Я стоял в прихожей и смотрел на два пакета. Один мой: кефир, хлеб, сыр. Второй её: творог, яблоки, зелень. Раньше покупали в один. Теперь каждый носил своё. Мелочь, а царапнуло сильнее, чем всё, что было сказано три недели назад.
Три недели назад, в субботу утром, я допивал чай, когда она села напротив. Руки положила на стол – спокойно, как кладут бумаги перед разговором.
– Ты знаешь, я, наверное, тебя разлюбила. Совсем. Но уходить не хочу. И разводиться не хочу. Давай просто жить дальше. Как соседи. У каждого своя комната, свой быт. Без общих ужинов, без выяснений.
Я допил чай. Поставил кружку в мойку. Открыл кран, сполоснул. Закрыл. Вытер руки. Повесил полотенце. И только потом спросил:
– Как это – как соседи? Мы тридцать лет вместе.
– Вот так. Тридцать лет. А теперь просто соседи.
С того дня прошло три недели. Я всё ещё жил в нашей квартире на улице Строителей, купленной пятнадцать лет назад в ипотеку. Я тогда работал мастером участка в управляющей компании, она – бухгалтером в той же организации. Двухкомнатная, на шестом этаже. Я спал в гостиной на диване, она – в спальне. Дверь в спальню теперь всегда была закрыта. Не на замок – просто притворена. Но этого хватало.
Первые дни я пытался наладить хоть что-то. Приготовил ужин на двоих – как обычно, макароны с мясной подливой, поставил две тарелки. Она зашла на кухню, увидела, сказала ‘спасибо’ и унесла тарелку к себе. Без злобы. Без раздражения. Просто взяла и ушла. Я сидел за столом один, смотрел на пустой стул напротив и понимал: теперь это норма.
На второй неделе я попробовал заговорить. Она вышла из душа, сушила волосы, сидя на краю дивана в гостиной. Я сел рядом, на расстоянии вытянутой руки.
– Может, объяснишь? Что случилось-то?
Она выключила фен, положила его на колени, посмотрела на меня. Глаза усталые, спокойные. Как у человека, который давно всё решил.
– Ничего не случилось. Просто всё кончилось. Ты хороший человек. Я тебя уважаю. Ты отец нашим детям. Но я тебя разлюбила.
– Когда?
– Не знаю. Может, пять лет назад. Может, десять. Просто сейчас я сказала это вслух.
– Почему сейчас?
– Потому что надоело притворяться.
Она встала, взяла фен и ушла в спальню. Дверь закрылась. Я остался на диване, глядя в коридор.
Дети взрослые. Сын живёт в соседнем городе с семьёй, работает менеджером по закупкам. Дочь замужем, в декрете, на другом конце города. Я им ничего не сказал. Она, кажется, тоже. Когда дочь звонила по видео, жена брала трубку, улыбалась, показывала внучку, спрашивала про здоровье – всё как обычно. Только потом, положив телефон, сразу уходила к себе. Без паузы. Без взгляда в мою сторону.
Третья неделя началась с бытовой ерунды. Я собирался на работу, зашёл на кухню налить чай в термос. Открыл холодильник – мой кефир стоит на второй полке, как я вчера поставил. Рядом её творог. На дверце – моё масло, её сыр. Всё разложено по невидимым границам. Я взял кефир, сделал глоток и поймал себя на мысли, что проверяю, не отпила ли она. Не отпила. Конечно, не отпила. У нас теперь разная еда.
Вечером того же дня я вернулся в половине восьмого. Грязный, уставший, ладони саднило после лестниц и чердачных люков. В прихожей горел свет. Из-под двери спальни пробивалась полоска – она была у себя. Я скинул ботинки, помыл руки, вскипятил чайник. Налил кипяток в кружку, бросил пакетик. Сел за стол.
И тут она вышла. Сама. Без фена, без телефона, без повода. Просто встала в дверном проёме кухни, скрестила руки.
– Надо обсудить квитанции за квартиру. Пришла платёжка, ты видел?
– Видел. В коридоре на тумбочке лежит.
– Я оплачу свою половину. Ты свою сам.
– Как скажешь.
– И ещё. Давай договоримся: стиральная машина – понедельник, среда, пятница мои. Вторник, четверг, суббота твои. Воскресенье – по необходимости.
