Тамара каждую неделю звонила невестке и повторяла одно: уходи от моего брата. Галина терпела, молчала и хранила ключ от дачи. Пока нотариус не назвал имя наследницы.
Тамара позвонила в воскресенье в половине двенадцатого, как звонила всегда. Галина вытерла руки о фартук, нажала на громкую связь и продолжила раскатывать тесто.
— Галь, слушай сюда, — сказала трубка знакомым низким голосом. — Ты дома одна?
— Денис в комнате. Хоккей смотрит.
— Вот именно. Хоккей. А ты на кухне с мукой по локоть. Ты сама на себя в зеркало давно смотрела?
Галина посмотрела. Не в зеркало, конечно, а в тёмное стекло духовки, где отражалась женщина сорока трёх лет, ростом сто шестьдесят четыре, с седой прядью у левого виска, которую она давно перестала закрашивать. Женщина в стекле была усталой, но совсем не несчастной. Просто усталой. Тамара эту разницу не различала.
— Тамара, я пироги делаю. С капустой, как Зинаида Павловна любит.
— Мама твои пироги хвалит, потому что больше ей похвалить нечего, — отрезала золовка. — Я по-родственному говорю, ты меня знаешь. Тебе сорок три. Ещё можно начать заново. Собрала вещи, Полину под руку и в другую жизнь. Не надо ждать, пока он тебя окончательно съест.
Скалка остановилась. Тесто липло к дереву, и Галина машинально посыпала его мукой, хотя нужды не было.
Этот разговор повторялся уже не первый год. Менялись слова, менялись повод и погода за окном, а суть оставалась одной: уходи от моего брата. Странно было то, что говорила это сестра самого Дениса. Родная, единственная, с общим детством в одной комнате на Гражданской улице.
— Он же тебя не видит, — продолжала Тамара, и в трубке что-то звякнуло, наверное, ложка о чашку. — Я его знаю с рождения. Денис как отцовские часы: тикает, а тепла нет. Я тебе как женщина женщине.
— Мне пора, у меня тесто.
— Подумай. Просто подумай. Обещаешь?
— Подумаю.
Галина нажала красную кнопку и постояла над столом. Мука осела на ладонях белой пылью. Она подумает. Она всегда обещала подумать, потому что так было легче, чем сказать: да нет никакого «съест», Тамара. Есть человек, который приходит в семь, ужинает, щёлкает суставами пальцев по очереди, начиная с мизинца, и молчит. И я не знаю, много это или мало.
В дверях кухни появилась Полина. Шестнадцать лет, длинная, как отец, в растянутой футболке с чужого плеча, с наушником в одном ухе.
— Тётя Тома опять?
— Она за нас переживает.
— Мам, она за себя переживает. Просто прикидывается, что за нас.
Полина взяла с подоконника яблоко, куснула и ушла. Галина смотрела ей вслед и думала, что дочь умнее её в этом возрасте и уж точно умнее в этом возрасте была бы Тамара, если бы Тамару хоть раз кто-нибудь остановил.
Пироги вышли румяные. Она сложила их на широкое блюдо с синей каймой и накрыла полотенцем. Один, самый ровный, отложила отдельно. Зинаида Павловна не любила, когда пирог остывает.
В прихожей на гвоздике возле зеркала висела связка ключей на выцветшей красной ленте. Три ключа: от калитки, от дома, от сарая. Ключи от дачи. Летом свекровь протянула их не сыну, а ей и сказала: «Пусть у тебя будут. Денис потеряет». Тогда это выглядело мелочью. Сейчас Галина задержала на связке взгляд чуть дольше, чем следовало, и не поняла почему.
Денис пришёл на кухню в третьем периоде. Пахло пирогами, и он остановился в дверях, как останавливался всегда, когда что-то делало его лишним.
— Тамара звонила? — спросил он.
— Звонила.
— И что?
— Ничего. Спрашивала про маму.
Он кивнул. Оба знали, что это неправда, и оба сделали вид, что поверили. Денис взял пирог, откусил, и у него на подбородке осталась капустная нитка. Она хотела её убрать, но рука не поднялась. Не потому что злилась. Просто разучилась делать такие вещи.
— Вкусно, — сказал он.
— Мама любит.
— Я и говорю. Вкусно.
Всё. Больше ничего. Она отвернулась к раковине и включила воду.
Вечером позвонила Зинаида Павловна. Голос у неё в последние месяцы стал тоньше, будто через вату, но интонация осталась прежней, командирской.
