Я отодвинул тарелку с нетронутым салатом и посмотрел на жену. Она сидела через три человека от меня, размахивала вилкой и что-то рассказывала нашим бывшим одноклассникам. Вернее, про меня. Я не сразу вслушался – в зале гудело человек сорок, гремела посуда, кто-то громко смеялся у окна. Но отдельные слова долетали.
– Представляешь, всю жизнь на одной должности просидел, – говорила она, наклоняясь к соседке. – Я ему говорю: иди, попроси повышения, вон люди как-то двигаются. А он – нет. Ему и так нормально. Лишь бы тихо.
Я положил ладони на колени. Под скатертью было тепло и душно. Вилка в руке жены поблескивала, она поддевала ею оливье и продолжала. Наши одноклассники за столом переглядывались. Кто-то улыбался. Кто-то делал вид, что занят едой.
Жена не смотрела в мою сторону. Может, думала, что я не слышу из-за общего шума. Или ей было всё равно.
Мы приехали на встречу выпускников в обычное кафе в центре. Сорок лет после школы – дата серьёзная, собрали почти всех, кто смог. Я не очень хотел идти. Последние годы я вообще всё реже хотел куда-то выбираться по вечерам. Но жена настояла. Сказала, что люди ждут, что неудобно, что мы уже два раза пропускали.
Я согласился. Сел за руль, довёз нас до кафе, помог ей выйти, повесил куртку в гардероб. Всё как обычно.
– А ты помнишь, как он на выпускном торт уронил? – донеслось сбоку.
Я повернул голову. Это уже говорил кто-то из мужчин, обращаясь ко мне. Я кивнул, изобразил улыбку. Помню. Тот торт был скользкий, картонная подложка повела в руке, и я опрокинул его на скатерть. Тогда все смеялись. Сейчас – тоже. Но сейчас смех был другой.
– Да он и сейчас такой же, – громко сказала жена. – Если что-то не по плану, сразу теряется. Я уже привыкла.
Она произнесла это так, будто речь шла о каком-то досадном, но забавном недостатке. Например, о родинке на носу. И все за столом это поняли. Все заулыбались. Кто-то отвернулся, но улыбку было видно по щекам. А один мужчина, с которым мы когда-то сидели за одной партой, посмотрел на меня с сожалением.
Вот это сожаление я запомнил лучше всего.
Я ничего не сказал. Посидел ещё минут десять. Слушал, как жена продолжает рассказывать. Теперь уже про то, как я зимой не смог сразу найти работу, когда нашу контору расформировали. Про то, как мы жили на её зарплату. Про то, как я ‘даже в магазин за нормальными продуктами не мог сходить без списка’.
Всё это было правдой. Почти. Кроме одной вещи – она говорила об этом так, будто я был не мужем, а каким-то нерадивым племянником. И все слушали. Кто-то кивал. Кто-то поджимал губы.
Я встал. Стул отъехал назад с негромким звуком. Жена обернулась.
– Ты куда?
– Домой.
– В смысле? Мы же только начали.
Я не ответил. Прошёл между столами к выходу. Сзади стало тише. Я чувствовал спиной взгляды. Когда открывал дверь, услышал, как жена сказала:
– Ну вот, обиделся. Я же пошутила.
Дверь закрылась. Я вышел на улицу. Машина стояла в соседнем дворе. Я пошёл к ней пешком. Было ещё не поздно, часов восемь. Я ехал домой и думал, что впервые за много лет не хочу возвращаться в квартиру, где мы живём вместе.
Дома я разделся, прошёл на кухню, поставил чайник. Налил воду из-под крана. Чайник зашумел. Я сел за стол, пододвинул к себе телефон. Открыл фотографии. Мы с женой. Пять лет назад, на дне рождения у её подруги. Два года назад, на море. В прошлом году, на даче у наших знакомых. На всех фотографиях она улыбается. И я тоже. Но сейчас я не мог вспомнить, что чувствовал в те минуты. Только то, что улыбался, потому что так было положено.
Чайник отключился. Я заварил чай в обычной кружке. Пакетик бросил в мусорное ведро. Сел обратно. Взял телефон. Набрал номер. Сначала долго слушал гудки. Потом ответили.
– Приёмная нотариуса, – сказал женский голос.
– Здравствуйте. Скажите, завтра можно записаться на консультацию?
– По какому вопросу?
– По бракоразводному. Точнее, по имущественным вопросам при разводе.