Я отхлебнул чай. Горячий, обжёг нёбо. Поморщился, поставил кружку.
– Ты серьёзно? Стиральная машина по дням?
– А что? Удобно. Каждый знает свой день.
– Мы с тобой в одной квартире живём, а не в общежитии.
– Какая разница?
Разница была. Огромная. Но я не знал, как её объяснить человеку, который смотрит пустыми глазами и предлагает график стирки как решение всех проблем.
– Хорошо. Понедельник, среда, пятница – твои.
Она кивнула и ушла. Я допил чай, поставил кружку в раковину, прошёл в гостиную, сел на диван. Телевизор включать не стал. Просто сидел и слушал, как за стеной гудит её фен.
На следующий день я задержался на работе. Не специально – правда подвалило бумаг: закрыть акты за март, разнести наряды по бригадам, подготовить дефектные ведомости на апрель. Я сидел в кабинете, заполнял таблицы, отвечал на звонки жильцов. Кому-то протек потолок, у кого-то забился мусоропровод, у кого-то холодные батареи. Стандартный набор. Я работал мастером уже двенадцать лет и давно привык, что ты всем должен и всем виноват. Но в тот день меня это не раздражало. Наоборот – чужие проблемы отвлекали от своей.
Домой я приехал почти в десять. В прихожей темно, только ночник у зеркала горел. Разделся, прошёл на кухню, включил свет. На столе стояла кружка. Не моя – её. С каким-то травяным настоем, уже остывшим. Рядом лежал листок. Тетрадный, в клетку, вырванный из середины. Почерк её, аккуратный, бухгалтерский.
‘Я подумала: давай заведём отдельные полки в холодильнике. Твоя – вторая и дверца. Моя – первая и морозилка. Так будет проще. Завтра разложу’.
Я прочитал дважды. Скомкал листок. Бросил в ведро. Постоял, глядя на дверь спальни. Потом открыл холодильник и переложил всё своё на вторую полку и дверцу. Молча. Без стука. Просто переложил. Закрыл холодильник. Выключил свет. Лёг на диван.
Спал плохо. Всё думал.
Думал не о том, как вернуть жену – это казалось бессмысленным. Думал о том, как мы дошли до такой жизни. Тридцать лет. Тридцать лет утром вместе, вечером вместе, отпуск вместе, дети, внуки, ремонт, кредиты, радости – всё вместе. И теперь – отдельные полки в холодильнике. Отдельное масло. Отдельный сыр. График стирки.
Утром я проснулся рано. Она ещё не выходила. Сварил себе кашу, съел, запил чаем, собрался. Уходя, заметил, что она убрала мою кружку из сушилки в шкаф. Мою кружку – синюю, с белой полосой, которую я всегда ставлю отдельно. Не разбила, не спрятала – просто убрала. Как убирают вещь соседа, если та мешает.
Я вышел из дома. На улице сыро, мартовский снег превратился в кашу под ногами. Дошёл до остановки, сел в служебный микроавтобус, поехал по адресам. В тот день было три заявки: замена стояка на Пролетарской, протечка кровли на Зелёной и жалоба на холод в угловой квартире на Юбилейной. Я мотался между объектами, разговаривал с жильцами, с сантехниками, с кровельщиками, подписывал наряды, звонил диспетчеру. К обеду забыл о жене, о холодильнике, о записке. Работа затягивала, заставляла думать о трубах, уплотнителях, диаметрах и сроках.
А потом, когда я стоял на лестничной клетке дома на Юбилейной и ждал, пока слесарь закончит продувку стояка, позвонила дочь.
– Пап, привет. Как вы там?
– Нормально. Работаем.
– А мама?
– Тоже нормально. На работе, наверное. Или дома. Не знаю.
Дочь молчала несколько секунд. Потом осторожно спросила:
– У вас всё в порядке?
– А что такое?
– Мама вчера звонила. Сказала, что ты переставил продукты в холодильнике. И что теперь у вас у каждого своя полка. И стиральная машина по дням.
Я прижал телефон плечом к уху и смотрел, как слесарь крутит вентиль. Из трубы с шипением выходил воздух.
– Пап, ты здесь?
– Здесь.
– Что у вас происходит?
Я не знал, что ответить. Сказать правду? Какую? Что мама разлюбила меня, но не хочет разводиться? Что она предложила жить как соседи? Что я согласился? Что теперь у нас каждый день – как коммунальная квартира, только сосед в соседней комнате?