— Галя, в среду сможешь ко мне заехать? Не с работы, а после. Мне надо кое-что тебе передать.
— Что передать, Зинаида Павловна?
— Приедешь, скажу. Только Дениса не бери. И Тамаре не говори.
Трубка щёлкнула. Галина ещё минуту стояла с телефоном в руке, слушая короткие гудки, как слушают шаги в пустом подъезде.
Зинаида Павловна лежала в неврологическом отделении городской больницы уже девятый день. Второй инсульт, в отличие от первого, не оставил ни одной надежды на лёгкое возвращение. Правая рука лежала поверх одеяла чужой и тяжёлой, как варежка.
Галина пришла в среду в начале седьмого, с пакетом мандаринов и термосом с куриным бульоном. В палате пахло хлоркой и пролежанным бельём, и она открыла форточку, хотя знала, что через десять минут санитарка её закроет.
— Закрой, — сказала свекровь. — Дует.
— Дышать нечем.
— Мне уже привычно. Садись.
Галина села на жёсткий стул у изголовья. Свекровь, семидесяти четырёх лет, ростом почти со Тамару, теперь лежала маленькая, как подросток. Только глаза остались прежние: светло-серые, цепкие, с тяжёлыми веками.
— Ты дома комод в моей комнате знаешь? Нижний ящик. Под шерстяными носками жестяная коробка из-под чая. Принеси мне завтра.
— Зачем вам?
— Не спрашивай. Принеси. А сегодня выслушай.
Она помолчала, собираясь с силами, и левой рукой поправила край одеяла. Этот жест Галина помнила: так свекровь ровняла скатерть перед приходом гостей.
— Я в марте была у нотариуса. Лидия Андреевна Вайнер, на Советской, второй этаж, рядом с аптекой. Я всё переписала.
— Что переписали?
— Дачу. На тебя.
Галина не сразу поняла слова. Они дошли до неё как шум лифта из соседнего подъезда: слышно, но не про тебя.
— Зинаида Павловна, вы что. Нет. Это Денису. Или Тамаре. Это их…
— Моё. Мне и решать.
— Но так же нельзя. Они обидятся.
— Обидятся, — спокойно согласилась свекровь. — И перестанут. А у тебя останется.
В коридоре громыхнула тележка. Кто-то кашлял тяжело, с присвистом. Галина сжала пальцы между коленями так, что побелели костяшки, и подумала, что сейчас надо сказать что-то правильное. Но правильных слов не было.
— Почему я?
— Потому что два года ты мне воду подавала, — сказала Зинаида Павловна. — Тамара звонила. Денис по воскресеньям приезжал и сидел в кресле, как на приёме. А ты каждое утро приходила до работы и ложку держала. Не от любви, я знаю. От порядочности. Такое дороже любви.
Галина отвернулась к окну. За стеклом сиял мокрый двор, и на скамейке под фонарём сидел кто-то в жёлтой куртке.
— Ты не спорь, — тише добавила свекровь. — Дача не для тебя одной. Для Полины тоже. И ещё для другого. Чтобы у тебя было куда уйти, если захочешь.
— Мне не надо уходить.
— Вот и хорошо. А будет надо, дверь найдётся. Я, Галя, знаю своих детей. Я мать. Только у нас с ними разговор не получился.
В палату вошла санитарка с ведром и, не глядя, закрыла форточку. Запах хлорки сгустился. Свекровь закрыла глаза, дыхание её выровнялось, и Галина сидела ещё минут двадцать, пока рука на одеяле не стала расслабленной и не соскользнула к краю.
Жестяную коробку она привезла на следующий день. Синяя, с золотой надписью «Липтон» на крышке, помятая по углам. Внутри лежали копия завещания на трёх листах, квитанции и связка мелких ключей от почтового ящика. Свекровь велела: «Спрячь дома. Никому».
Галина спрятала коробку в бельевой шкаф под полотенца. И три дня вздрагивала при каждом звуке ключа в замке.
Зинаида Павловна умерла в ночь на пятницу. Позвонили из больницы в четыре утра. Галина выслушала дежурную, поблагодарила и сказала: «Хорошо». Сама не поняла, как получилось это «хорошо». Лежала потом в темноте, слушала, как Денис сопит рядом, и смотрела на трещину в потолке, которая шла от люстры к углу, как дорога на карте.
Она не плакала. Она просто встала, поставила чайник и достала из шкафа три чашки. Потом поняла, что чашек нужно две, и убрала одну обратно.
