Планшет лежал на кухонном столе. Чертёж перепланировки. Моя квартира. Моя спальня. И аккуратная подпись: «гардеробная». Камилла стояла рядом, довольная собой, а я пытался понять – это розыгрыш?
Глупая шутка? Или я действительно только что узнал, что в собственной квартире мне отведена роль приложения к раскладному дивану?
Всё началось полтора года назад. Звонок от Насти – бывшей жены – в половине одиннадцатого вечера. Я как раз читал детектив, который купил у метро – старая привычка, от которой не могу избавиться, хотя все давно перешли на электронные книги.
Мы развелись девять лет назад, делили имущество через нотариуса: трёшку на окраине, которую покупали вместе в ипотеку, продали и разделили деньги пополам.
Настя на свою часть взяла однушку там же, на окраине. Я свою долю положил на депозит – на старость, на всякий случай. Мне осталась двушка в центре, доставшаяся от моих родителей ещё до брака, поэтому она в раздел даже не входила. Хотел закончить всё быстро и без склок. Двадцать три года брака – и три месяца оформления развода. Как будто вычеркнул целую жизнь одним росчерком.
После развода мы общались редко – обсуждали иногда что-то про сына. Вежливо, на дистанции. Я знал, что она снова вышла замуж – Миша рассказал. Знал, что работает швеёй на дому, берёт заказы через знакомых. Но это были обрывки информации, случайно долетавшие до меня. Не больше.
Поэтому поздний звонок меня насторожил.
– Петя, привет. Не разбудила?
– Нет, читаю. Что случилось?
Настя помолчала. Это молчание я хорошо знал – она собиралась попросить о чём-то неудобном.
– Миша уволился. Ну, ты знаешь, как сейчас на рынке… Ему нужно время, чтобы найти новую работу.
Сын работал менеджером по продажам в компании, которая занималась оптовыми поставками строительных материалов.
– И? – спросил я, уже догадываясь, куда ведёт разговор.
– У меня сейчас Славик живёт, ты же знаешь. Они с Мишкой не ладят. Однушка маленькая, нам втроём не ужиться…У Миши нет денег на аренду.
Славик – её нынешний муж, тихий мужчина, работавший сторожем на автостоянке. Они расписались три года назад. Миша его недолюбливал с самого начала – считал, что мать могла найти кого-то получше.
– Петя, ты же отец. Пусть Мишка у тебя поживёт, пока не встанет на ноги. Временно. Месяца два, не больше.
Временно.
Это слово я запомню надолго.
Миша появился на пороге через день – с двумя сумками и виноватой улыбкой.
– Пап, спасибо. Я ненадолго, честно. Уже резюме разослал, на следующей неделе собеседования.
Ему было двадцать девять. Здоровый парень, ростом выше меня, широкоплечий. В детстве занимался плаванием, потом бросил. Потом институт – экономический, который он тянул шесть лет вместо пяти. Потом череда работ, ни на одной не задерживался дольше двух лет.
Я отдал ему вторую комнату – ту, что поменьше, где у меня стоял компьютерный стол и книжные полки. Я освободил место для его вещей. Пришлось купить раскладной диван – у меня была только односпальная кровать, на которой Миша не поместился бы. Тридцать тысяч – не то чтобы большие деньги, но всё равно ощутимо для моего бюджета.
– Располагайся. Холодильник общий, уборка по субботам. Стираю я сам, но если нужно – покажу, как пользоваться машинкой.
– Понял, пап. Не переживай, я не напрягу. Я быстро съеду, обещаю.
Сначала он действительно вёл себя прилично. Вставал рано, что-то искал в интернете, ездил на собеседования. Я работаю инженером-сметчиком в муниципальной организации, которая занимается городским благоустройством – парки, скверы, детские площадки.
Работа бумажная, спокойная, но требует точности и знания нормативов. Тридцать семь лет в одной системе – от младшего специалиста до ведущего инженера.