– Саш, это наши с мамой дела. Разберёмся.
– Пап, вы тридцать лет вместе.
– Вот поэтому и разберёмся. Не лезь.
Я нажал отбой. Слесарь закончил, вытер руки, спросил, можно ли идти. Я кивнул. Спустились вниз, я сел в машину, захлопнул дверь. Минуту сидел, глядя на грязный двор, на детскую площадку, на старую скамейку у подъезда.
Вечером, когда вернулся домой, в квартире пахло жареной картошкой. Она готовила себе ужин. Я зашёл на кухню – она стояла у плиты, помешивая лопаткой.
– Я перекушу попозже.
– Хорошо. Я скоро закончу.
Я взял свою кружку, налил кипятка, бросил пакетик. Сел за стол. Она продолжала помешивать картошку. Мы молчали. Не враждебно – просто как два человека, которым нечего сказать друг другу. Я пил чай и смотрел в её спину. Знакомая спина. Знакомый халат. Знакомый жест – она всегда чуть наклоняла голову вправо, когда солила. Я знал её тридцать лет. Знал, как она чихает, как смеётся, как хмурится, когда читает, как поправляет одеяло перед сном. И теперь этот человек стоял ко мне спиной и жарил картошку для себя. Только для себя.
– Знаешь, – сказал я, – ты говорила, что ничего не случилось. Что всё просто кончилось. Но я не понимаю: если всё кончилось – почему ты не хочешь разводиться? Ушла бы. Разменяли бы квартиру. Жили бы отдельно.
Она выключила плиту, сняла сковороду, переложила картошку в тарелку. Села напротив меня. Взяла вилку. И только потом ответила:
– Потому что уходить мне некуда. И разменивать квартиру я не хочу. Это наш дом. Я к нему привыкла. Не хочу переезжать, искать жильё, обустраиваться заново. Мне пятьдесят семь лет. Не хочу начинать всё с нуля.
– А я?
– А ты можешь делать что хочешь. Хочешь – оставайся. Хочешь – уходи. Я тебя не держу.
– Это и моя квартира тоже. Я за неё платил.
– Я знаю. Поэтому и говорю: оставайся. Только давай без претензий. Живём рядом, не мешаем друг другу. Каждый сам по себе.
Она начала есть. Аккуратно, не спеша. Я смотрел на неё и понимал: она действительно так думает. Действительно считает это нормальным. Не мешаем друг другу. Как будто тридцать лет совместной жизни – это просто долгая аренда, которая подошла к концу, но можно продлить на новых условиях.
– А как же дети?
– А что дети? Дети взрослые. Живут своей жизнью. Мы им нужны как родители, а не как супруги. Приедут в гости – посидим вместе. Уедут – разойдёмся по комнатам. Никто ничего не заметит.
– Саша уже заметила. Звонила сегодня.
Она подняла глаза от тарелки. Впервые за три недели в её взгляде мелькнуло что-то похожее на беспокойство.
– И что ты сказал?
– Сказал, что разберёмся.
– Правильно сказал.
Она доела, убрала тарелку в мойку, вымыла, поставила в сушилку. Прошла мимо меня в коридор. У двери спальни остановилась.
– Я не хочу тебе зла. Пойми. Просто я устала притворяться. Лучше честно – как соседи, чем врать, что у нас семья.
Дверь закрылась. Я остался на кухне. Допивать чай.
Ночью я лежал на диване и смотрел в потолок. Спать не хотелось. В голове крутились цифры: пятнадцать лет совместной ипотеки, выплаченной вместе. Тридцать лет брака. Двое детей. Одна квартира. Две отдельные полки в холодильнике.
Вспоминал, как покупали эту квартиру. Мне было сорок пять, ей сорок два. Квартира стоила внушительных по тем временам денег, но мы потянули. Первоначальный взнос складывали из накоплений и небольшого займа у её родителей. Потом десять лет платили. Дети школу заканчивали, институты, свадьбы – вечно денег не хватало. Но выкручивались. Она брала подработки – сводила балансы для мелких ИП, я по выходным шабашил сантехникой по знакомым. Всё в дом. Всё в семью.
И вот теперь – ‘я тебя разлюбила’.