Поминки справили в столовой при церкви, накрыв длинный стол клеёнкой в мелкий цветочек. Пришли соседи, две подруги покойной, бывшие коллеги со швейной фабрики. Тамара приехала накануне вечером и командовала всеми. Помада у неё была вишнёвая, пиджак малиновый, хотя подругам она объясняла, что цвет не выбирала, просто нужно было что-то надеть.
— Галя, компот неси, — бросила она через плечо. — И хлеб порежь потоньше. Мама тонкий любила.
Галина понесла компот. Она резала хлеб тонко. Потом стояла у кухонного окошка, глядя на мокрый снег, и думала, что три дня назад эти руки держали ложку у губ Зинаиды Павловны, а теперь режут хлеб для тех, кто пришёл её проводить.
— Ты держись, — сказала Тамара, подойдя вплотную. От неё пахло тяжёлыми духами и валерьянкой. — Я тебя не оставлю. Но насчёт моего брата у меня мнение не изменилось.
— Тамара, не сегодня.
— Именно сегодня. Мама ушла, теперь тебя ничего не держит в этом доме. Понимаешь? Ничего.
— Меня держит дочь.
— Полина взрослая. Ей шестнадцать, у неё своя жизнь.
— Я услышала тебя.
Тамара прищурилась. Она умела так щуриться, когда собеседник отвечал слишком гладко.
— Что-то ты стала уклончивая, Галь.
— Я устала.
— Все устали, — сказала золовка и пошла обратно к столу, оставив за собой шлейф духов.
Галина осталась у окошка. Ключи от дачи она носила в кармане пальто уже неделю. Не потому что собиралась ехать. Просто в кармане они лежали спокойнее, чем на гвоздике.
Денис в тот день напился впервые за много лет. Не безобразно, без криков. Просто сидел за столом, пока остальные расходились, и смотрел в пустую рюмку. Галина подошла, положила ладонь ему на плечо. Он не пошевелился.
— Пойдём домой, — сказала она.
— Я не могу, — сказал он. — Мне кажется, я маму ни разу не обнял. Понимаешь? Ни разу.
— Обнимал. В детстве.
— Не помню.
Она повела его к такси, поддерживая под локоть, как ведут человека по льду. Он был тяжёлый, пах водкой и мокрой шерстью, и вдруг ей стало его невыносимо жалко. Так жалко, что она почти передумала обо всём.
Почти.
Началось это четыре года и одиннадцать месяцев назад, в марте. Галина помнила точно, потому что в тот вечер испекла именинный наполеон, а Денис вернулся с работы в половине одиннадцатого.
Он не забыл. Он просто выехал позже, попал в пробку, зашёл к Тамаре что-то отвезти. Всё честно, всё объяснимо. Торт стоял на столе, свечи догорели и оплавились в креме, Полина, которой тогда было одиннадцать, спала, уткнувшись в подушку, а Галина сидела в халате и смотрела, как воск застывает белыми слезами на коржах.
— Прости, — сказал Денис с порога. — Тамарка позвонила, у неё стиралка потекла.
— Ничего.
— Я тебе завтра подарок куплю.
— Не надо. Ешь торт.
Он съел кусок стоя, не снимая куртки. Потом пошёл в ванную. Она слышала, как течёт вода, и думала, что вот так, наверное, и выглядит одиночество: не пустая комната, а полная людьми.
На следующее утро позвонила Тамара. Голос был бодрый, будто она ждала.
— Галь, с днём рождения! Слушай, Денис рассказал, что вчера вышло. Ты не обижайся, но я тебе как женщина скажу: это система. Он у нас такой. Если сейчас не пресечёшь, будет хуже.
— Что хуже?
— Всё. Ты молодая, красивая. Зачем тебе это?
Галина тогда смутилась и поблагодарила. Ей даже показалось, что золовка по-настоящему заботится. Первые месяцы она так и думала: Тамара хочет, чтобы у нас всё было хорошо, только выражается прямо.
Потом звонки стали еженедельными. Потом появились подробности. Тамара как-то выведала, что Денис оставил в раковине кружку, и сказала: «Вот видишь». Узнала, что он не поехал с Галиной к стоматологу, и сказала: «Вот видишь». Узнала, что он подарил на Восьмое марта набор кухонных полотенец, и сказала: «Господи, Галя, полотенца. Ты хоть понимаешь, что это значит?»
Галина понимала только одно: полотенца были хорошие, льняные, в мелкую клетку. Она пользовалась ими до сих пор.