Мне шестьдесят один, до пенсии осталось четыре года. Утром ухожу в восемь, вечером прихожу около семи – и первое время Миша встречал меня отчётами: «Был там-то, общался с тем-то, жду ответа».
Он показывал мне переписки с потенциальными работодателями, рассказывал про вакансии, которые рассматривает. Я кивал, подбадривал. Говорил: «Найдёшь, не волнуйся».
Потом отчёты стали реже. Сначала – через день. Потом – раз в неделю.
Потом прекратились совсем.
К концу второго месяца я понял, что «временно» затягивается.
Мы почти не разговаривали. Утром я уходил – Миша ещё спал. Вечером возвращался – он сидел в своей комнате, в наушниках, смотрел что-то на ноутбуке. Иногда выходил на кухню, брал что-то из холодильника – молча, не глядя на меня. Я пытался завести разговор:
– Как дела с поиском?
– Нормально.
– Есть варианты?
– Смотрю.
И всё. Односложные ответы, пустой взгляд. Как будто я был не отцом, а соседом по общежитию, которого приходится терпеть.
Миша в итоге устроился курьером в службу доставки еды. Развозил заказы на велосипеде, который я ему купил, потому что «без транспорта никуда не берут, пап, это обязательное условие». Велосипед стоил двадцать восемь тысяч. Я отдал молча, хотя для меня это была ощутимая сумма – почти треть зарплаты.
– Верну, как только начну нормально зарабатывать, – сказал он тогда. – Там чаевые хорошие, люди щедрые.
Работа курьером продлилась полтора месяца.
– Пап, там эксплуатация натуральная. Двенадцать часов на ногах, спина болит, колени хрустят. Платят копейки, а требуют как от рабочих лошадей. Я так здоровье угроблю.
– И что теперь?
– Отдохну немного. Подумаю, чем заняться. Может, курсы какие-нибудь пройду, переквалифицируюсь.
«Немного» превратилось в два месяца. Миша отдыхал: спал до полудня, смотрел сериалы, играл в компьютерные игры на ноутбуке, который я подарил ему на двадцатипятилетие.
Иногда выходил «погулять» – возвращался за полночь, стараясь не шуметь. Утром я находил на кухне грязную посуду и пустые упаковки от чипсов.
Я молчал. Ждал, что он сам возьмётся за голову. Говорил себе: он молодой, ему нужно время, разберётся.
Не взялся. Не изменился.
К шестому месяцу ситуация выглядела так: я оплачивал коммунальные платежи (которые выросли, потому что теперь нас жило двое), покупал продукты (сын ел много, особенно любил мясо и сыр – самые дорогие позиции), давал ему деньги «на проезд и мелкие расходы».
Мелкие расходы – это три-пять тысяч в неделю. На что он их тратил, я не спрашивал. Может, на кафе с друзьями. Может, на какие-то развлечения. Миша обещал вернуть, когда найдёт нормальную работу.
– Пап, вот устроюсь – и всё отдам. Я же не нахлебник какой-то. Просто сейчас сложный период, рынок труда перенасыщен, конкуренция высокая…
Он говорил правильные слова. Те, которые я хотел услышать. И я кивал, и продолжал платить.
Однажды ночью я лежал без сна и подсчитывал: за полгода Миша обошёлся мне примерно в сто восемьдесят тысяч. Велосипед, диван, продукты, коммуналка, «мелкие расходы». Это были деньги, которые я откладывал на ремонт в ванной – старая плитка трескалась,. Теперь ремонт откладывался на неопределённый срок.
Настя позвонила через восемь месяцев – узнать, как дела у сына.
– Ищет себя, – сказал я.
– В смысле?
– В прямом. Лежит на диване и ищет.
– Петя, ты с ним поговори. Ты же отец. Может, ему поддержка нужна.