Я пытался понять, когда это началось. Не пять лет назад, не десять – это она сказала приблизительно. А на самом деле? Может, когда я в третий раз подряд не поехал с ней в отпуск, потому что на работе был сезонный аврал? Может, когда она просила помочь с её мамой, а я говорил ‘позже’? Может, когда мы перестали разговаривать по вечерам, каждый утыкался в свой телефон или телевизор? Я перебирал в памяти годы – и не мог найти момент. Всё происходило постепенно. Как ржавчина на металле. Вроде ещё держится, а внутри уже труха.
Утром я встал с решением. Не знаю, правильным ли, но оно было.
– Я хочу поговорить, – сказал я, когда она вышла на кухню заваривать свой травяной сбор.
Она села за стол. Спокойно, без напряжения.
– Слушаю.
– Если мы живём как соседи, давай тогда до конца как соседи. У нас общий коридор, общая кухня, общий санузел – места общего пользования. Делим коммунальные платежи пополам. Убираем по графику. Стираем по дням. Полки отдельные. Еда отдельная. Никаких общих ужинов. Никаких разговоров по душам. Ты этого хотела – ты это получишь.
Она кивнула.
– Хорошо. Я не против.
– Но есть условие. Дети не должны знать. Для детей мы – семья. Когда они приезжают в гости, мы вместе за столом. Разговариваем. Не подаём виду. Это мой единственный пункт.
– Согласна.
– И второе. Если кто-то из нас решит, что так жить больше не может, – он уходит. Без скандала. Без раздела имущества. Просто собирает вещи и уходит. Квартира остаётся тому, кто останется. Тому, кто уходит, выплачивается доля. Или продаём и делим пополам.
Она помолчала, потом кивнула.
– Это справедливо.
Мы ударили по рукам. Буквально. Сидя за кухонным столом, как два партнёра по сделке. Я протянул ладонь, она пожала. Рука сухая и тёплая, совсем как раньше. Только смысл другой.
С того дня мы зажили по новым правилам.
Поначалу было странно. Привычка за тридцать лет не уходит за неделю. Я ловил себя на том, что автоматически наливаю воду в две кружки, когда ставлю чайник. Что покупаю в магазине что-то для неё – машинально беру её любимый зефир, а потом ставлю обратно. Что хочу сказать ‘посмотри, какой фильм идёт по телевизору’, но не говорю. Мысль обрывалась на полуслове – и я вспоминал, что мы теперь не обсуждаем фильмы. Вообще ничего не обсуждаем.
Она адаптировалась быстрее. По крайней мере, внешне. Утром уходила на работу – она до сих пор работала бухгалтером, только теперь в другой организации, перевелась пару лет назад в фирму, которая занималась оптовой торговлей стройматериалами. Возвращалась вечером. Готовила себе ужин. Ела. Мыла посуду. Уходила в спальню. Иногда я слышал, как она разговаривает по телефону с подругой – тихо, чтобы я не слышал. Иногда включала музыку на компьютере. Иногда просто тишина. Я привыкал к тишине.
Прошёл месяц. За ним второй. Наступил май. В управляющей компании началась подготовка к летним ремонтам. Я уходил в семь утра, приходил в восемь-девять вечера. Уставал так, что сил на переживания почти не оставалось. Это помогало. Когда целый день решаешь чужие проблемы с протечками и холодными стояками, твоя собственная отходит на второй план.
В июне приехал сын с семьёй. Мы приготовились: вместе накрыли на стол, вместе встретили, вместе улыбались, вместе слушали про успехи внука, вместе пили чай с пирогом. Я сидел рядом с женой, передавал ей сахар, спрашивал, не нужно ли подлить чай. Она отвечала ‘спасибо, будь добр’. Сын ничего не заметил. Невестка, кажется, что-то почувствовала – пару раз бросила на меня внимательный взгляд, но промолчала. Когда они уехали, я убрал со стола, вымыл посуду, вытер стол. Она стояла у окна и смотрела во двор.
– Хорошо посидели.
– Хорошо.
И всё. Она ушла в спальню, я лёг на диван. Спектакль закончился, актёры разошлись по гримёркам.
Летом стало легче. Летом я много работал, часто выезжал на объекты. Быт вошёл в колею. Понедельник, среда, пятница – её стирка. Вторник, четверг, суббота – моя. Полки в холодильнике поделены. Платёжки оплачены пополам. Ни ссор, ни споров. Тишина.
