В четверг утром я раскатывала тесто на корзиночки, когда в дверь позвонили. На столе лежали двадцать четыре формочки, весы и открытый пакет муки, в холодильнике доходил крем, и до субботы оставалось два дня. Заказ был на сорок корзиночек и один медовик. Я вытерла руки о полотенце и пошла открывать, потому что в нашем подъезде все знают: если я дома, значит, я дома работаю, но двери я всё равно открываю.
За дверью стоял Егор с большим пакетом. Он зашёл, не разуваясь, поставил пакет в коридоре и вытащил из кармана блокнот, сложенный пополам.
– Я всё посчитал. – Он развернул блокнот. – Двадцать четыре человека. Садимся в пять, до десяти разойдёмся.
Я посмотрела на блокнот. На первой странице столбиком были выписаны имена, на второй – еда: холодец, селёдка, два салата, курица, картошка, соленья. В пакете, судя по блестящему углу, лежали одноразовые тарелки и стаканы.
– Егор, у меня в субботу заказы.
– Знаю, – он кивнул быстро, как человек, который ждал этого и приготовил ответ. – Отдашь утром.
– Я отдаю вечером. Крем должен выстояться, иначе всё поплывёт.
– Ну отдай в четыре, я помогу донести.
Я вернулась на кухню и села на табурет. Он остался в дверях, в куртке и ботинках, и смотрел на мои противни, на формочки, на муку, которая уже легла тонким слоем на стол.
– У меня однушка. – Он смотрел на меня в упор. – Полина, Дашка, и родители её приезжают в субботу утром. Ты представляешь, куда я их посажу? У нас стол на четыре человека, и тот у окна.
– А при чём здесь я?
– А при том, что у тебя двушка. Зал здоровый. Ты одна.
– Я не одна. У меня заказы.
– Лариса.
Вот так он всегда: сначала по имени, а дальше уже как выйдет. Я смотрела, как он стоит, и понимала, что он пришёл не советоваться. Он пришёл сообщить. Он уже всё решил, уже, наверное, и продукты купил, уже сказал Полине, что всё улажено.
– Ты почему мне не позвонил? – Я отложила скалку. – Ты почему не спросил?
– Я спрашиваю.
– Ты пришёл с блокнотом.
Он положил блокнот на стол, рядом с формочками. От этого стало хуже: он положил свою бумажку на мою работу, и работа сразу стала неважной.
– Пять часов. – Он постучал по столу. – Мы всё привезём, всё уберём. Ты даже не заметишь.
– Я замечу. Я буду всё это видеть и слышать, а потом два дня отмывать.
– Ты преувеличиваешь.
– Три года назад у меня было восемнадцать человек. Я мыла посуду до двух ночи.
– Ну и что? Я тебе помогал.
– Ты уехал в двенадцать. Сказал, что Дашка устала.
Он молчал. Я тоже молчала и смотрела на муку на столе.
– Тебе жалко? – Он стоял в дверях, не снимая куртки.
– Дело не в жалко.
– А в чём? В том, что у меня ничего нет?
– Егор.
– Нет, ты скажи. У тебя квартира, у тебя работа, ты сама себе хозяйка. Ты меня не понимаешь.
– Я тебя очень хорошо понимаю. – Я вытерла руки о полотенце. – Ты хочешь, чтобы всё было красиво и чтобы тебе это ничего не стоило.
Он взял блокнот, сунул его в карман и пошёл в коридор. У двери обернулся:
– Я думал, ты отнесёшься иначе.
И вышел. Пакет с тарелками оставил. Я потом два дня перешагивала через него в коридоре, потому что не могла ни выбросить, ни отнести.
Тесто я всё-таки доделала, но перемяла. Оно стало тянуться и рваться, и пришлось убрать его в холодильник и начинать заново, а это ещё полчаса. Я злилась на себя, потому что тесто – это моя работа, и переводить продукты из-за чужого разговора неразумно. И злилась на Егора, потому что он умеет сказать одно слово и оставить тебя с этим словом на весь день.