Меня покоробило от этого «ты же отец». Настя умела произносить эти слова с особой интонацией – будто я был ещё и в чём-то виноват.
– Настя, я его кормлю, пою, оплачиваю его существование. Это не поддержка?
– Ты мог бы помочь ему с работой. У тебя же есть связи.
– Какие связи? Я сметы считаю для детских площадок. Кого я могу устроить – озеленителем?
– Ну найди что-нибудь!
Я повесил трубку.
Место Миша всё-таки нашёл. Через десять месяцев. Устроился продавцом-консультантом в магазин бытовой техники – холодильники, стиральные машины, микроволновки. График был «два через два», и в выходные он снова лежал на диване, а в рабочие дни возвращался усталый и раздражённый.
– Там сплошные нервы, пап. Покупатели задают странные вопросы, начальник орёт из-за плана продаж. Я им говорю: «Берите эту модель», а они начинают спорить, лезут в интернет, сравнивают цены… Ненавижу работать с людьми.
– Может, посмотришь что-то в другой сфере? – осторожно предложил я. – Где не надо общаться с клиентами напрямую.
– Там везде платят меньше. А здесь хоть какой-то процент от продаж.
Я не стал говорить, что так выглядит любая работа. Что мне тоже не всегда нравится моё начальство – бывают придирки к оформлению документов, бывают срочные переделки в последний момент, бывают коллеги, с которыми сложно найти общий язык.
Что я тридцать семь лет хожу на службу и делаю своё дело, нравится оно мне или нет. Потому что это называется взрослая жизнь. Потому что никто не обязан делать твою работу интересной и приятной.
Просто кивнул и пошёл на кухню готовить ужин. На двоих, как обычно.
Камилла появилась через год и два месяца после того, как Миша переехал ко мне.
– Пап, я хотел познакомить тебя… Это Камилла. Мы встречаемся.
Она стояла в прихожей – высокая, темноволосая, с яркой помадой и длинными ногтями, покрытыми красным лаком. На вид ей было около тридцати. Уверенная в себе, улыбчивая. Протянула руку:
– Очень приятно, Пётр Николаевич. Миша много о вас рассказывал.
«Что именно рассказывал?» – подумал я, но вслух сказал:
– Взаимно. Проходите.
Как они познакомились, я не спрашивал – не моя забота. Она работала специалистом по закупкам в строительной компании – согласовывала поставки отделочных материалов для объектов.
Первые визиты были короткими. Камилла приходила на пару часов, они с Мишей закрывались в его комнате, потом она уходила. Я не задавал вопросов – взрослые люди.
Потом визиты стали длиннее. Потом она начала оставаться на ночь. Потом – на выходные.
А через два месяца Миша подошёл ко мне с очередной просьбой:
– Пап, Камилла сейчас снимает комнату на другом конце города. Ей два часа до работы добираться. Может, она у нас поживёт? Временно?
Снова это слово. Временно.
Я согласился. Не знаю, почему. Может, потому что Миша впервые за долгое время выглядел почти счастливым – улыбался, рассказывал про Камиллу с таким восторгом, какого я от него давно не слышал.
Может, потому что устал спорить и объяснять очевидные вещи. Может, потому что в шестьдесят один год начинаешь бояться одиночества. Когда вечерами не с кем словом перекинуться, и хочется, чтобы хоть кто-то хлопал дверью и шумел на кухне.
Камилла переехала со своими вещами – три чемодана, две коробки с книгами и какими-то папками, отпариватель для одежды, увлажнитель воздуха, кофемашина, плед из искусственного меха, набор ароматических свечей, коврик для йоги.
– Пётр Николаевич, вы не против, если я поставлю кофемашину на кухне? Я без хорошего кофе не могу работать, это мой утренний ритуал.
– Ставьте.
– И увлажнитель в комнате – у меня кожа сохнет от батарей, зимой особенно тяжело.
– Пожалуйста.