Со временем она научилась слушать и не отвечать. Как учатся не замечать шум холодильника: сначала раздражает, потом становится фоном. Но фон тоже действует. Однажды, стоя в очереди в аптеке, она поймала себя на мысли: а вдруг Тамара права? Вдруг она действительно проживает не свою жизнь, а чужую, которую ей отвели?
Тогда она впервые села и посчитала. Не деньги, не метры. Слова. Сколько раз за неделю Денис сказал ей что-то, кроме «привет», «ужин», «спасибо» и «спокойной ночи». Вышло шесть. Она даже записала на обратной стороне квитанции за свет. Шесть фраз, которые не были ни привычкой, ни вежливостью.
Квитанцию она потом выбросила. Но цифра осталась.
К декабрю эти воспоминания перестали быть просто воспоминаниями. Они ходили за ней по квартире, как кошка, которой не дали поесть.
Денис теперь приходил не в семь, а в девять. Говорил: аврал, инвентаризация, сокращения. Она не спрашивала. Тамара приезжала по выходным, привозила из своего городка сушёные яблоки и разговоры.
— Мама мне оставила вещи, я разберу, — объявила она в первую субботу января, положив на стол пакет. — Шкатулку, сервиз, шаль. Ты же не против?
— Забери что хочешь.
— Я и заберу. Только скажи: мама ничего не говорила про дачу?
Галина в это время наливала чай. Чашка была белая, с отбитой ручкой: та самая, которую Зинаида Павловна не позволяла выбросить. Ручка отвалилась ещё при Денисе-школьнике, а свекровь клеила её пять раз, прежде чем смирилась. Теперь чашка стояла без ручки, и держать её приходилось обеими ладонями.
Вода подступала к краю. Галина смотрела на неё и не поднимала глаз.
— Про дачу?
— Ну да. Куда её теперь. Нам с Денисом делить придётся. Я думаю, продать. Участок у речки, место хорошее, я уже поспрашивала.
— Поспрашивала?
— Конечно. Что тянуть? Мне срочно нужны деньги, ты знаешь, кредит за ремонт. Денис не против.
— Денис так сказал?
— Денис никогда ничего не говорит. Но не возражает.
Галина опустила чашку на блюдце. Стукнуло тихо, почти неслышно, но Тамара всё равно повернула голову.
— Ты чего?
— Ничего. Чай горячий.
— А-а.
Тамара размешивала ложечкой сахар. Раз, другой, третий. Звук был тоненький и въедливый.
— Слушай, — сказала она. — А ты мне ключи не дашь? Я на дачу съезжу, посмотрю, что там с трубами. А то зима, может, лопнуло чего.
В кармане халата лежала связка. Ленточка мягко щекотала ладонь. Галина сжала пальцы, чтобы ключи не звякнули.
— Они у мамы в комоде были. Я поищу.
— Поищи. Лучше сегодня.
— Поищу.
После ухода золовки она долго сидела на кухне, положив ключи на стол. Красная лента вытерлась, и нитки торчали по краям. Она подумала: наверное, надо всё сказать. Сейчас, пока есть шанс. Пусть Тамара обидится, пусть закричит. Но представила, как золовка бледнеет, и не смогла. Не из жалости. Просто в голове всплыло: свекровь просила молчать.
Она и молчала. А молчание, как выяснилось, тоже надо чем-то кормить.
В середине февраля Галина всё-таки поехала на дачу. Одна, на электричке, потом на маршрутке до остановки «Заречье», потом пешком через заснеженное поле. Сумка с продуктами оттягивала плечо, снег скрипел на каждом шаге, и над полем стояла такая белая тишина, что слышно было собственное дыхание.
Дача стояла в конце улицы, крайняя перед речкой. Шесть соток, небольшой одноэтажный домик с верандой, три старых яблони и колодец, заваленный досками. Забор покосился, но калитка открылась легко, будто её вчера смазали.
Внутри пахло сыростью и старым деревом. Галина сняла варежки и провела ладонью по стене у входа. Обои цвета топлёного молока, в мелкий цветочек. Свекровь клеила их сама, в девяносто шестом, ещё с мужем, которого Галина не застала.
На веранде стоял стол с клеёнкой, два плетёных кресла и полка с банками. На подоконнике сидел засохший кактус. Она потрогала землю в горшке: сухая, как камень.
В доме было холодно, но она не растопила печь. Только села в кресло, не снимая пальто, и смотрела на яблони за окном. Голые ветки чернели на белом. Где-то далеко скрипнула дверь: наверное, соседка.