Квартира моя. Я купила её сама восемь лет назад, когда мы развелись: бывший муж выкупил мою долю в нашей общей квартире, я добавила то, что отложила, и взяла эту двушку в панельной девятиэтажке. Никаких наследств, никаких долей, никаких спорных метров – только моё, заработанное. Я это подчёркиваю не из гордости, а потому что в нашей семье почему-то считается, что раз я одна, то у меня всё общее.
В половине первого приехала заказчица – женщина лет тридцати, в пуховике, с сумкой через плечо. Она посмотрела корзиночки, попробовала одну и попросила добавить ещё двадцать штук, а заодно маленький медовик для коллеги.
– На субботу, – сказала она.
– На субботу, – повторила я и записала.
Денег это прибавляло ровно столько, чтобы закрыть коммунальные и отложить на осень. Я закрыла за ней дверь и подумала, что теперь у меня шестьдесят корзиночек и два медовика, и что в субботу я не выйду из кухни до вечера.
Вечером я позвонила Никите. Он в другом городе, учится на четвёртом курсе, подрабатывает в кафе, и я стараюсь ему не жаловаться, но тут не удержалась.
– Мам, ну ты чего. Скажи нет и всё.
– Я сказала.
– И что?
– И он ушёл.
– Ну и всё.
– Ну и всё, – согласилась я, а сама думала, что не всё и что так просто это не заканчивается.
Никита ещё что-то рассказывал про учёбу, про то, что ищет подработку на выходные, я слушала и поддакивала, а потом положила трубку и пошла на кухню – перекладывать коржи.
Через сорок минут позвонила мама.
– Лариса, что у вас происходит?
– Ничего, мама.
– Егор звонил. Он расстроен.
– Пусть расстраивается.
– Он тебе брат.
– Мама, я знаю, что он мне брат.
– Ты старшая.
– Мама, ты меня родила старшей, а не виноватой.
Она замолчала. Я слышала, как у неё на кухне бормочет телевизор – она всегда его включает, когда готовит.
– Он младший. – Голос у неё стал другим. – Ты понимаешь, что это значит?
– Нет.
– То, что ему всегда тяжелее. У тебя уже всё сложилось. У тебя квартира, сын вырос. А ему ещё подниматься и подниматься.
– Мама, ему тридцать четыре.
– Вот именно. Тридцать четыре, а он снимает однушку. Ты знаешь, сколько он за неё платит?
– Не знаю и знать не хочу.
– А ты узнай. Тогда, может, по-другому заговоришь.
Я не стала ничего отвечать. Мама ещё минуту подышала в трубку и сказала:
– Я тебе больше не звоню. Делай как знаешь.
И положила.
Через час пришло сообщение от Полины. Длинное, экрана на четыре, вежливое. Что она меня очень уважает, что не хочет лезть, что ей неудобно, но что Егор расстроился и что ей теперь неловко перед родителями, потому что они уже настроились. Что она всё понимает и не осуждает. Что она, конечно, не будет настаивать. Что она просто хотела объяснить, что Егор хотел как лучше.
Я прочитала и не ответила. Я даже не знала, что тут отвечать, потому что в этом сообщении не было ни одного вопроса.
В пятницу мама приехала сама. С двумя пакетами, поставила их в коридоре – там уже стоял Егоров пакет с тарелками, и они стояли рядом, как два чемодана.
– Мы всё равно это приготовили. – Мама не раздевалась. – У тебя оставлю, у меня в холодильник не влезает. И плита у тебя хорошая, если что подогреть.
– Мама, здесь ничего не будет.
– Я слышала.
Она всё-таки сняла пальто и прошла на кухню. Села на табурет, посмотрела на противни, на формочки, на пакет муки.
– Ты всё печёшь.
– Пеку.
– И много ты с этого имеешь?
– Мама.
– Я просто спрашиваю. Много?
– Достаточно, чтобы платить за квартиру и ни у кого не просить.
– Вот. А он просит. Ты понимаешь, что он просит не от хорошей жизни?
Она сидела и смотрела в сторону, и я видела, что она волнуется. У неё рука лежала на столе.
– Мама, что происходит?