– А свечи можно на подоконнике? Они создают уют.
– Можно.
Квартира постепенно менялась. На кухне появились новые полотенца («Эти уже застиранные, Пётр Николаевич, им только на тряпки использовать можно»), в ванной – целая батарея баночек и тюбиков с непонятными названиями, в коридоре – большое зеркало в позолоченной раме («Без зеркала невозможно выйти из дома, это базовая необходимость»). На холодильнике возникли магниты с мотивирующими цитатами: «Верь в себя», «Ты можешь всё», «Твоё время настанет».
Мой дом превращался в чужой. По капле, по мелочи, но превращался. Я замечал это, но молчал. Говорил себе: временно. Они молодые, им нужны условия. Потерпи.
Через пару недель совместной жизни втроём я начал чувствовать себя гостем в собственной квартире.
Камилла готовила – и это был не ужин, а «правильное питание»: салаты из каких-то странных овощей, которые я раньше видел только в передачах про здоровый образ жизни, куриная грудка на пару без соли и специй, киноа вместо гречки.
– Пётр Николаевич, попробуйте. Это полезно для вашего возраста. Снижает холестерин, укрепляет сосуды.
– Спасибо, я привык к обычной еде.
– Обычная еда – это медленное отравление организма. Вы почитайте статьи, сейчас столько информации…
Я молча ел свою гречку, сваренную заранее и спрятанную в отдельный контейнер на нижней полке холодильника. И смотрел, как они обсуждают что-то по телефону – какие-то заказы, поставки, сроки. Иногда она смеялась каким-то шуткам из переписки, показывала Мише экран. Они жили в своём мире – молодом, быстром, непонятном мне.
Камилла работала удалённо три дня в неделю. В эти дни она занимала кухню – раскладывала какие-то таблицы и накладные, листала каталоги поставщиков, разговаривала по видеосвязи. Голос у неё был громкий, уверенный, она много жестикулировала и сыпала терминами, которых я не понимал.
Я старался не мешать, тихо пробирался к холодильнику вечером за едой и уходил к себе. Ел в спальне, сидя на кровати, как студент в общежитии.
– Вы нас не стесняйтесь, Пётр Николаевич! Чувствуйте себя как дома.
Как дома. В моём доме.
Миша к тому времени снова уволился из магазина техники («Там невозможно работать, пап, они штрафуют за каждую мелочь») и устроился кладовщиком на склад бытовой химии. Работа была на полставки, денег хватало только на его личные нужды – и то впритык.
– Пап, я за коммуналку заплачу, когда полную ставку дадут. Обещали через месяц-другой. Там у них кто-то увольняется, освободится место.
Я не стал спрашивать, что будет, если место не освободится. Устал от этих разговоров.
Через два месяца после переезда Камиллы случился тот самый вечер.
Я вернулся с работы позже обычного – задержался из-за проверки документации. Открыл дверь, разулся, прошёл на кухню. Камилла сидела за столом с планшетом, листала что-то. Улыбнулась:
– Пётр Николаевич, хорошо, что вы пришли! Я хотела вам показать кое-что.
– Что именно?
– Присядьте. Это сюрприз.
Я сел. Она развернула планшет ко мне. На экране был чертёж – аккуратный, с чёткими линиями и подписями. План квартиры. Моей квартиры. Позже я узнал, что она заказала его у знакомого архитектора за пятнадцать тысяч – «инвестиция в будущее», как она выразилась.
– Смотрите, что я придумала! Это концепция перепланировки. Вот здесь мы сносим стену между комнатами – получается просторная студия, модно и функционально. Здесь ставим большую кровать, здесь – рабочую зону. А вот здесь…
Её палец скользнул по экрану и остановился на моей спальне.