Дверь скрипнула ближе. Потом кто-то постучал в стекло веранды.
— Галя? Ты, что ли?
За стеклом маячило круглое лицо в вязаной шапке. Фаина, соседка через два участка, семидесяти лет, вечная хозяйка местных новостей.
— Я, Фаина Ильинична. Заходите.
Фаина вошла, отряхивая валенки, и оглядела веранду с видом ревизора.
— Печку не топишь. Замёрзнешь. Я тебе дров принесу. А ты, значит, приехала.
— Приехала.
— Хорошо. Хозяйка должна приезжать.
— Какая хозяйка?
Фаина замерла, будто наступила на что-то. Потом махнула рукой.
— Да я так. Зинаида Павловна мне ещё осенью говорила: дача теперь Галкина. Я думала, ты знаешь.
— Я знаю. Только пока об этом нельзя говорить.
— Это кому нельзя?
— Никому.
Фаина присела на край кресла, положила ладони на колени. От неё пахло дымом, нафталином и мёдом.
— А Тамара в декабре тут была, — тихо сказала она. — Приезжала с каким-то мужчиной. В куртке, с планшетом, мерил, фотографировал. Я подумала: агент. Она мне сказала: дачу оформляем, продаём. Я говорю: а как же Галя? А она: при чём тут Галя.
В печке что-то щёлкнуло, хотя огня не было. Галина не двинулась. Чувство было такое, будто её обошли справа, тихо, как обходят на лестнице.
— Ключи-то у неё были?
— Свои, наверное. Дубликат у Зинаиды был, я видела.
Значит, дубликат. Галина мысленно перебрала всё, что случилось за зиму: просьбу дать ключи, лишние вопросы, слишком бодрый голос. Тамара давно знала, что ключи у неё. И спрашивала не потому, что нужно, а потому, что проверяла.
— Спасибо, Фаина Ильинична.
— Ты меня не благодари. Ты дров возьми.
Когда соседка ушла, Галина ещё долго сидела в кресле. За окном темнело рано, по-февральски: сначала синий, потом фиолетовый, потом чёрный. Она достала из сумки термос и чашку без ручки, которую по неясной причине захватила из городской кухни. Налила чай. Держала обеими руками.
В этой чашке было что-то правильное. Пробитое, неровное, но вполне живое.
В марте, в шесть месяцев со дня смерти, нотариус Лидия Андреевна Вайнер разослала по адресам уведомления. Галине пришло заказное письмо, Денису и Тамаре тоже. Через три дня их всех приглашали на приём.
Галина взяла конверт из почтового ящика, поднялась на свой этаж, не вскрывая. Дома положила на стол рядом с хлебницей. Денис вернулся с работы, увидел, сел напротив.
— Мне такое же пришло, — сказал он.
— Знаю.
— Про мамино наследство. Дача, счёт в банке. Наверное, надо всем идти.
— Наверное.
— Ты знала, что там будет?
Она не ответила сразу. Сняла с плиты кастрюлю, налила в две тарелки суп. Себе меньше, ему больше. Поставила перед ним хлеб.
— Знала, что мама была у нотариуса.
— Что она оформила?
— Я не читала документ.
Странным образом это было почти правдой: копию завещания она читала, но саму официальную бумагу пока не видела. Про себя Галина пожалела, что вообще так отвечает. Сказать правду и сказать неправду одинаково требовало сил, а сил не было.
Денис ел молча. Ложка стучала о край. Потом он положил её на салфетку и сказал:
— Тамара считает, что дача нам двоим. Она говорит, что мама всегда так и хотела.
— А ты?
— Я не знаю, чего хотела мама.
Повисла тишина. Из комнаты Полины донёсся тихий смех, дочь разговаривала по видеосвязи с подругой. Эти звуки были из другой жизни, лёгкой и незамутнённой.
— Денис, — сказала Галина. — Ты Тамаре часто звонишь?
— Ну, раз в неделю. А что?
— Что она тебе обо мне говорит?
Он поднял глаза, и она впервые за месяцы увидела в них что-то живое. Тревогу.
— Ничего. Спрашивает, как дела.
— И всё?
— Ну… говорит, что ты со мной несчастлива.
— Так и говорит?
— Говорит, что ты собираешься уйти. Что ты уже вещи присматриваешь, квартиру. Что тебе кто-то помогает. Я не верил.
Галина откинулась на спинку стула. За окном на детской площадке кто-то забыл включённый фонарик, и он мигал слабым жёлтым светом.
