Ужин накрывала я. К шести на столе стояли горячее, салат и буженина, которую свекровь всегда хвалила, а потом добавляла ‘но’. Я разложила обычные приборы: парадные доставали только на Новый год. Скатерть постелила льняную, не жалко. Гости были не впервые – две подруги свекрови, женщины её возраста. Мы здоровались, прощались, говорили о погоде и о том, как быстро летит время.
Муж сидел в комнате с телефоном и изредка бросал через плечо:
– Скоро там?
Я не отвечала. Знала: если отвечу, придётся либо соврать, что всё готово, либо признаться, что ещё нет, а это потянет уточнения. Я работала оператором в отделении связи. Работа понятная: пришёл человек, была проблема, ушёл с решением. Дома всё иначе. Дома ни одна проблема не решалась окончательно, а только откладывалась.
Свекровь приехала первой, как всегда. Она сняла обувь, но пальто не сняла, оглядела кухню, отметила, что салат нарезан крупновато, и прошла в комнату. Там сразу поправила подушку на диване. Я молча вернулась к плите.
Через десять минут позвонили в дверь. Подтянулись её подруги, и квартира наполнилась разговорами.
Я подавала на стол. Когда ставила блюдо с картошкой, свекровь сказала, ни к кому конкретно не обращаясь:
– А помните, Света как готовила? Вот та умела. У неё картошка всегда была – рассыпчатая, с корочкой, а внутри мягкая. Не то что сейчас – вроде всё есть, а души нет.
Я остановилась. Света. Бывшая девушка моего мужа. Я знала о ней ровно столько, сколько положено знать жене: была, расстались, свекровь до сих пор считает это ошибкой. Я поставила картошку на стол, села и посмотрела на мужа. Он листал телефон.
– Мам, ну что ты вспоминаешь, – сказал он, не поднимая глаз. – Прошло сто лет.
– Я не вспоминаю, я просто говорю, – ответила свекровь. – Вот Таня, ты же помнишь Свету? Она всегда помогала мне на кухне. Не сидела, не ждала, пока подадут.
Таня кивнула. Люба промолчала, но посмотрела на меня – коротко, оценивающе. Мне стало неуютно. Сидишь за своим столом, ешь свою еду, а чувствуешь себя чужой.
– Я не знала Свету, – сказала я ровно. – Но картошку, кажется, все умеют готовить.
Свекровь улыбнулась – той улыбкой, которая должна была означать ‘ну что ты, я же ничего плохого’, но означала другое.
– Кто умеет, а кто думает, что умеет. Вот ты, Надя, когда последний раз пекла пироги? Я не помню, чтобы ты пекла пироги.
– Я пекла на прошлый день рождения. Вы ели и хвалили.
– А, ну да. С капустой. Но Света пекла с вишней. И с яблоками. И тесто у неё было – как пух.
Муж посмотрел на меня так, как смотрят, когда не собираются вмешиваться: мама сказала, а я тут при чём. Я знала этот взгляд. Мы женаты восемь лет, и все восемь лет его мать сравнивала меня с кем-то: с бывшей девушкой, с соседкой, с женой его двоюродного брата. Я привыкла. Но одно дело – вдвоём на кухне, другое – когда за столом сидят чужие женщины и делают выводы.
– Света, кстати, сейчас в Москве, – продолжила свекровь, обращаясь уже к подругам. – Работает в большой компании. Я видела её фотографии – выглядит отлично. И квартиру они с мужем купили, и машину. А помните, какая она была скромная?
Я встала и пошла на кухню. Не демонстративно, не хлопая дверью – просто встала и пошла. Налила воды в чайник, поставила на плиту, села на табурет. За стеной продолжался разговор: смех, воспоминания, имена людей, которых я не знала. Вода закипела, я заварила чай, но не понесла его в комнату.
Через несколько минут на кухню зашёл муж.
– Ты чего ушла?
– Устала.
– Ну, мама просто ностальгирует. Ты же знаешь, она не хочет плохого.
– Она сказала это при гостях, – сказала я. – Ты понимаешь, что она сделала?