– …делаем гардеробную. Тут идеально – окно небольшое, освещение можно сделать точечное, встроенные шкафы по всей стене. Я уже присмотрела системы хранения, очень функциональные…
Я смотрел на экран. На аккуратную подпись: «гардеробная». На свою комнату, превращённую в шкаф для чужих вещей. На стены, которые она собиралась снести без моего ведома.
– А где я? – спросил я. Голос прозвучал спокойно, даже равнодушно. Как будто спрашивал о погоде.
Камилла удивлённо моргнула, на секунду сбившись с восторженного тона:
– Вы? Ну, мы с Мишей обсуждали… Вам же на кухне удобнее будет. Там диван поставим раскладной, телевизор рядом, до ванной ближе. Вы же всё равно рано ложитесь, часов в десять уже спите – я слышу, как вы выключаете свет. А мы с Мишей – полуночники, нам нормальная спальня необходима. Мы всё-таки молодая пара, у нас другой ритм жизни, нам нужны условия для работы и отдыха…
Молодая пара. Гардеробная.
Миша стоял в дверях кухни. Я не заметил, когда он появился. Смотрел в пол, переминался с ноги на ногу.
– Миша, – сказал я. – Ты это видел?
Он поднял глаза на секунду и снова опустил.
– Пап… ну, это же просто идея. Камилла показала, что можно сделать. Никто ничего не решил.
– Идея, – повторил я. – Моя спальня – гардеробная. А я – на раскладном диване на кухне. В моей квартире. Это идея?
Молчание.
Камилла переглянулась с Мишей, нахмурилась:
– Пётр Николаевич, вы как-то странно реагируете. Я же деньги потратила – заказала чертёж у специалиста, всё продумала. Это же для общего блага.
– Общего? – Я поднялся. Ноги затекли, но голос оставался ровным. – Чьего общего?
– Ну… нашего. Мы же семья.
Семья. Вот как они это называли. Удобное слово, чтобы оправдать всё что угодно.
– Семья, – сказал я. – Интересно. Когда вы начали считать себя семьёй? Когда я оплатил четвёртую пару кроссовок для Миши – те самые, за девять тысяч, потому что «другие натирают ноги»?
Когда купил ему велосипед за двадцать восемь тысяч, который теперь ржавеет на балконе, потому что он не захотел работать курьером? Когда перевёл деньги на его «мелкие расходы» в двадцатый раз?
Или когда стал готовить себе отдельно, и прячу гречку в контейнере на нижней полке?
Камилла замерла. Похоже, она не знала, что ответить. Миша сделал шаг вперёд, выставив руки перед собой:
– Пап, ты чего? Мы же не хотели тебя обидеть… Камилла старалась, она думала, тебе понравится…
– А что вы хотели?
– Ну… улучшить квартиру. Сделать её современной. Убрать эти старые стены, добавить нормальное освещение, воздуха…
– Это не ваша квартира.
Я произнёс это тихо, но они услышали. Миша побледнел, отступил на шаг. Камилла выпрямилась, сжала губы – я уже знал эту её привычку: когда ей возражали, она напрягалась вся, готовясь к бою.
– Пётр Николаевич, мне кажется, вы преувеличиваете…
– Камилла. – Я посмотрел на неё прямо. – Чертёж красивый. Видно, что вы потратили деньги и время. Но вы забыли одну деталь. Собственника. Я вам её напомню.
Я взял планшет со стола, развернул к себе, посмотрел на чертёж ещё раз. Моя спальня – шестнадцать квадратных метров. Там мой шкаф с вещами, мой письменный стол, моя кровать, на которой я сплю тридцать лет. Там фотография родителей на стене и книги, которые я перечитываю каждую зиму.
Гардеробная.
– Даю вам две недели, – сказал я. – Собираете вещи. Оба.
Они не поверили. Решили, что я погорячился и утром передумаю.
Утром я не передумал.
– Пап, ты серьёзно? – Миша поймал меня в коридоре, когда я собирался на работу. – Куда мы пойдём?
