Икра стояла у меня на верхней полке, за банкой сметаны, и я точно помнила, что вчера вечером она была на месте. Я сама её туда поставила, подальше, чтобы никто не смахнул, потому что банка была не для нас. Она была для родителей. Они приезжали в субботу, впервые за год, и я хотела выставить её на стол целиком, а не раскладывать по вазочке.
Я достала сметану, потом творог, потом банку с остатками борща, которую надо было выбросить ещё позавчера. Икры не было.
Сначала я решила, что переставила сама. Со мной бывает: возьму что-нибудь, суну в другое место, а через день ищу и злюсь на весь дом. Я обшарила холодильник сверху донизу, заглянула в морозилку, потом в шкаф с крупами, куда икру никто не поставит. Потом вернулась и ещё раз перебрала холодильник, уже медленно, переставляя банки с места на место.
Икры не было.
Я села на табуретку и стала вспоминать. Покупала я её в четверг, в оптовом отделе, куда меня пустили по знакомству: я восемь лет работаю в закупках небольшой торговой сети, и поставщики меня знают. Банка была хорошая, крупная, я отдала за неё больше, чем собиралась. Но родителям хотелось.
В коридоре хлопнула дверь. Пришёл Илья, снял куртку, разулся, бросил сумку на пол.
– Ты чего сидишь?
– Икры нет, – сказала я.
Он заглянул на кухню, посмотрел на открытый холодильник, потом на меня.
– Какой икры?
– Красной. Которая для моих. Стояла на верхней полке.
Илья помолчал.
– Мама заходила. Сегодня. Тимку из школы забирала, я ей звонил, просил.
– И?
– Что ‘и’?
– Илья.
Он налил себе воды, выпил и поставил стакан не в мойку, а на стол. Я это заметила и почему-то именно из-за стакана разозлилась сильнее.
– Я ей позвоню, – сказал он.
– Не надо.
– Ксюш.
– Не надо, я сказала.
Он всё равно позвонил, позже, из комнаты, и я слышала через стену, как он говорит: ‘Мам, ну ты взяла?’ – и как замолкает, слушая.
Потом вышел и сказал:
– Взяла. У неё сестра приезжала, Нина Матвеевна, из Костромы. Мама не успела в магазин.
– Она не могла позвонить?
– Не подумала.
‘Не подумала’ – это у нас универсальное объяснение. Им закрывается всё: и то, что она приезжает без предупреждения, и то, что переставляет посуду у меня в шкафу, и то, что учит Тимку вытирать стол не так, как я.
– Я бы дала, – сказала я. – Если бы спросила. Я бы сама отдала, мне не жалко.
– Так в чём тогда дело?
Вот в этом и было дело, но объяснить я не смогла. Стояла у плиты и понимала: начну объяснять – скажу лишнее. Скажу, что мне не банку жалко, а то, что она вошла в мой дом, когда меня не было, и взяла. Что ключ я давала не для этого. Что я восемь лет молчу и улыбаюсь, и от этого уже устала.
Поэтому я промолчала и пошла чистить картошку.
В субботу я поехала в магазин и купила другую банку. Хуже и дороже. Продавщица посоветовала, я послушала, хотя понимала: беру не то. По работе я знаю, как выглядит нормальная икра, но в том отделе по дороге нормальной не было.
Родители приехали к обеду. Отец, разуваясь, с порога стал ругать наш лифт, мать – расспрашивать про Тимку. Я накрыла на стол, икра стояла в вазочке, и я весь обед ждала, что кто-нибудь скажет: ‘А что это за икра?’ Никто не сказал. Мать спросила только:
– Ты чего такая?
– Устала.
– Много работы?
– Много.
Илья в этот день был особенно заботливый. Подавал, убирал, шутил с отцом про машины. Я смотрела на него и думала: он же понимает. Он всё понимает, просто ему так удобнее.
Вечером мать помогла мне вымыть посуду и спросила ещё раз, уже без отца:
– У вас с Ильёй всё нормально?
– Нормально.
– Точно?
– Мам, нормально.
Она не поверила, я видела. Но не стала лезть, и я была ей за это благодарна.
Ночью я лежала и слушала, как отец храпит в комнате Тимки, а Тимка спит у нас на диване, и злилась на себя. Из-за банки. Из-за обычной банки, которую я могла бы забыть через неделю. Но не забывала.
На следующей неделе, в четверг, Раиса Матвеевна позвонила сама. Я взяла трубку, потому что не брать было нельзя.
– Ксюша, здравствуй. Ты в субботу свободна?
– Свободна.