– Что она сделала? Вспомнила человека, с которым когда-то общался. Это нормально.
– Нормально – вспоминать. Ненормально – делать это за моим столом, при чужих людях, чтобы показать, что я не такая, как она.
– Ты преувеличиваешь.
Я не стала спорить. Он слышал слова, но не слышал смысла. Он вырос с этой женщиной и не замечал, как она это делает – мягко, исподволь, так, что всегда можно было сказать: ‘А что такого? Я же ничего плохого не сказала’.
– Иди к гостям, – сказала я. – Я сейчас приду.
Он ушёл. Я посидела ещё немного, потом разлила чай по чашкам и понесла в комнату. Когда я вошла, свекровь как раз говорила:
– …и вот она мне тогда сказала: ‘Я не понимаю, как можно не уметь готовить’. Представляете? Молодая совсем была, а уже понимала.
Я поставила чашки на стол. Люба посмотрела на меня и вдруг спросила:
– Надя, а вы с мужем как познакомились?
Я удивилась. За всё время, что я знала этих женщин, они ни разу не задавали мне вопросов, которые не касались бы погоды или детей.
– На работе. Я тогда в отделении связи работала, он пришёл посылку получать. Долго не мог найти извещение, я помогла.
– И что? – Люба улыбнулась. – Сразу поняли, что это серьёзно?
– Не сразу. Он потом ещё три раза приходил – то конверт купить, то марки. А потом оказалось – просто хотел поговорить.
Свекровь не улыбалась. Муж смотрел в тарелку. Таня смотрела то на меня, то на свекровь – ждала, кто победит.
– А Света с ним в институте познакомилась, – сказала свекровь. – Они вместе учились. Она мне сразу понравилась – умная, воспитанная, из хорошей семьи.
– Мам, – сказал муж. – Ну хватит.
– Что хватит? Я просто говорю. Надя, ты не обижайся. Я не в плохом смысле.
– Я не обижаюсь, – сказала я. – Я просто не понимаю, зачем вы это говорите.
За столом стало тихо. Свекровь нахмурилась. Таня сделала вид, что заинтересовалась салатом. Люба смотрела на меня с любопытством.
– Я говорю, потому что мне есть с чем сравнивать, – сказала свекровь. – Я не говорю, что ты не умеешь. Я говорю, что Света была другая. Она бы, например, не сидела на кухне, пока гости за столом.
– Я не просто сидела, я чай заваривала.
– Ну, может, и так. Но Света бы и чай заварила, и за столом успела поговорить, и ещё анекдот рассказала. Она была весёлая.
Я устала. Не обиделась, а именно устала. Восемь лет я слышу про Свету. Как она готовила, как одевалась, как разговаривала с людьми. Я никогда не видела эту женщину, но знала о ней больше, чем о некоторых своих родственниках.
– Знаете, – сказала я, – я, наверное, пойду. Что-то я совсем вымоталась.
– Надя, – муж поднял на меня глаза. – Ну что ты, в самом деле.
– Ничего. Я просто устала. Вы посидите, я в спальне полежу.
Я вышла и закрыла за собой дверь. Легла на кровать и уставилась в потолок. За стеной снова зазвучали голоса – сначала тихо, потом громче. Свекровь что-то говорила, подруги смеялись. Муж, судя по всему, молчал.
Я думала о квартире. Она моя: бабушка оставила её мне по наследству ещё до замужества. Я вложила в неё деньги, когда делала ремонт: поменяла окна, выровняла стены, купила мебель. Муж тогда говорил: ‘Твоя квартира, твои правила’. А потом незаметно получилось, что правила стала устанавливать его мать. Муж дал ей ключи, не спросив меня. Свекровь приходила, когда ей удобно, оставалась сколько хотела, давала советы, которые я не просила. Муж никогда не говорил ей ‘нет’. Он говорил: ‘Мам, ну что ты’, – но это было не ‘нет’. Это было ‘продолжай, но не слишком’.