В августе я понял, что привык. Вот что самое страшное. Я привык засыпать один. Привык не обсуждать прожитый день. Привык не ждать, что она выйдет к ужину. Я перестал машинально покупать её зефир. Перестал наливать воду во вторую кружку. Я адаптировался. И от этого становилось горько. Потому что адаптация означала: я принимаю эти правила. Соглашаюсь с тем, что мы чужие. Что тридцать лет – это просто прошлое, которое не имеет значения.
В сентябре я вернулся домой раньше обычного – забыл документы. Открыл дверь, вошёл в прихожую – и услышал, что она плачет. В спальне. За закрытой дверью. Тихо, почти беззвучно, но я услышал. Я остановился в коридоре. Стоял минуту, две. Не знал, что делать. Раньше я бы вошёл, спросил, обнял. Сейчас – стоял столбом, потому что не был уверен, имею ли право.
Потом она перестала. Звук сморкания, шаги. Я быстро прошёл в гостиную, сделал вид, что ищу документы. Она вышла в коридор, увидела меня.
– Ты рано сегодня.
– Документы забыл.
Она кивнула и прошла в ванную. Умываться. Я нашёл папку, вышел из квартиры, закрыл дверь. В лифте думал: почему она плакала? Из-за меня? Из-за нас? Из-за чего-то на работе? Я не знал. И спросить не мог. Потому что у нас правило: без разговоров по душам.
Вечером я сидел на кухне, пил чай и смотрел на её кружку в сушилке. Фарфоровая, с нарисованным цветком, подарок дочери на какой-то праздник. Я помнил, как Саша вручала её, – гордая, семилетняя, с бантом. ‘Мамочка, это тебе!’ Жена тогда заплакала, прижала дочку к себе, целовала. Я стоял рядом, глупо улыбался. Мы были семьёй.
Теперь кружка просто стояла в сушилке. Рисунок чуть потускнел. Но кружка была цела. И я вдруг понял: наша семья – не как разбитая чашка. Мы не разбились. Мы просто перестали быть нужными друг другу. Это другое. Хуже, чем разбиться.
В октябре пришла платёжка с повышенным тарифом на отопление. Я положил её на стол в коридоре. Рядом она прикрепила записку: ‘Оплачу свою половину до пятнадцатого’. Я приписал: ‘Хорошо’. Мы общались записками. Муж и жена, тридцать лет вместе, – общались записками.
В ноябре я поймал себя на том, что рассматриваю сайты с объявлениями об аренде квартир. Просто смотрел. Однушки на окраине, студии, комнаты. Я не планировал съезжать. Просто проверял: а что, если? Смогу ли жить отдельно? Хватит ли денег? Где я буду стирать? Где хранить продукты? Смешно. Думал о съёме жилья, а мысленно уже делил холодильник с воображаемым соседом.
Перед Новым годом позвонила дочь, сказала, что приедут тридцать первого с ночёвкой, с внучкой. Я передал жене. Она кивнула:
– Надо будет ёлку поставить. И стол накрыть. Как обычно.
– Как обычно.
Мы купили ёлку. Я притащил её из супермаркета, установил в гостиной, расправил ветки. Она принесла коробку с игрушками с антресоли. Вместе вешали шары, гирлянды, мишуру. Молча. Без музыки. Без шуток. Просто два человека делали общее дело. Как соседи, которые договорились украсить общий коридор к празднику.
Тридцать первого приехали дети. Внучка, трёхлетняя, бегала по квартире, хватала игрушки, смеялась. Дочь помогала на кухне, сын нарезал салаты. Мы с женой сидели за столом, улыбались, чокались соком, желали друг другу счастья в новом году. Я смотрел на неё поверх бокала и думал: ‘Желаю тебе счастья. Честно желаю. Только не знаю, какого именно’.
Когда по телевизору пробили куранты, я наклонился к ней и поцеловал в щёку. Она не отстранилась. Даже улыбнулась. И я вдруг почувствовал, что щека тёплая, как раньше. Что запах тот же – крем для рук, которым она пользовалась лет двадцать. Что я всё ещё знаю этот запах. И что мне от этого больно.