– А что происходит? Егор влез в долги. Машина в кредит, ещё занял у друга. Полинины родители приезжают, а у него что? Одна комната. Ему надо их встретить так, чтобы не стыдно.
– Значит, стыдно должно быть мне?
– Никому не должно быть стыдно. Но кто-то же должен уступить.
– Почему всегда я?
Мама подняла на меня глаза, и я поняла, что она не знает ответа, и что вопрос этот она себе никогда не задавала.
– Ты старшая. – Она смотрела не на меня, а в сторону.
– Это не ответ.
– Это ответ. Ты сама не понимаешь, какая ты у меня…
Она не договорила. Я не стала спрашивать, какая.
– Давай я дам денег. – Я присела напротив. – На зал. Есть же залы, там и столы, и всё.
– Он не возьмёт.
– Тогда пусть отмечает дома. Восемь человек, по-человечески.
– Он уже сказал двадцати четырём.
– Ну и что?
– Ты не понимаешь. Он уже сказал. Он не может теперь отменить.
– Может.
– Не может. – Мама покачала головой. – Для него это не день рождения, а что-то важное, чего ты, по его мнению, не понимаешь.
Она встала и стала надевать пальто. В дверях обернулась:
– Ты всю жизнь всё делаешь правильно. И что? Кому от этого легче?
И ушла. Пакеты оставила. Я так и не разобрала их до субботы.
В пятницу вечером позвонила тётя Жанна.
– Лариса, привет. Мне Егор адрес прислал. Ваш адрес. Во сколько приходить-то?
Я держала телефон у уха и видела, как напротив дома кто-то выгуливал собаку, и думала, что вот сейчас, в эту минуту, всё решилось без меня.
– Тётя Жанна, он ошибся. Не у меня.
– Как не у тебя? Он написал: собираемся у Ларисы, в пять.
– Он написал неправду.
Пауза.
– Лариса, вы что, поссорились?
– Нет. Просто он решил за меня, а я не согласилась.
– Ну, – сказала тётя Жанна, – дела. А я уже торт заказала.
Она не злилась, ей было просто неудобно, и я это слышала. Мы ещё немного поговорили ни о чём, и я положила трубку.
Потом открыла семейный чат. Там с утра висело сообщение Егора: ‘В субботу, 17:00, у Ларисы. Кто не знает адрес – пишите’. И под ним – семь или восемь ответов: придём, спасибо, а можно с детьми?
Я долго смотрела на этот чат. Не помню, сколько я так сидела. Потом позвонила Егору.
– Ты зачем написал, что у меня?
– А что, не так?
– Егор, я тебе отказала.
– Ты передумаешь.
– Я не передумаю.
– Ларис, ну сколько можно. Люди уже ответили, тётя Жанна торт заказала.
– Это твои люди и твой торт.
– Хорошо. – Он помолчал. – Я скажу, что ты заболела.
– Не надо ничего говорить. Скажи, что я отказалась.
Молчание. Я слышала, как он дышит.
– Я не буду позориться, – сказал он и сбросил.
Я постояла посреди комнаты с телефоном в руке. На кухне лежало тесто, которое надо было раскатать, потому что заказ никто не отменял, и до субботы оставалось меньше суток.
Через полчаса позвонила Полина. Голос у неё был ровный, деловой, как у воспитателя в детском саду.
– Лариса, извините, что поздно. Я хотела сказать, что мы не в претензии.
– Хорошо.
– Правда, не в претензии. Просто я не понимаю одного: почему нельзя было сказать сразу?
– Я сказала сразу.
– Егор говорит, вы согласились, а потом отказались.
– Я не соглашалась ни минуты.
Она помолчала.
– Лариса, я вас не осуждаю. Но вы должны понять: у меня родители из области, они приезжают два раза в год. Я не могу их привести в комнату, где Дашка спит за шкафом. Мне перед ними стыдно. Мне перед всеми стыдно. Вы думаете, мне легко просить?
– Ты не просила. Ты звонишь мне после того, как твой муж разослал мой адрес двадцати четырём людям.
– Он хотел как лучше.
– Он хотел как удобнее.