Может, я сама виновата. Надо было с самого начала ставить границы. Но как поставишь границы, если твой муж считает, что их не нужно? Если он говорит: ‘Это же мама, она нас любит’? Если он не понимает, почему ты обижаешься на слова, которые ‘ничего не значат’?
Через час вошёл муж. Сел на край кровати.
– Гости ушли.
– Хорошо.
– Мама спрашивала, почему ты не вышла.
– Что ты сказал?
– Сказал, что ты устала.
– Спасибо.
Он помолчал.
– Ты правда обиделась?
Я повернулась к нему. Он сидел ссутулившись и смотрел в пол. В его лице было что-то детское – растерянное, беззащитное.
– Я не обиделась, – сказала я. – Я устала. Каждый раз, когда приходит твоя мама, я чувствую, что меня проверяют. И каждый раз я не прохожу. Она сравнивает меня с женщиной, которую я не знаю, и делает это так, чтобы все видели. А ты сидишь и молчишь.
– Я не молчу. Я говорю: ‘Мам, хватит’.
– Ты говоришь это так, как человек, который извиняется за меня.
– Я не извиняюсь. Я просто пытаюсь не раздувать.
– А что мне делать? – спросила я. – Терпеть? Улыбаться? Говорить ‘спасибо’ за то, что меня при всех сравнивают не в мою пользу?
– Никто не говорил, что ты хуже.
– А что это было? ‘Вот та умела готовить’. Это что, комплимент мне?
Он молчал. Я видела, что он ищет слова, но не находит. Может быть, потому что не хочет найти.
– Знаешь, – сказала я, – это моя квартира. Бабушка оставила её мне. Я здесь всё сделала. Я платила за ремонт, выбирала мебель, я здесь живу. Но почему-то, когда приходит твоя мать, я чувствую себя гостьей. И ты ей это позволяешь.
– Ты преувеличиваешь, – повторил он.
– Может быть. Но я не могу так больше. Я не могу каждый раз ждать, что она скажет что-то такое, что меня заденет. Я не могу смотреть, как ты молчишь, и делать вид, что всё нормально. Это не нормально.
Он встал и вышел. Я слышала, как он ходит по квартире – из комнаты на кухню, обратно. Потом вода в кране зашумела, потом затихла. Он снова вошёл.
– Я не знаю, что ты хочешь, чтобы я сделал, – сказал он.
– Я хочу, чтобы ты сказал ей. Не мне, а ей. Что она больше не будет говорить про Свету. Что это твоя жена, и она должна уважать мой дом.
– Она уважает.
– Нет.
– Она привыкла говорить то, что думает, и не всегда следит за словами.
– Она взрослый человек. Ей шестьдесят пять. Она прекрасно понимает, что говорит. И говорит это специально. Не потому что забыла, что я замужем. А потому что хочет, чтобы я знала, что она предпочла бы другую.
Он сел на кровать и закрыл лицо руками. Я понимала, что он в тупике. Не потому что не любит меня. А потому что всю жизнь между матерью и женой. И не знает, как выйти из этого положения, не предав кого-то. А может, знает, но боится.
– Я поговорю с ней, – сказал он наконец.
– Когда?
– Завтра.
– Хорошо.
Он ушёл в комнату. Я осталась в спальне. Лежала и слушала, как он включает телевизор, как переключает каналы. Потом свет погас. Я не спала. Думала, что завтра он поговорит с матерью, и что из этого выйдет. Скорее всего, ничего. Свекровь скажет: ‘Ты меня не так понял’, – и он вернётся ко мне с этим ‘не так понял’. И всё останется как было.
На следующее утро я встала раньше него. Приготовила завтрак. Он вышел на кухню сонный, сел за стол.
– Ты поговоришь с ней? – спросила я.
– Поговорю.
– Сегодня?
– Сегодня.
Я ушла на работу. Весь день думала об этом разговоре. Представляла, как он звонит матери, как говорит ей, что она обидела меня, как она отвечает, что ничего такого не имела в виду. Представляла, как он вешает трубку и говорит мне: ‘Ну вот, я поговорил’. И я должна буду сказать ‘спасибо’. И всё останется как было.