– Не знаю. Снимите жильё. У вас у обоих есть заработок. Найдёте что-нибудь.
– Но мы не потянем аренду в центре!
– Снимите на окраине. Или за городом. Это не моя проблема.
– Пап…
– Миша. – Я застегнул куртку, взял портфель. – Тебе двадцать девять лет. Ты полтора года живёшь у меня. Я кормил тебя, одевал, оплачивал твои «поиски себя». И в благодарность твоя девушка нарисовала мне место на раскладном диване. Две недели. Это не обсуждается.
Я вышел.
Следующие дни были тяжёлыми.
Камилла пыталась меня уговорить – то сладким голосом, то деловым тоном.
– Пётр Николаевич, давайте обсудим как взрослые люди. Я понимаю, что чертёж вас расстроил. Но можно сделать по-другому – оставить вашу комнату, а снести только часть стены…
– Нет.
– Ну почему? Это же ваша квартира, вы правы. Но мы можем сделать её лучше. Вместе.
– Вместе? – Я отложил газету, посмотрел на неё. – Камилла, вы живёте здесь два месяца. Вы не платите за квартиру. Не платите за еду. Не платите за электричество, которое жжёт ваш увлажнитель. При этом вы решили, что имеете право рисовать чертежи моей квартиры и распределять, кто где будет спать.
– Я просто хотела помочь…
– Помочь – это спросить. Помочь – это предложить и выслушать ответ. А вы показали готовый план, в котором я – приложение к раскладному дивану. Это не помощь. Это захват.
Она замолчала. Ушла в комнату. Я слышал, как она разговаривает с Мишей приглушённым голосом – обрывки фраз: «…упёртый старик… ничего не понимает… надо было по-другому…»
На пятый день Настя позвонила.
– Петя, что происходит? Мишка говорит, ты их выгоняешь?
– Верно.
– Как ты можешь? Он же твой сын!
– Именно поэтому я его и выгоняю. Чтобы он наконец стал взрослым.
– Ему некуда идти!
– Найдёт. Ему не десять лет.
– Петя, ты жестокий. Ты всегда был жестоким.
– Настя, – я устал. – Ты позвонила полтора года назад и попросила приютить Мишу на месяц-два. «Временно». Я согласился. За это время он сменил три работы, ни на одной не задержался. Я оплачивал всё. А теперь его девушка нарисовала мне место на диване. В моей квартире. Это что – моя жестокость?
Тишина.
– Я не знала про чертёж, – наконец сказала Настя.
– Теперь знаешь.
– Но… куда они денутся?
– Может, к тебе?
Долгое молчание.
– У меня Славик… Ты же знаешь, как они с Мишкой…
– Понятно.
Я отключился.
На двенадцатый день Миша пришёл ко мне в комнату. Постучался – впервые за всё это время.
– Можно?
– Заходи.
Он сел на край кровати. Той самой, которую собирались превратить в вешалки для одежды.
– Пап, я хотел сказать… Камилла переборщила. Я ей говорил, что не надо тебе показывать. Она не послушала.
– Ты знал про чертёж?
Он помедлил.
– Да. Она мне показывала раньше. Ещё месяц назад.
– И ты ничего не сказал.
– Я думал, она шутит. Или что это просто… фантазия.
– Фантазия, в которой твой отец спит в углу.
– Пап…
– Миша. – Я снял очки, положил на тумбочку. – Ты взрослый человек. Тебе тридцать через полгода. Ты должен жить своей жизнью. Снимать жильё, зарабатывать, принимать решения. А ты сидишь у меня на шее и позволяешь своей девушке рисовать планы на мою квартиру.
– Я не сижу на шее!
– Ты платишь за квартиру?
– Нет, но…
– За продукты?
– Иногда покупаю…
– Что ты покупаешь? Пачку сока раз в неделю?
Он покраснел.
– Пап, я сейчас на полставки, но обещали повысить…
– Миша, хватит.