— Кто помогает?
— Я не знаю. Она не сказала.
— А ты не спросил.
— Я не хотел знать.
Вот оно. Она сидела и слушала, как в ней что-то медленно встаёт на место, стук за стуком, как костяшки в часах. Пять лет Тамара звонила ей и говорила одно. И в это же время звонила брату и говорила другое. Так не бывает от доброты. Так бывает только тогда, когда человеку нужно, чтобы двое не разговаривали друг с другом.
— Денис, — сказала она очень спокойно. — Она мне пять лет говорит: уходи от тебя. Каждую неделю.
Он побледнел не сразу. Сначала просто перестал жевать.
— Как это?
— Вот так. По воскресеньям, обычно в двенадцать. Иногда в среду.
— Но зачем?
— Не знаю. Я думала, ей меня жалко.
Денис встал, отошёл к окну, повернулся спиной. Суставы пальцев он щёлкал по очереди, с мизинца, а потом вдруг остановился на безымянном и сжал руку в кулак.
— Я считал, что ты и вправду хочешь уйти, — тихо проговорил он. — Я думал, ты просто ещё не решилась.
— А я думала, что ты давно всё для себя решил.
— Я? Я…
Он запнулся. Плечи у него опустились.
— Галя, я не умею. Ни говорить, ни слушать. Я думал, если не мешать, то само устроится.
— Само не устраивается.
— Теперь вижу.
Они сидели друг напротив друга, и между ними стоял суп, остывающий в двух тарелках. Это было не примирение и не ссора. Что-то третье, чему у неё не было названия.
К нотариусу пошли в пятницу, втроём. Денис в сером пальто, Галина в бежевом плаще, Тамара в малиновом костюме и с новым лаком на ногтях, точно они собирались на праздник.
Контора Лидии Андреевны помещалась на втором этаже старого кирпичного дома. В приёмной пахло кофе и бумагой, на подоконнике стояла герань с одним красным цветком. Секретарь, девушка лет двадцати пяти, попросила паспорта.
— Проходите, вас ждут.
Лидия Андреевна оказалась женщиной лет шестидесяти, ростом ниже Галины, с короткой седой стрижкой и очками на шнурке. Она пожала всем руки, указала на стулья и открыла папку.
— Прошу внимания. Зинаида Павловна составила завещание в марте прошлого года. Документ удостоверен, изменений не вносилось. Огласить его я обязана в присутствии заинтересованных лиц.
Тамара выпрямилась. Она подалась вперёд, положила ладони на край стола. Её лицо приобрело выражение человека, который заранее принимает поздравления.
— Квартира на улице Гражданской, — читала нотариус ровным голосом, — завещана в равных долях сыну Денису Игоревичу и дочери Тамаре Игоревне.
Тамара кивнула. Довольно, чуть заметно.
— Денежные средства на счёте в банке также в равных долях.
Она снова кивнула.
— Земельный участок с расположенным на нём жилым домом по адресу: Заречье, улица Луговая, дом семь, завещан невестке, Галине Сергеевне.
В комнате стало очень тихо. Слышно было, как в приёмной секретарь передвигает стул. Слышно было, как тикают часы над столом нотариуса.
Тамара не побледнела. Она позеленела, как зеленеет вода в аквариуме, который давно не меняли. Улыбка сползла, но не исчезла, застыла на губах, превратившись в оскал.
— Простите, — сказала она. — Вы что-то напутали.
— Нет.
— Дача… в смысле, участок… Это невозможно. Мама никогда бы.
— Документ подписан лично. Свидетели присутствовали.
— Мама была нездорова!
— Справка о дееспособности приложена. Осмотр проводил врач-психиатр в день подписания.
Лидия Андреевна говорила ровно, без нажима. Видно было, что подобных сцен она повидала немало. Она сняла очки, протёрла их краем платка и надела снова.
— Если вы намерены оспаривать, это право за вами. Но, с юридической точки зрения, оснований я не вижу. Обязательной доли у вас нет, поскольку вы трудоспособны и не были на иждивении наследодателя.
Денис сидел, глядя на свои руки. Галина смотрела в окно, где по карнизу ходил голубь, и слышала своё сердце. Оно билось где-то в горле, но не громко.
— Галя, — проговорила Тамара тихо, почти ласково. — Ты знала?
— Узнала в ноябре.
— И молчала.
— Мне просили.
— Мама просила?
— Да.