– Ну хорошо, – сказала Полина, и голос у неё всё-таки дрогнул. – Хорошо. Значит, так и запишем.
– Запиши.
– До свидания, Лариса.
– До свидания.
Мы попрощались вежливо, как чужие, и я впервые за эти два дня почувствовала, что устала по-настоящему.
В субботу я встала в шесть. Раскатала коржи, испекла их, сварила крем, собрала медовики. Для заказа сделала шестьдесят корзиночек и два медовика, а сверх заказа – ещё двадцать корзиночек и маленький медовик. Я заранее попросила заказчицу приехать в четыре. К четырём всё было готово: заказчица приехала, забрала коробки, расплатилась и уехала. Я осталась в квартире одна, посреди чистой кухни, и впервые за неделю у меня не было дела.
В половине пятого я позвонила маме.
– Ты где?
– Мы в зале, – сказала она тихо. – На Заречной. Я тебе не говорила, потому что…
– Понятно.
– Лариса, приезжай.
– Я приеду.
Я взяла большую плоскую коробку, уложила туда двадцать корзиночек и половину маленького медовика, сверху накрыла крышкой, чтобы не сдвинулось. Потом вспомнила про мамины пакеты, которые так и стояли у меня в прихожей, – взяла и их. Рядом стоял Егоров пакет с одноразовыми тарелками. Я взяла и его. Два пакета, коробка и Егоров пакет. Вызвала машину и поехала.
Зал был в подвале жилого дома, вывеска скромная, вход с торца. Я спустилась по ступенькам и услышала музыку. В зале стояли восемь столов, сдвинутых в два ряда, и за ними уже сидели люди. Я насчитала человек двадцать.
Меня встретила Полина. В платье, с укладкой, с улыбкой – вежливой и натянутой.
– Спасибо, что пришли.
– Поздравляю.
– Проходите. Там есть место.
Она показала рукой в угол, где стоял свободный стул. Мама сидела во главе стола, рядом с Егором, посмотрела на меня и ничего не сказала.
Я поставила коробку на стол – корзиночки сразу стали разбирать, – а мамины пакеты отнесла на кухню, потому что там была раздача и кто-то должен был их разобрать. Егоров пакет с тарелками отдала туда же. Потом села в угол.
Рядом со мной оказалась тётя Жанна.
– А чего не у тебя-то? – Она накладывала себе салат. – Я думала, у тебя.
– Не у меня.
– Ну и правильно. – Она говорила совершенно спокойно. – Ты бы сейчас до полуночи посуду мыла. А так – посидишь, поешь и домой.
Я не знала, что на это сказать. Мне вдруг стало смешно, и я отвернулась, чтобы не было видно.
Через стол сидели родители Полины – в простой одежде, видно, что из области. Мать Полины ела корзиночку и говорила своему мужу, что вот это вот очень вкусно, а у них так не делают. Я смотрела на них и понимала, что они вообще не думают про то, в какой квартире живёт их зять. Им было всё равно. Они приехали к дочери, а не в дом.
Егор сказал речь. Он стоял, держась за спинку стула, и говорил про то, что рад всех видеть, что Полина – его опора, что Дашка растёт, что мама – самый близкий человек. Про меня он не сказал ничего. Ни плохого, ни хорошего. Просто не сказал.
Дашка прибежала ко мне через час. Ей семь, у неё липкие руки и лента в волосах.
– Тётя Лариса, а ты почему не с нами сидишь?
– Я сижу с вами.
– Ты сидишь в углу.
– Мне отсюда всё видно.
Она залезла ко мне на колени, и так мы сидели минут десять, пока Полина не позвала её обратно.
Мама подошла ко мне в коридоре, когда я выходила.
– Ты всё-таки пришла.
– Я пришла.
– Я думала, ты не придёшь.
– Я тоже думала.
Она постояла, посмотрела на меня и сказала:
– Зря ты так с ним. Он же тебе не чужой.
– Мама, давай не здесь.
– Ладно. – Она пошла назад в зал.
Я вышла на улицу. Было ещё светло. Я стояла и думала, как поеду домой.
Егор догнал меня у крыльца.
– Ты уходишь?