– Помоги мне, пожалуйста. У меня в воскресенье Нина с семьёй, я одна не управлюсь. И сервиз надо помыть, я его с прошлого года не доставала.
– Хорошо, – сказала я.
Илья в это время сидел рядом и смотрел телевизор. Когда я положила трубку, он сказал, не поворачиваясь:
– Спасибо.
Я не ответила.
В субботу я приехала к одиннадцати. Раиса Матвеевна встретила меня в фартуке, у неё на кухне уже всё было выложено: мука, яйца, капуста, мясо на пироги. Я разулась, прошла на кухню. Мы работали молча, и это было даже удобно. Я резала капусту, она раскатывала. Разговаривали только по делу: ‘подай’, ‘убери’, ‘накрой полотенцем’. Так прошло часа полтора.
Потом она сказала:
– Достань сервиз. Верхний шкаф, за стеклом.
Я достала. Сервиз был старый, белый с тонкой синей каёмкой, шесть чашек на шесть блюдец. Я вымыла их по одной и поставила сушиться на полотенце. Раиса Матвеевна возилась с противнем и о чём-то спросила – кажется, про Нину, когда та приедет. Я ответила, что не знаю, и в этот момент взяла последнюю чашку.
Взяла я её неудобно – за ручку, двумя пальцами. Она была скользкая от воды. Я хотела поставить её на полотенце, но не донесла: чашка выскочила, ударилась о край мойки и разлетелась на три части. Ручка отлетела отдельно и осталась лежать на дне.
На кухне стало тихо. Вода из крана капала.
– Ой, – сказала я. – Простите. Я нечаянно.
Раиса Матвеевна обернулась. Посмотрела на осколки, потом на меня. Лицо у неё стало какое-то пустое.
– Это была моя любимая, – сказала она.
– Я куплю. Я найду такую же, честное слово.
– Таких уже нет, – сказала она и стала собирать осколки в совок.
Я присела помочь, она отстранила меня рукой – не грубо, но так, что всё стало понятно. Осколки она выбросила в мусорное ведро, а ручку оставила на подоконнике. Я видела, как она её туда положила, и не спросила зачем.
Дальше мы доделали пироги и почти не разговаривали. Я уехала в четвёртом часу. Она сказала мне вслед: ‘Спасибо, что помогла’, – и закрыла дверь.
Вечером Илья позвонил матери из коридора. Я слышала, как он говорит: ‘Да, мам. Да. Хорошо. Я понял’.
Он вошёл в комнату и сел напротив.
– Мама сказала, что ты разбила её чашку.
– Разбила.
– Ксюша, она говорит, что ты нарочно.
Я даже не сразу нашлась.
– Что?
– Она говорит, что ты неделю молчала. Про икру. А потом разбила.
– Я взяла её мокрыми руками, – сказала я. – Я не смотрела, куда ставить.
– Я ей так и сказал.
– А сам ты что думаешь?
Илья помолчал. Потом сказал:
– Я думаю, что вы обе взрослые женщины.
Вот это, наверное, было самое обидное за весь вечер. Не подозрение, не чашка. А то, что он встал посередине и решил, что этого достаточно.
– То есть ты не хочешь ничего решать, – сказала я.
– Я не хочу ссориться.
– А я, по-твоему, хочу?
– Я этого не сказал.
– Ты ничего не сказал. Ты вообще в этом доме молчишь уже вторую неделю.
Он встал и ушёл на кухню. Я слышала, как он открывает холодильник, закрывает, потом наливает воду. Через минуту он лёг рядом и заснул. Он умеет так.
Утром я позвонила своей матери. Не собиралась, само вышло: набирала номер, чтобы спросить про отца, а спросила совсем другое.
– Мам, вот если тебе что-то нужно у меня, ты ведь спросишь?
– Спрошу. А что?
– Ничего. Просто.
– Ксюша.
– Ну правда ничего. Скажи лучше, как у вас с отцом.
Она помолчала и сказала:
– У нас нормально. А у вас?
– Тоже.
– Ты мне это уже говорила, когда мы приезжали.
Я не стала продолжать. Положила трубку и пошла искать чашку.
Сначала я залезла в объявления. Набрала ‘сервиз белый синяя кайма шесть чашек’. Нашла похожие, но всё не то: то золото, то другой рисунок, то чашки толстые. Один сервиз был почти такой же, но продавался без одной чашки – продавец честно написал: ‘некомплект’. Я смотрела на это объявление минуты три.
Потом поехала по комиссионным. В первой мне сказали, что такого добра много, но именно такого нет. Во второй продавщица долго слушала меня и сказала:
– Милая, ты его не найдёшь. Это же не сервиз, это память.