Тамара медленно повернула голову к брату. В её глазах мелькнуло то, что Галина видела впервые: страх. Не гнев, не досада, а обыкновенный животный страх человека, у которого убирают почву из-под ног.
— Денис, ты понимаешь? Она нас обошла.
— Не она, — сказал он глухо. — Мама.
— Но это она её уговорила!
— Тамара.
— Что «Тамара»? Ты слышал? Она два года крутилась около мамы, задабривала. Мы и не думали, что…
— Тамара, хватит.
Он произнёс это негромко, но золовка осеклась. Никто не помнил, когда в последний раз Денис говорил ей «хватит».
На улице шёл мелкий колючий дождь. Тамара выскочила из подъезда первой и остановилась у машины, нервно роясь в сумке. Помада на губах смазалась. Галина вышла следом, поправила ворот плаща. Денис задержался в дверях, разговаривая с секретарём.
— Галь, — Тамара шагнула навстречу, взяла её за локоть, и голос стал другим: тёплым, сладким, знакомым до озноба. — Галечка. Давай на минутку.
— Слушаю.
— Ты только не подумай ничего. Я тебя всегда любила. Ты же знаешь, у нас с тобой характеры разные, но я за тебя переживала. За вас с Денисом.
— За нас с Денисом.
— Ну конечно! Семья главное. Я тут подумала: зачем нам всё это? Дача ведь часть семейного наследия. Давай оформим на него. На Дениса. Ты же его жена, значит, всё общее. Что твоё, то его.
Галина смотрела на золовку. На тонкие морщинки у губ, на накрашенные ресницы, на дрожащую руку с лаком цвета спелой вишни. Она попыталась вспомнить, когда Тамара в последний раз называла её «Галечкой». Кажется, никогда.
— Тамара. Ты пять лет говорила мне, чтобы я его бросила.
— Ну что ты. Я так, по-родственному. Сгоряча. Кто мужиков не ругает?
— По воскресеньям. В двенадцать.
— Господи, Галя, ты память тренируешь, что ли? Я хотела, чтобы тебе было лучше.
— Чтобы мне было лучше без него.
— Ну…
— А сейчас чтобы мне было лучше с ним.
Тамара молчала. Дождь стучал по капоту машины, стекал за воротник. Галина поймала себя на странном чувстве: ей не хотелось кричать. Совсем. Внутри было пусто и ясно, как в комнате после сквозняка.
— Если бы я ушла от него, — сказала она негромко, — что бы ты сделала с дачей?
— Что?
— Если бы я ушла зимой. Ты бы продала?
— Что за глупости.
— Не глупости. Я хочу услышать.
Тамара облизнула губы. Капля дождя скатилась ей по щеке, и золовка не вытерла её.
— Ну, продали бы, — сказала она наконец. — А что такого? Ты же не собиралась там жить.
— А ты мне звонила пять лет, чтобы я ушла. Чтобы Денис остался один. А дача отошла вам двоим, как бы сама собой. И продать легче, если рядом нет никого, кто скажет «нет».
— Ты выдумываешь!
— Тамара, я знаю про агента в декабре.
Золовка открыла рот и закрыла. Из подъезда вышел Денис, застёгивая пальто. Он увидел их, остановился в трёх шагах. Он всё слышал. Галина поняла по тому, как он держал руки: не в карманах, не за спиной, а свободно, как держат, когда больше нечего скрывать.
— Денис, — Тамара повернулась к нему всем корпусом. — Она на меня наговаривает. Мы просто разговаривали.
— Я слышал.
— Что ты слышал?
— Про агента.
— Это… ну, я хотела посоветоваться. Мы же собирались продавать.
— Мы не собирались. Ты собиралась.
Он подошёл ближе. Дождь стекал с его волос на воротник, но он не замечал. Лицо у него было усталое, чужое и очень взрослое.
— Пять лет, Тома, — сказал он. — Ты мне говорила, что она уходит. Говорила, что у неё кто-то есть. Я — Я после этого ночами не спал. ночами не спал.
— Я за тебя переживала!
— Ты за себя переживала. За кредит. За то, что у меня будет семья, а у тебя нет, и ты останешься в своей квартире со своим ремонтом.
Тамара отступила на шаг. Это было так неожиданно, что она споткнулась о бордюр и схватилась за дверцу машины.
— Денис…
— Не надо. Не надо, Тома. Мама в последнюю осень говорила мне: «Ты сестру слишком слушаешь». Я думал, она про деньги.
На улице зажглись фонари. Из соседнего подъезда вышла женщина с коляской, покосилась на них и поспешила дальше.