– Да.
– Подожди. Я тебя провожу до машины.
Он взял у меня коробку – она была почти пустая, но он всё равно взял, – и мы пошли к стоянке. Он молчал шагов двадцать, потом сказал:
– Мать денег дала. Из своих.
Я не сразу поняла.
– Из отложенных. Она копила на всякий случай. Я не хотел брать, но она сама.
– Понятно.
– Ты не думай, что я… – Он не договорил. – Я не за этим.
– Я знаю, что не за этим.
– Ты не знаешь. Ты думаешь, что я хотел тебя использовать.
– Егор, ты пришёл ко мне с блокнотом. Ты написал в чат мой адрес. Ты не спросил меня.
– Я спрашивал.
– Ты сообщил.
Он остановился. У него в руках была коробка с остатками корзиночек, и я видела, как он держит её – крепко, двумя руками, как держат что-то тяжёлое.
– Я хотел, чтобы всё было по-нормальному. – Он перехватил коробку удобнее. – Чтобы Полинины родители увидели, что у нас не хуже, чем у людей. У меня однокомнатная, машина в кредит, я третий год не могу ничего отложить. Ты понимаешь, каково это – привести их в свою комнату, где кровать и стол в одном месте?
– Понимаю.
– Нет, не понимаешь. У тебя всё есть.
– У меня есть то, что я заработала. Мне сорок семь лет, Егор. Я двадцать лет встаю в пять утра.
Он ничего не сказал. Поставил коробку на землю и сунул руки в карманы.
– Ладно. – Он помолчал. – Поезжай.
– Поеду.
Он помолчал и добавил:
– Ты в следующий раз просто скажи заранее. Ну, что не хочешь. Чтобы я не выглядел…
– А ты в следующий раз спроси заранее.
– Хорошо.
– Хорошо.
Он не обнял меня и не сказал ничего тёплого. Постоял и пошёл назад, вниз по ступенькам, в этот подвал, где всё ещё играла музыка и где сидели его гости. Я подняла коробку и пошла к машине.
Я доехала домой, разулась в коридоре, где уже не было его пакета с одноразовыми тарелками, и прошла на кухню. Кухня была чистая. Я помыла за собой одну чашку и одну тарелку, выключила свет и легла.
Через неделю позвонила мама и спросила, приду ли я на Дашкин день рождения. Я сказала, что приду. Она сказала, что Егор спрашивал, не обиделась ли я. Я сказала, что нет. Она сказала: ну и хорошо.
Егор с тех пор звонил дважды. Один раз – узнать, не могу ли я взять Дашку на выходные. Второй раз – просто так, спросить, как дела. Мы поговорили минуты три ни о чём и положили трубки.
В мае мы сидели у мамы за одним столом. Егор был вежливый, Полина была вежливая, и всё было как у людей. Никто ничего не вспоминал. Мама несколько раз посмотрела на нас и, кажется, осталась довольна.
А я сидела и думала о своём. О том, что за эту субботу я заплатила не только своим отказом. Что мать отдала свои отложенные – те, что копила на всякий случай, – чтобы только всё было по-нормальному. Что Егор в этом подвале держался за стул и говорил речь и ни разу не посмотрел в мой угол. Что мне до сих пор неловко, и я не понимаю, за что именно.
Но кое-что я знаю точно. В ту субботу я сделала свою работу. Я отдала заказ в срок и получила деньги. Я не мыла посуду до двух ночи и не подбирала чужие стаканы из-под дивана. И на кухне у меня теперь стоит только то, что нужно мне: весы, формы, пакет муки.
Никите я больше про этот разговор не рассказывала. Никому.
Я не знаю, была ли я права. Я не знаю, надо ли было уступить – тогда мать не отдала бы свои деньги, и Егор не выглядел бы при всех таким, какой он есть. Может, и надо было. Но я знаю другое: если бы я тогда согласилась, то через год всё повторилось бы. И через два. И я бы опять стояла в своей кухне в фартуке, среди чужих людей, и мыла посуду.
Свекровь привела подруг на бесплатный банкет, и побелела, когда невестка подала десерт вместе с чеком