– В том и дело, – сказала я.
Она посмотрела на меня внимательно.
– Свекровь?
– Свекровь.
– Ну, – сказала она, – тогда купи просто хорошую. Хорошую все любят.
Домой я вернулась злая. Не на неё, не на Раису Матвеевну даже. На себя. Потому что понимала: я не только чашку разбила. Я, кажется, обрадовалась, когда она разбилась. На какую-то секунду. И эту секунду я теперь буду помнить всю жизнь.
Через неделю я приехала. Без звонка, но в субботу, днём, когда она обычно дома. Купила в магазине у дома большую керамическую чашку – простую, светлую, с толстыми стенками. Не такую. Просто хорошую.
Раиса Матвеевна открыла, посмотрела на пакет, но ничего не сказала, пропустила в коридор. Я разулась. Мы сели на кухне. Она поставила чайник.
– Я вам чашку привезла, – сказала я. – Не такую, я знаю. Такой нет.
Она развернула пакет, посмотрела.
– Спасибо, – сказала она и поставила её на полку, к остальным, не отдельно.
Мы попили чаю. Говорили про Тимку, про её сестру, про то, что в магазине у метро опять подорожала рыба. Я встала мыть чашки. Она сказала:
– Оставь. Я сама.
И тогда я спросила:
– Раиса Матвеевна, вы правда думаете, что я нарочно?
Она долго молчала. Потом села за стол, вытерла руки о полотенце и сказала:
– Я не знаю. Я теперь вообще ничего не знаю.
– Я не нарочно.
– Может, и не нарочно. Только ты не очень-то расстроилась.
Я не стала врать. Стояла и молчала. Она приняла это как ответ.
– А икру, – сказала она, – я взяла, потому что мне стыдно было.
Я не поняла.
– Нина приехала, – сказала она. – Она всю жизнь меня жалеет. У неё сын в Москве, дочь за границей, а я одна. И вот она сидит, оглядывается и говорит: ‘А Илюша как? А Ксюша тебе помогает?’ Мне хотелось, чтобы у меня на столе было не хуже, чем у неё. Понимаешь? Я в ваш холодильник залезла, как в свой. Мне и в голову не пришло, что это не моё.
– Надо было спросить, – сказала я.
– Надо было, – согласилась она. – А ты почему не сказала?
– Побоялась.
– Чего?
– Того, что вы скажете, что я жадная. И Илья скажет.
Она посмотрела на меня и вдруг усмехнулась – не зло, а как-то устало.
– Значит, мы обе молчали, – сказала она. – Ты из-за икры, я из-за чашки. Обе хороши.
Мы ещё посидели. Она рассказала, что чашка была из сервиза, который ей подарили на свадьбу, и что из всех шести она всегда пила только из этой, потому что она была чуть тяжелее остальных и в руке лежала удобнее. Я слушала и понимала, что запомню это надолго – про тяжесть и про руку.
Домой я вернулась и сказала Илье:
– Я была у мамы.
– Знаю.
– Ты почему не сказал ей, что я не нарочно? Не мне, ей?
Он молчал. Потом сказал:
– Я не хотел вас обеих расстраивать.
– А получилось, что расстроил обеих.
– Получилось, – согласился он.
Разговор был короткий, но после него стало как-то проще. Он на следующий день поехал к матери сам, без Тимки, и вернулся к вечеру. Сказал только:
– Я ей сказал, чтобы она больше так не делала. И чтобы звонила тебе, а не мне.
– А она?
– Обиделась. Но услышала.
Через две недели мы приехали все вместе. Раиса Матвеевна накрыла на стол, достала тот самый сервиз. Пять чашек. И шестую, мою, светлую, толстую, поставила тоже. Я села и увидела: она налила себе чай именно в неё. Не в сервизную, а в мою.
Я ничего не сказала. Она тоже. Тимка попросил добавки, Илья стал рассказывать про какую-то поломку на работе, и всё пошло как обычно.
Только когда я мыла посуду, она подошла, взяла полотенце и стала вытирать. И сказала, не глядя на меня:
– Ты в следующий раз говори сразу. Я, может, и обижусь, но не на неделю.
Я кивнула. И в этот момент я поняла, что мы, наверное, теперь будем жить иначе. Не лучше. Просто честнее.
Вот и думаю теперь: то, что мы обе тогда промолчали, – это вежливость или всё-таки трусость? Может, если бы я в тот четверг, когда она позвонила, сказала ей про икру прямо, чашка бы уцелела?
— Ты ничего не получишь, Сергей, — твёрдо сказала Марина. — Квартира моя. И останется у меня