Мне назначили время. Я положил телефон. Взял кружку. Чай был горячим. Я сделал глоток и подумал, что надо было, наверное, сначала поговорить с женой. Но тут же понял: говорить уже не о чем. Не потому, что она сказала какую-то страшную вещь. А потому, что она произнесла это там, где все знали нас сорок лет. При свидетелях. И никто не заступился.
Ни один человек не сказал: ‘Люб, ну ты чего, человек всю жизнь работал’. Или: ‘Люб, ну это не для всех’. Никто. Все просто слушали. И улыбались.
Через час жена вернулась. Хлопнула дверью в прихожей. Я слышал, как она разувается, как ставит сапоги на полку. Потом она вошла в кухню.
– Ну и что это было? – спросила она.
Я поднял голову.
– Ты про что?
– Про то, что ты ушёл. Люди спрашивали, куда ты делся. Мне пришлось врать, что тебе стало плохо.
Я кивнул.
– Да, мне стало плохо.
Она села напротив. Взяла из вазы яблоко. Покрутила в руках.
– Слушай, ну не выдумывай. Я же не со зла. Просто разговаривали, я и сказала. Ты же знаешь, я иногда лишнего скажу.
– Ты не лишнего сказала. Ты сказала всем, что я не умею зарабатывать. И всю жизнь просидел на одной должности. А они сидели и слушали. И я сидел. И все видели, как меня унижают. И никто не заступился. Даже ты.
Жена положила яблоко на стол. Оно стукнуло о клеёнку.
– Ну кто тебя унижал? Я просто рассказала, как мы живём. Что в этом такого?
– А то, что для тебя это ‘просто рассказала’. А для меня – это моя жизнь. Я на эту должность пришёл в девяносто третьем. Меня туда по блату устроил отец. Я потом двадцать лет работал. Без выходных иногда. А когда контору закрыли, мне было пятьдесят четыре. И я пошёл на склад. Обычным кладовщиком. Потому что нас с тобой кормить надо было. И я не жаловался. А ты сейчас выставила это так, будто я неудачник.
Жена помолчала. Потом сказала:
– Я не считаю тебя неудачником. Но если тебе так важно – я больше не буду.
– Дело не в том, будешь ты или не будешь. Дело в том, что ты вообще так можешь. В голове у тебя это нормально.
Она хотела что-то ответить, но я встал и пошёл в комнату. Мне нужно было побыть одному.
На следующий день я поехал к нотариусу. Обычная контора в бывшем жилом доме, первый этаж, железная дверь. Я сидел в маленьком кабинете, передо мной лежал лист бумаги, и нотариус объясняла, как лучше составить соглашение о разделе имущества, чтобы не доводить до суда.
– У вас квартира в совместной собственности? – спросила она.
– Да. Приватизирована в двухтысячном. Оформлена на нас обоих.
– Доли равные?
– Да.
– Тогда можно просто подписать соглашение. Или, если будет спор, суд. Но вы сначала решите, как хотите разделить.
– Пополам. Мне половина, ей половина.
– Продавать будете?
– Скорее всего. Я не потяну выкупить её долю. А жить вместе после развода мы не сможем.
Нотариус кивнула. Я смотрел на её руки, как она перебирает бумаги, и вспоминал, как мы получали эту квартиру. Нам дали ордер в девяносто первом. Тогда ещё были живы мои родители. Мы с женой только поженились, ждали ребёнка.
Квартира была в старом доме, с маленькой кухней и проходной комнатой. Но мы были рады. Мы клеили обои, я сам клал линолеум. Мы жили там всю жизнь. Дети выросли и разъехались. Сын в соседний город, дочь в областной центр. А мы остались вдвоём в трёхкомнатной, которая за эти годы стала слишком большой для нас.
Теперь я сидел в нотариальной конторе и думал, что через месяц-два этой квартиры у меня не будет. И у неё не будет. Будет какая-то другая жизнь. Однокомнатная на окраине, наверное. Или комната. Я не знал, на что мне хватит половины стоимости.
После нотариуса я заехал в супермаркет у дома. Набрал хлеба, молока, пару банок консервов. Стоял в очереди. Передо мной женщина с полной тележкой выкладывала продукты на ленту. Позади мужчина говорил по телефону про какую-то скидку на стройматериалы. Я думал о том, что сегодня вечером надо поговорить с женой.
Вечером я вышел из своей комнаты и сел напротив неё. Она смотрела телевизор. Я взял пульт и убавил звук.
– Я подал документы на развод, – сказал я.
Она медленно повернулась.