Дети уехали второго января. Мы убрали квартиру, сняли ёлку, сложили игрушки в коробку. Я отнёс коробку на антресоль. Слез. Вымыл руки. Прошёл в гостиную. Она стояла у окна и смотрела на заснеженный двор. Я сел на диван.
– Знаешь, я не могу так больше.
Она обернулась.
– Как?
– Как соседи. Не могу. Мне не нужен сосед. Мне нужна жена. Или никого.
– Ты хочешь развестись?
– Я хочу понять, есть ли шанс. Или нет.
Она долго молчала. Потом подошла, села на стул напротив меня. Не на диван, а на стул – отдельно.
– Не знаю, есть ли шанс. Честно, не знаю. Я ничего не чувствую. Вот в чём дело. Не к тебе конкретно – вообще. Я устала чувствовать. Мне проще без этого.
– Проще – что? Жить по графику? С отдельными полками?
– Да. Хотя бы понятно, где моё, где твоё. И никто никому ничего не должен.
– А как же мы? Тридцать лет? Это всё было зря?
– Не зря. Просто это кончилось. Как кончается любое дело. Ты же видишь дома, которые ремонтируешь: стоит дом, пока стоит. А потом приходит время – его сносят. Не потому, что он плохой. Просто время вышло.
– Мы не дом.
– Мы люди. Но принцип тот же.
Я встал. Подошёл к окну. За окном падал снег. Крупный, мокрый, февральский. На детской площадке кто-то лепил снеговика – двое ребят и женщина в красной куртке. Смеялись, катали ком.
– Я съеду. Сниму квартиру. Поживу отдельно. Посмотрю, как оно.
– Как хочешь.
– Только давай договоримся сразу: развода я не хочу. Пока. Пусть всё останется как есть юридически. Квартира общая. Я буду платить свою долю. Приезжать к детям, когда зовут. Играть роль. А там посмотрим.
Она кивнула. Встала со стула. Подошла ко мне. Взяла за руку. Не как жена – как старый друг.
– Ты хороший. Правда, хороший. Я не хочу, чтобы ты мучился. Если тебе будет лучше отдельно – езжай. Я пойму.
Я сжал её пальцы. Отпустил. И пошёл собирать вещи.
Я снял однушку в том же районе, через два квартала. Близко к работе, близко к привычным маршрутам. Собрал два чемодана, рабочую сумку с инструментами, ноутбук. Остальное оставил. Она стояла в дверях спальни и смотрела, как я выношу вещи в коридор. Молча. Не помогала, не мешала. Просто смотрела.
– Я позвоню.
– Звони.
Я вышел. Закрыл дверь. Вызвал лифт. Спустился. Вышел на улицу. Снег всё ещё падал. Я сел в микроавтобус, загрузил вещи, завёл двигатель. Посидел минуту, глядя на окна нашего шестого этажа. В кухне горел свет. Там двигался силуэт – она что-то делала. Возможно, мыла посуду. Возможно, просто стояла и смотрела вниз. Не знаю.
Я уехал.
Сейчас живём отдельно. Созваниваемся раз в неделю – по делу: кому платить за электричество, кто заберёт квитанции из почтового ящика, не приезжают ли дети. Она говорит, что всё нормально. Я говорю, что всё нормально. Дети пока не знают – думают, что я много работаю и ночую в съёмной квартире, чтобы не мешать маме. Может быть, догадываются. Может быть, нет.
Иногда я прихожу в старую квартиру – забрать почту или полить цветы. Сидим на кухне, пьём чай. Она – свой травяной, я – свой чёрный. Молчим. Или говорим о пустяках: про погоду, про цены в супермаркете, про внучку. Про то, что в гостиной надо переклеить обои. Я обещаю помочь с обоями. Она кивает.
Я ухожу. Она закрывает за мной дверь. Мы – соседи. Только теперь не в одной квартире, а просто в одном городе. Но разницы, по сути, никакой.
Я часто думаю: правильно ли я сделал, что ушёл? Может, надо было остаться? Бороться? Ждать? Или, наоборот, развестись сразу, без этих компромиссов? Не знаю. Знаю только, что дом, где вы просто соседи, – это не дом. Это ожидание неизвестно чего. И неизвестно, сколько это ожидание продлится – месяц, год, десять лет.
– Думал жениться на папином кошельке и на Мальдивах жить, а тут такой сюрприз. Давай, дорогой, импровизируй!