера — и вот в дверь вошёл живой мужчина, тёплый, говорящий, молодой. Она ждала этого с той поры, как расклеилась её жизнь.
Он у неё делал всё то же самое, что у меня. Лежал на диване. Говорил «я добытчик, а не служанка». Спрашивал через неделю, между делом: «Нинок, пропиши меня. Я же по ночам стараюсь»
Я узнала об этом позже. А тогда я неделю приходила в себя. Работала через силу. Подруге жаловалась в сторис намёками, и Ленка писала «нормально всё будет, детка».
Кирилл, как он потом объяснял, «слегка перебрал» — по его версии, выпил из горя, с тоски, из безответной любви к двум женщинам сразу. Будучи готовым, перепутал пивасик с подсолнечным маслом. Выхлебал всю бутылку.
В тот вечер он поужинал жирным, добавил, и пошёл в ванну. Лёг туда, положил голову на борт — и всё. Отрубился.
А проснулся и увидел, что наделал во сне полные штаны. Собственно говоря, его разбудил вопль ее сожительницы:
— Кирилл, свинорыл, ты что наделал!
Дальше — грохот, топот, визг. Потом дверь на лестницу открылась. Соседка кричала на весь подъезд. Прибежали слушать даже соседи с пятого этажа.
— Ты в мою ванну нагадил.
— Нин, успокойся, я сейчас…
— Успокойся?
— Ну чего ты орёшь, я же не специально, я же уснул…
— Брысь из моего дома.
Он выбежал босиком из её квартиры, волоча за собой пакет с вещами, а следом вылетели его кроссовки, одна за другой. Он поднял их, надел. И выбежал из подъезда.
Вечером в мою дверь постучали. Я открыла. Нина Фёдоровна стояла с блюдом пирожков, с заплаканными глазами.
— Пусти, дочка, — сказала она. — Мне сказать надо. Только не перебивай, а то я собьюсь и уйду ни с чем.
Она села на кухне, положила блюдо на стол, стянула платок, вытерла лицо.
— Он у меня жил. Всю неделю. И не гостем жил, Каринушка. По-хозяйски жил. Я ему — жаркое, он мне — «добытчик я, а не служанка». Я ему — стирку, он мне — «а ты чего на меня давишь, Нин». И я всё терпела. А встречались мы год. Ты слышишь? Год терпела.
— Год? — у меня свело челюсть.
— Год, — она кивнула, и слеза упала в блюдо с пирожками, и она её не заметила. — С прошлого октября. А теперь вон в ванне… — она замолчала. Помолчала. — Ты не перебивай, я всё скажу. Он у меня пропискк просил. Прямо просил: «Нин, я человек без пристанища, ты же меня не выгонешь». Я сперва чуть не согласилась, чуть не пошла к юристу. А потом глянула на него — а дальше-то что? Пропишу — а дальше ничего нет. Ни кольца нет, ни обещания нет. Он прописку хочет.
Она замолчала, прижала платок к глазам.
— А потом я слова его начала ловить. Он мне говорит: «Ты меня понимаешь, как никто». А сам мне же мне до этого рассказывал: «Карина меня понимает, как никто». Одни и те же слова, Каринушка. Буква в букву. Он мне — «ты у меня хозяйка», а тебе, значит, — «ты плохая жена». Он мне — «я несчастный», а тебе, значит, — «такие, как ты, никому не нужны». Это не чувства, дочка.
Я вспомнила сентябрь. Суп пересолен. Полы неправильно мыты. «Паранойя». «Такого мужа не заслужила». Он тогда осёкся — я думала, оговорился. Не оговорился. Он репетировал. Всю осень репетировал мою вину, чтобы виноватая была я.
— Он меня полгода готовил, — сказала я тихо.
— Всех готовит, — сказала Нина Фёдоровна. — Он не злой, он расчётливый. Второе даже хуже.
Мы сидели молча. Пирожки с козлятиной остывали.
— И что теперь? — спросила я.
— А теперь я его в шею выгнала, — сказала Нина Фёдоровна и вдруг рассмеялась, горько, с надрывом. — За штаны его, дочка. За обделанные штаны. Двадцать лет я ждала мужчину, а получила помет в ванне и прописку в рот. Спасибо хоть, что не прописала его.
Она ушла домой. А я осталась одна на кухне, и впервые за две недели не плакала. Мне было все ясно.
Прошла неделя. В среду, в семь вечера, в дверь постучали. Я не открыла с порога. Посмотрела в глазок — Кирилл. Трезвый. Умытый. В чистой рубашке — я такой на нём не видела с прошлого Нового года. В руках — цветы. Ромашки, три штуки, из ларька у вокзала, по сорок рублей стебель.
Я открыла. Пусть поговорит — раз пришёл.
— Карин, — сказал он тихо. — Я всё понял. Правда понял. Я был свиньёй. Я был дурак. Нина… — он запнулся. — Я с Ниной ошибся. Сильно ошибся. Я тебя любил все два года, просто… просто не умел показать. Дай мне шанс. Я изменюсь. Я буду мыть полы, я буду готовить, я буду…
Он говорил минут пять. И я слушала — и видела то же, что и в первый раз: выученный текст, паузы по линейке, интонации по методичке.
— Договорил? — спросила я.
— Карин…
— Глупо.
Он дёрнулся. Опустил глаза на ромашки. И вдруг — не выдержал, зарлакал:
— У тебя же кладовка есть. Там пылится всё. Пусти меня хоть туда. Мне жить негде.
— Кирилл, — сказала я. — Мне плевать на твои проблемы.
— Да как ты можешь! — он вспыхнул, и вот теперь я увидела его настоящего. — Два года! Два года, Карин!
— Два года ты мне рассказывал, какая я плохая жена. Полгода репетировал. Потом сбегал к бабушке, которая старше меня на тридцать лет. И у неё то же самое: диван, «добытчик», прописка. А теперь вернулся и спрашиваешь про кладовку. За что мне тебя держать, Кирилл?
— Мы же… — он начал и запнулся.
— Два года, — согласилась я. — Два года выноса мозга. Всё, дальше не надо.
— Я докажу! Я изменюсь!
— Ты не изменишься. Всё, Кирилл. Проваливай.
Я закрыла дверь. Он за ней постоял. Постоял и ушёл.
Прошёл месяц. Пришла Ленка, мы пили вино и орали под Расторгуева — и в перерыве я поймала себя на том, что мне классно.
Кирилл, по слухам от Нины Фёдоровны, живёт на стройке в карьере у таджиков. С работы его выгнали, так как он на неделю ушел в запой.
Ну а я счастлива и рада этому.
Прошлое нельзя изменить, но нужно жить дальше, зная всю правду