Он замолчал.
– Я устал. Устал быть для тебя бесплатной гостиницей. Устал оправдывать твою безответственность. Устал чувствовать себя лишним в собственном доме. Вы уезжаете. Это моё решение.
Они съехали на четырнадцатый день.
Миша нашёл комнату в коммуналке на другом конце города – дешёвую, но с хорошими соседями, как он сказал. Камилла была против, но выбора не было.
В день отъезда они собирали вещи молча. Чемоданы, коробки, кофемашина, увлажнитель, большое зеркало в раме. Миша вынес всё в коридор, пока Камилла вызывала такси.
– Пап, – он остановился у двери. – Ты правда считаешь, что так лучше?
– Для тебя – да.
– А для тебя?
Я посмотрел на него. На его растерянное лицо, на сумку через плечо, на кроссовки, которые я купил ему в прошлом году.
– И для меня тоже.
Он кивнул. Камилла прошла мимо, не попрощавшись, только бросила через плечо:
– Всего доброго, Пётр Николаевич. Надеюсь, вам будет хорошо одному.
Дверь закрылась.
Первый вечер в пустой квартире показался странным. Слишком много места. Слишком тихо. Я сидел на кухне, пил обычный чёрный кофе из старой чашки с отбитым краем – кофемашина уехала вместе с Камиллой.
На столе лежала газета трёхдневной давности. В холодильнике стояла кастрюля с гречкой. По телевизору показывали какой-то фильм, который я не смотрел.
Я встал, прошёл в свою комнату. Включил свет. Всё было на месте – шкаф, письменный стол, кровать, фотография родителей на стене.
Моя комната. Не гардеробная.
Миша позвонил через месяц.
– Пап, привет. Как ты?
– Нормально. Ты?
– Тоже. Комната маленькая, но… привыкаем.
– Как работа?
– Перевели на полную ставку. Зарплату подняли.
– Хорошо.
Пауза. Я ждал, что он скажет что-то ещё. Извинится, может быть. Признает, что был неправ.
– Пап, слушай… Мама сказала, что ты мог бы нам помочь с залогом за квартиру. Мы нашли хорошую однушку, но там нужен депозит – восемьдесят тысяч. Ты же откладываешь на что-то там… Мы бы отдали через полгода, максимум год.
Я молчал.
– Пап? Ты тут?
– Да.
– Ну так что?
Я посмотрел на свою кухню. На светло-голубые стены. На новую плитку над раковиной. На магниты с видами Праги, Вены, Барселоны.
– Нет.
– В смысле?
– Не помогу.
Тишина. Потом голос Миши – другой, обиженный:
– Тебе жалко, что ли? Для родного сына денег пожалел?
– Нет. Просто не буду.
– Пап, ты чего? Это же не на ерунду какую-то. На жильё!
– Миша, ты полтора года жил у меня. Я потратил на тебя не меньше четырёхсот тысяч. Обещал отдать – не отдал ни копейки. Теперь ты просишь ещё. А через полгода придёшь снова. И снова. Потому что так удобнее – брать у отца, чем зарабатывать самому.
– Это несправедливо!
– Может быть. Но это моё решение.
Он бросил трубку.
Через час позвонила Настя.
– Петя, ты с ума сошёл? Как ты мог отказать сыну? Он в трудной ситуации, а ты…
Я нажал отбой.
Вечером я сидел на кухне, пил из своей старой чашки. Думал о том, что через четыре года выйду на пенсию и, может быть, съезжу куда-нибудь. Один.
В дверь позвонили. Я не открыл. Звонили долго, потом перестали. Я допил и пошёл спать.
В свою комнату. На свою кровать. В своей квартире.
И пусть весь мир считает меня жестоким отцом – мне всё равно.
«Выведите её отсюда!» — скомандовал муж на банкете. А утром с удивлением увидел фото выставленной жены из Милана в компании своего босса