– Это из твоей квартиры, Евочка. Запомни.
Я тогда не поняла ничего, конечно. Какая квартира, мне бы уроки сделать и на кружок успеть.
А бабушка с дедушкой тогда разменяли свою трешку, хорошую, просторную, с лоджией во двор, на две однушки. Одну мне, одну Кириллу. Так они говорили, мама кивала, а дедушка повторял:
– Чтоб внукам по углам не мыкаться.
Бабушка хотела оформить дарственные сразу, но мама отговорила, зачем, мол, торопиться, дети маленькие, давайте пока на меня, а потом перепишем. Ну и переписали. На маму. А «потом» так и не наступило.
Мама, Капитолина Сергеевна, была их единственной дочерью. Крупная, ухоженная, с маникюром, который она обновляла с завидным постоянством.
Женщина с характером, как она сама говорила. С характером – это мягко сказано.
Когда ушла бабушка, обе квартиры стали сдавать. Мама завела отдельный кошелек, красный, лаковый, на блестящей кнопке, и складывала туда деньги от аренды. Кошелек лежал на серванте рядом с бабушкиной фотографией.
Мой старший брат Кирилл вырос, выучился, устроился инженером на завод и стал зарабатывать нормально. Крепкий, молчаливый, он никогда не тратил фразы попусту.
Когда он попросил у мамы ключ от «своей» квартиры, мама сказала:
– Заведешь семью – поговорим.
Кирилл посмотрел на нее, помолчал и ответил:
– Ладно. Я свое сам заработаю.
И ушел на съем. Потом женился на Олесе, взял ипотеку. С мамой виделся по праздникам, да и то через силу.
***
Я тоже выросла, устроилась в проектное бюро чертежницей. Платили, надо сказать, негусто. Снимала комнату у пожилой пары, носила одно и то же серое пальто, иногда прикалывала к кофте бабушкину брошку.
И вот однажды я собралась с духом, пришла к маме и сказала:
– Мам, может, я уже в свою квартиру перееду? Бабушка же хотела, чтобы она мне досталась.
Мама даже не оторвалась от сериала. Она поправила сережку и ответила так, как будто я попросила лишнюю конфету:
– Рано тебе. Замуж выйдешь, тогда и поговорим.
– Мам, – я старалась говорить ровно, – бабушка хотела, чтобы эта квартира была моя. Она так говорила.
Мама наконец посмотрела на меня. Без раздражения, скорее с усталым превосходством, как смотрят на ребенка, который просит невозможного.
– Ева, не начинай. Квартира оформлена на меня. Я ее содержу, я плачу за ремонт, я клиентов ищу. Бабушка много чего говорила, а документы – вот они, в серванте.
Она махнула рукой в сторону серванта, и я заметила в приоткрытом ящике край картонной папки. Мама перехватила мой взгляд и задвинула ящик ладонью.
– Не трогай. Это документы.
Я промолчала. Встала, вымыла за собой тарелку и вышла в подъезд. На лестничной площадке стояла соседка баба Шура, грузная, в тапках на босу ногу. Она разговаривала с кем-то по телефону, громко, как это часто бывает у пожилых, и рассказывала:
– Ленка переехала в бабушкину квартиру. И правильно, зачем молодой мыкаться по чужим углам!
Я прошла мимо, спустилась по лестнице и вышла на улицу. Но фраза прицепилась: «зачем мыкаться по чужим углам». Я тогда отмахнулась, ну, то чужая семья, чужие порядки. У нас-то все по-другому. Мама же мне не чужая, отдаст когда-нибудь.
А на следующий день мама позвонила и сказала ровным голосом:
– Ева, если ты еще раз заикнешься про квартиру, то я ее продам. И ты будешь сама виновата.
***
Семейные обеды у мамы случались по воскресеньям, когда ей хотелось побыть «матерью-хранительницей»: накрыть стол, достать хрусталь и рассадить всех по местам. Кирилл приходил с Олесей, я одна, мама при параде, новые серьги, свежий маникюр цвета вишни и фартук, который она надевала исключительно для вида, потому что салаты резала Олеся.
Разговор за столом шел привычным руслом. Мама хвалила свои соленые огурцы, потом переходила к соседке, которая неудачно вышла замуж, потом к ценам на все.
И где-то между огурцами и ценами она вдруг повернулась ко мне:
– А ты, Ева, все одна? Может, хватит перебирать? Ищи мужа с квартирой, пока молодая. Потом поздно будет.
Кирилл опустил вилку, Олеся перестала жевать.
– Мам, – начала я, но мама уже не слушала.
– Я серьезно. Квартиры – это хороший доход. Зачем его терять? Одна сдается, вторая сдается, мне на старость хватит. А тебе мужчина нужен, с квартирой. Кирюша вон сам справился, и ты справишься.
Она говорила это при всех, при Кирилле, который «справился» потому что его послали, и при Олесе, которая смотрела в тарелку.
– Мам, – я все-таки вклинилась в паузу. – Я не хочу искать мужа с квартирой. У меня уже есть квартира. Бабушкина. Ты просто ее мне не отдаешь.