— Значит, я плохая, — тихо сказала Тамара. — Значит, так.
— Не плохая. Просто ты не остановилась вовремя.
Она постояла ещё секунду. Потом села в машину, хлопнула дверцей так, что дрогнуло стекло, и завела мотор. Красные огни мигнули на повороте и исчезли.
Денис и Галина остались стоять под дождём.
— Пойдём под козырёк, — сказала она.
— Пойдём.
Они встали в подъезде, в узкой полоске света от лампочки. Он смотрел на неё, а она на него, и впервые за долгое время им нечего было прятать.
— Я много раз хотел сказать, — начал он.
— Не надо сейчас.
— Надо. Я думал, что ты презираешь меня. Что я скучный, что не могу быть таким, какой тебе нужен. А сказать боялся, потому что вдруг ты согласишься.
— Я не презирала.
— Но ты хотела уйти.
Она не соврала.
— Хотела, Денис. Не из-за тебя, а из-за тишины. Я устала быть в доме одна, когда нас трое.
Он кивнул. Опустил голову. На его подбородке мелькнула та же капустная нитка, что была в ноябре, но нет: это просто мокрая прядь.
— Что теперь? — спросил он.
— Не знаю.
В апреле она поехала на дачу одна. Электричка шла под редким солнцем, поле за окном уже не белело сплошным одеялом, а пестрело чёрными заплатами талой земли. В маршрутке пахло бензином и мокрым пластиком. Пешком она дошла до Луговой за двадцать минут, и ветер трепал ей волосы, вытягивая седую прядь на висок.
Калитка открылась с тем же лёгким скрипом. В саду лежали серые остатки снега под яблонями, и там, где его уже не было, зеленела первая трава. На ветке самой старой яблони, той, что у колодца, набухли розовые почки. Скоро зацветёт.
Галина поднялась на веранду и остановилась. На подоконнике сидел засохший кактус. Она взяла горшок, поднесла к лицу, потрогала пальцем землю. Внутри, у самого корешка, торчал крошечный зелёный росток, размером с детский ноготь. Живой.
Она улыбнулась. Не громко, только уголками губ.
В сумке лежала белая чашка с отбитой ручкой. Она поставила её на подоконник рядом с кактусом, налила воды из бутылки, полила. Земля жадно втянула влагу.
Со стороны калитки послышались шаги. Тяжёлые, неторопливые, с лёгкой хромотой на левую ногу: Денис так ходил, когда уставал. Она не обернулась. Смотрела на яблоню, на розовые почки, на серую воду речки за забором.
Шаги замерли у крыльца.
— Я на попутке, — сказал он. — Полина сказала, где ты.
— Я не звала.
— Знаю.
Он стоял, не поднимаясь на ступени. В руках держал пакет, из которого торчал черенок лопаты и край мешка с землёй.
— Что это?
— Мама всегда сажала здесь петунии. Вдоль веранды. Я вспомнил. Думал, если ты решишь остаться… то есть, если ты будешь приезжать… ну…
Он замолчал, не докончив. Она услышала, как он щёлкнул суставом мизинца, потом остановился и спрятал руки за спину.
— Ты не обязан.
— Знаю.
— И я не решила.
— Я тоже не решил, — сказал Денис. — Но я умею копать.
Галина повернулась. Он стоял на нижней ступеньке, мокрый от талого снега по колено, с нелепым пакетом в руках и лицом человека, который пришёл не просить, а быть рядом. Это было немного. Может быть, слишком мало для пяти лет. Может быть, ровно столько, сколько требуется, чтобы начать.
В кармане плаща лежала красная лента с тремя ключами. Она достала её, покрутила на пальце. Ключ от калитки, от дома, от сарая. Один открывал вход. Другой хранил тепло. Третий держал то, что нужно для работы.
— Сарай не заперт, — сказала она. — Лопата там хорошая, отцовская.
— Мамина, — поправил он.
— Мамина.
Он кивнул и пошёл вдоль дома. Она слушала, как скрипит под его ногами оттаявшая земля, как звякает железо, как что-то тихо падает на дно ведра. Ветер принёс запах прелой листвы и подступающей весны.
В кармане ключи ещё хранили тепло её ладони. Галина не убрала их в сумку. Положила на подоконник рядом с чашкой, где им было самое место, и вышла на крыльцо.
Она ещё не знала, что скажет ему вечером. Но яблоня за забором уже начала раскрывать первый розовый бутон.
Я на тебе, Вера, не женюсь