Вечером я пришла домой. Он сидел в комнате, смотрел телевизор.
– Ну что? – спросила я.
– Что?
– Ты поговорил с мамой?
Он помолчал.
– Я не дозвонился. Она, наверное, занята.
Я поняла. Не дозвонился. Не поговорил. Не сказал. Может быть, даже не звонил. Просто сидел и смотрел телевизор, потому что так проще – не брать на себя ответственность, не вступать в конфликт, не выбирать между матерью и женой.
– Понятно, – сказала я.
– Надя, ну что ты начинаешь? Я позвоню завтра.
– Не надо.
– Почему?
– Потому что ты не хочешь. Если бы хотел – позвонил бы сегодня. Ты хочешь, чтобы всё осталось как есть.
– Я не понимаю, чего ты от меня хочешь.
– Я хочу, чтобы ты был на моей стороне. Не против неё – просто на моей. Чтобы, когда она говорила про Свету, ты сказал: ‘Мам, это неуместно’. Не ‘хватит’, не ‘ну что ты’, а ‘это неуместно’. Чтобы она поняла, что это не шутка, что это не просто привычка, что это – неуважение.
Он молчал. Я понимала, что он не сделает этого. Не потому что равнодушен. А потому что не может. Его мать – это его мать. Она вырастила его, вложила в него всю себя, до сих пор считает, что знает, как для него лучше. И он не может сказать ей ‘нет’. Не умеет. Не научился.
– Знаешь, – сказала я, – я, наверное, поеду к сестре на несколько дней.
– Зачем?
– Мне нужно подумать.
– О чём?
– О том, как я буду жить дальше.
Он посмотрел на меня с испугом. Впервые за долгое время я увидела в его глазах не раздражение, не усталость, а страх.
– Ты что, уходишь?
– Я не ухожу. Я уезжаю на несколько дней. Мне нужно побыть одной.
– Я не хочу, чтобы ты уезжала.
– Я знаю. Но я не могу остаться. Не сейчас.
Я собрала сумку. Он ходил за мной по квартире и говорил: ‘Надя, ну подожди’, ‘Надя, давай поговорим’, ‘Надя, я всё исправлю’. Но я не слушала. Я уже слышала это раньше. Много раз. И каждый раз ничего не менялось.
Я уехала к сестре. Она жила в другом районе, в маленькой квартире с мужем и двумя детьми. Не спрашивала, что случилось, – просто налила чай и сказала: ‘Живи сколько нужно’. Я прожила у неё три дня. Муж звонил каждый день. Спрашивал, когда я вернусь, говорил, что скучает, что всё будет по-другому. Я не отвечала на эти уговоры – просто слушала и говорила: ‘Я подумаю’.
На четвёртый день он приехал. Пришёл с цветами – не розами, а простыми ромашками, которые я когда-то любила. Стоял на пороге, мялся.
– Можно?
Сестра пустила его, он разулся в прихожей, и она ушла на кухню, оставив нас вдвоём.
– Надя, – начал он. – Я поговорил с мамой.
– Когда?
– Вчера.
– И что?
– Я сказал ей, что она была неправа. Что она обидела тебя. Что так больше нельзя.
– И что она?
– Она сначала обиделась. Сказала, что я её не понимаю. Что она всю жизнь для меня, а я теперь её же и виню.
– А потом?
– Потом заплакала. Сказала, что не хотела ничего плохого. Что просто вспомнила молодость.
– И ты?
– Я сказал, что это не оправдание. Что если она будет так делать, мы перестанем к ней приезжать.
Я молчала. Он смотрел на меня и ждал.
– Ты правда это сказал?
– Правда.
– И что она ответила?
– Она сказала, что подумает. Что, может быть, я прав. Что она не хочет, чтобы мы ссорились.
Я не знала, верить ему или нет. С одной стороны, он впервые за все годы сказал матери что-то, что могло её задеть. С другой – я не была уверена, что это не разовая акция.
– Я не знаю, – сказала я. – Я не знаю, могу ли я вернуться.
– Надя, я тебя люблю. Я не хочу тебя терять.