Мама посмотрела на меня так, как смотрят на человека, который сморозил глупость в приличном обществе.
– Какая еще «твоя квартира»? По документам она на кого оформлена? – она чуть подалась вперед. – На меня. И хватит при людях устраивать сцены.
«При людях» – это при ее собственных детях…
Кирилл молча поднялся, вынес тарелки в раковину. Обед закончился раньше обычного. Олеся помогала мне надеть пальто в прихожей, а когда мама ушла на кухню греметь посудой, взяла меня за локоть и сказала тихо, но внятно:
– Ева, ты же понимаешь, что она никогда тебе ничего не отдаст? Кирилл это давно понял. Поэтому и не ждет.
Я вздрогнула. Не от слов, а оттого, что Олеся вслух произнесла ровно то, что я сама думала последние недели и боялась додумать до конца. «Никогда не отдаст». Три слова, и в них было все.
На улице шел дождь. Я шла к метро, и капли стекали по воротнику пальто, а в голове крутилось: «А может, надо как Кирилл, просто перестать ждать?»
Но я тут же себя одернула: у него и зарплата другая, и Олеся работает, и вообще, это брат, у него все иначе. А мне-то что делать?
***
Через пару недель мама попросила помочь с уборкой, у нее болела спина, и пылесосить она не могла, зато командовать – очень даже. Я приехала утром, мама вручила мне ведро и тряпку, а сама села на диван с телефоном.
– Сервант протри, пыли – страсть. Я в аптеку схожу, спина не отпускает.
Хлопнула дверь. Я осталась одна.
Я протирала полки серванта: бабушкины рюмки, мамины статуэтки… Заглянула и в ящик. Внутри лежала та картонная папка, которую мама задвинула в прошлый раз. А рядом – конверт, пожелтевший, без марки, подписанный бабушкиным круглым почерком: «Документы на квартиры».
Руки сами потянулись. В папке был договоры аренды. Я посмотрела на суммы, которые квартиросъемщики платили маме каждый месяц. Они меня впечатлили.
А в конверте лежал листок. Бабушкиным почерком было написано, кому что должно было достаться. Напротив моего имени стоял адрес моей однушки. Напротив имени Кирилла – адрес второй квартиры. Внизу дата и подпись.
Это не было завещанием, никакой юридической силы этот листок бумаги не имел. Но это была бабушкина рука, бабушкина воля, и мама ее знала.
Знала и молчала.
***
Входная дверь стукнула. Мама вернулась из аптеки, поставила пакет на тумбочку, увидела меня с листком в одной руке и договорами в другой.
– Ты что там роешься?! – возмутилась она. – Кто тебе разрешал?!
– Мама, – сказала я, – это бабушка писала. Она написала кому что. Вот мое имя. Вот адрес.
– Не твое дело! – мама шагнула ко мне и потянулась к листку. – Бабушка много чего писала! Я вас обоих вырастила, а вы мне за квартиры горло порвать готовы!
Она почти кричала. А я стояла и не могла никак собраться с мыслями. И вдруг я достала телефон, сфотографировала листок, захватив и бабушкину подпись.
– Удали немедленно! – потребовала мама.
– Нет, – сказала я.
И вышла.
***
В воскресенье был очередной обед. Мама накрыла стол как обычно – хрусталь, салфетки, салат из крабовых палочек. Кирилл с Олесей сидели напротив. Я достала телефон, положила его на стол экраном вверх и открыла фотографию.
– Вот список, – решительно начала я, – бабушкина рука. Ее почерк. Вот мое имя и адрес квартиры. А вот адрес твоей квартиры, Кирилл. Она хотела оставить ее тебе, но ты это и сам знаешь.
Мама поджала губы. Кирилл наклонился, посмотрел, перевел взгляд на маму.
– Это бумажка! – вскинулась мама. – Не документ!
– Ты очень даже неплохо получаешь с наших квартир, – сказала я. – Я снимаю угол у чужих людей, а ты сдаешь мою квартиру и складываешь деньги в красный кошелек. Бабушка не это завещала. Бабушка завещала мне жилье. Нам с братом она завещала по квартире.
Немного помолчав, я добавила:
– Я въеду в эту квартиру, нравится тебе или нет.
Мама медленно поднялась из-за стола.
– Вон из моего дома, – сказала она. – Оба. Все.
Олеся коснулась моей руки под столом. Кирилл надел куртку, не сказав ни слова. Мы вышли втроем.
***
К лету мама расторгла договор с клиентами. Я вселилась в свою квартиру, а чуть позже ее переоформили на меня. Подписав все, мама скорбно сказала, что теперь у нее нет дочери.
Она сдает вторую квартиру и жалуется всем на неблагодарных детей. Кирилл закрыл свою ипотеку и видится с мамой только по большим праздникам, коротко и сухо. Олеся звонит мне по вечерам. Мы не обсуждаем маму, просто разговариваем, и этого достаточно.
Я забрала то, что мне было обещано, через скандал и давление. Имела ли я на это право или все-таки перегнула палку?
Муж хлопнул дверью со словами: «Поскучай без меня»! Вернулся — и понял, что перегнул…