– В смысле? Ты серьёзно?
– Да.
– Из-за того, что я на встрече сказала? Ты с ума сошёл?
– Я не сошёл. Просто я понял, что больше не верю тебе.
– Чему ты не веришь? Я тебе не изменяла. Я не пилила тебя каждый день. Я, между прочим, всю жизнь на тебя пахала!
– Я не говорю, что ты плохая жена. Я говорю, что ты перестала меня уважать.
Она встала с дивана.
– Да какое уважение? Ты что, девушка? Уважение! Мы тридцать с лишним лет вместе, какие счёты!
– Вот именно. Тридцать с лишним лет. И при первой же возможности ты рассказала чужим людям, что твой муж – пустое место. И они согласились. Им было удобно согласиться. Потому что ты так подала.
Она замолчала. Я видел, что она хочет что-то сказать, но не находит слов. Тогда я продолжил:
– Понимаешь, я не против, чтобы ты жаловалась подругам. Это нормально. Все жалуются. Но ты говорила не подругам. Ты говорила нашим одноклассникам. С которыми мы виделись раз в пять лет. И ты выбирала слова так, чтобы было смешно. Чтобы над нами посмеялись. А теперь говоришь, что я выдумываю.
Жена села обратно.
– Я не хотела, чтобы над тобой смеялись. Я просто хотела быть в центре внимания. Ну как все. Все что-то рассказывали. Кто-то про детей, кто-то про свои дела. А я про тебя. Про нас.
– Значит, для тебя наша жизнь – это повод для анекдота.
Она замотала головой.
– Нет. Не говори так. Ты же знаешь, я люблю тебя.
Я посмотрел на неё. Она сидела в старом халате, который я помнил лет десять. Волосы забраны в хвост. Глаза красные. Она действительно не понимала. Для неё это была простая болтовня. А для меня – момент, когда рухнула последняя стена.
– Я знаю, – ответил я. – Но любовь без уважения – это не то, на чём можно жить дальше.
Она заплакала. Тихо, без всхлипов. По щекам потекли слёзы. Я отвернулся к окну. За окном горел фонарь, и свет падал на мокрый асфальт. Я подумал, что завтра надо будет сходить в управляющую компанию – переписать лицевой счёт на себя, пока мы окончательно не разъехались. Или наоборот, оставить на неё. Я ещё не решил.
Через неделю она попросила меня остаться.
– Давай попробуем, – сказала она вечером, когда я складывал вещи в сумку. – Я всё поняла. Я больше никогда так не буду. Я извинюсь перед всеми. Перед тобой. Перед теми, кто слышал.
– Дело не в извинениях, – сказал я. – Дело в том, что я уже не смогу быть с тобой прежним. Я буду ждать, что ты снова так сделаешь. Или что ты так думаешь. Это хуже всего. Даже если ты промолчишь – я буду знать, что ты могла сказать.
Она села на край кровати.
– Значит, всё? Совсем всё?
Я застегнул молнию на сумке.
– Да. Скорее всего.
Она не стала больше спорить. И я был ей за это благодарен.
Развод оформили через два месяца. Судья спросила, есть ли у сторон примирительные намерения. Жена сидела слева, я справа. Она сказала, что нет. Я повторил. Судья назначила дату.
Через месяц мы получили свидетельства. Квартиру выставили на продажу. Жена уехала к дочери в областной центр, пока не решится с жильём. Я снял комнату у бывшего коллеги. Тесно, но мне теперь много места не надо.
Иногда я думаю: а если бы она тогда, за столом, вдруг замолчала и посмотрела на меня? Если бы сказала: ‘Ладно, что-то я разговорилась’. Или если бы кто-то из наших одноклассников остановил её – поднял руку и сказал: ‘Люб, хватит. Человек же рядом сидит’.
Тогда, может быть, я бы и не ушёл. И не подал бы на развод. И сейчас мы бы жили дальше, как жили тридцать лет. Но никто не остановил. Никто не сказал. И она не остановилась.
Я ушёл. А потом подал на развод. И теперь мы чужие люди.
Я не жалею. Но иногда мне снятся наши фотографии, и на одной из них мы сидим за столом в кафе, и она смеётся, а я улыбаюсь. И в этом сне я не слышу, о чём она говорит. Просто вижу, что она счастлива.
А потом просыпаюсь и вспоминаю, что на той встрече я встал и ушёл. Потому что больше не мог усидеть.
— Анька, ты же организатор, выкручивайся! — как меня сделали виноватой во всех бедах