– Я знаю. Но я не хочу жить так, как жила. Я не хочу каждый раз бояться, что придёт твоя мама и снова скажет что-то про Свету. Я не хочу чувствовать себя чужой в своей квартире.
– Я понимаю.
– Ты не понимаешь. Ты никогда не был в моём положении. Ты не сидел за столом, когда тебя сравнивают с кем-то, кого ты не знаешь. Ты молчал, глядя, как твою жену сравнивают с другой.
Он опустил голову. Ему было тяжело. И мне было тяжело. Но я не могла просто вернуться и сделать вид, что ничего не было.
– Я вернусь, – сказала я. – Но не сегодня.
– Когда?
– Через неделю. Может, через две. Мне нужно время.
– Хорошо.
Он ушёл. Я осталась у сестры. Через неделю после его приезда я вернулась домой. Муж встретил меня на пороге – с цветами, с извинениями, с обещаниями. Я слушала и кивала. Я не верила ему до конца. Но я хотела верить. Потому что я его любила.
Прошло два месяца. Свекровь больше не приезжала. Муж звонил ей сам, говорил коротко, не приглашал. Она не звонила мне. Я не знала, что она думает, – и не хотела знать. Может быть, обиделась. Может быть, поняла. Может быть, ждала, когда я сделаю первый шаг. Я не делала. Потому что не считала, что должна.
Однажды муж вернулся с работы и сказал:
– Мама хочет приехать. Поговорить.
– О чём?
– Обо всём. Она говорит, что соскучилась. Что хочет наладить отношения.
Я молчала. С одной стороны, я не хотела её видеть. С другой – это была его мать. Если я хотела сохранить семью, я должна была что-то решать.
– Пусть приезжает, – сказала я. – Но не за столом. Не при гостях. Просто – поговорить.
– Хорошо.
Она приехала в субботу. Я открыла. Она вошла, сняла обувь и пальто, села на кухне. Я сидела напротив. Муж стоял в дверях – на всякий случай.
– Надя, – начала она. – Я хочу извиниться.
Я молчала.
– Я не хотела тебя обидеть. Я просто… я просто вспомнила. Понимаешь, с возрастом начинаешь вспоминать всё, что было. И Света – это не про тебя. Это про меня. Про мою жизнь. Про то, что я когда-то думала, что будет.
– Я понимаю, – сказала я. – Но вы говорили это при людях. И не один раз. И не только про Свету.
– Я знаю. Я всё знаю. Я, наверное, многого не понимала. Я это признаю.
– Вы не хотели зла. Вы просто не считаете меня своей.
Она посмотрела на меня. В её глазах было что-то – не знаю, что. Может быть, обида. Может быть, понимание. Может быть, усталость.
– Я не знаю, как это делается, – сказала она. – Я всю жизнь прожила с одной мыслью: мой сын – это моё. А потом появилась ты. И он стал твоим. И я не знала, что с этим делать.
– Я не забирала его у вас.
– Я знаю. Но он ушёл. Он выбрал тебя. А я осталась одна.
– Вы не одна. У вас есть мы. Просто мы – не только вы и он. Мы – это я и он. И вы. Но не так, как было.
Она долго молчала. Потом сказала:
– Я постараюсь.
– Хорошо.
Мы пили чай, говорили о погоде, о работе, о повседневных делах. Ничего особенного. Но это был первый раз, когда мы говорили не через мужа, а друг с другом. Я поняла, что, может быть, что-то изменится. Не сразу. Но постепенно. Она ушла через час.
Муж после её ухода спросил:
– Ну как?
– Нормально.
– Ты на меня не сердишься?
– Нет.
– Правда?
– Правда. Но если это повторится – я не останусь.
Он кивнул. Я видела, что он понял. Не знаю, надолго ли. Но понял.
Я сидела на кухне. Думала о том, что дальше может быть по-разному. Свекровь может снова начать говорить про Свету. Муж может снова промолчать. Но я больше не буду молчать. Это я знала точно.
— Я свою машину не дам! Мне плевать, что ей тяжело! Раньше она как-то справлялась! И сейчас не развалится!