— Леночка, ну весна же на дворе, витаминоз у человека, — Паша неловко попытался изобразить сочувствие, не отрываясь от газеты, которую читал по старинке, игнорируя технический прогресс. — Маме нужно питаться полноценно, у неё давление и вообще… март — месяц коварный.
— У неё не давление, у неё бездонная сумка и стратегическое мышление маршала Жукова! — Лена решительно сдернула с плиты полотенце. — Вчера в холодильнике лежала целая палка «Докторской» и два десятка яиц. Сегодня там сидит одинокая половинка луковицы и грустит о несбывшемся. Куда делись яйца, Паша? Они что, вылупились и улетели на юг?
Лена, женщина пятидесяти пяти лет с железной выдержкой и взглядом, способным заставить замолчать даже телевизионного эксперта, пребывала в состоянии тихой ярости. Середина марта баловала Петербург серым небом и противной слякотью, а семейный бюджет — дырами, которые Ольга Егоровна, свекровь Лены, латала с поразительной регулярностью за счёт ресурсов невестки.
— Мама сказала, что Настеньке вредно столько яиц, холестерин же, — вяло пробормотал Паша.
— Настеньке восемнадцать лет! У неё метаболизм как у промышленного шредера, она может переварить даже гвозди! — Лена всплеснула руками. — А вот почему Настенькин холестерин теперь переехал в холодильник к твоей маме на другой конец города — это вопрос для передачи «Следствие ведут знатоки».
В этот момент в кухню вплыла Ольга Егоровна. Она всегда «вплывала» — с таким видом, будто за спиной у неё невидимый шлейф из горностая, а не старое пальто из «Сэконд-хенда», купленное ещё при живом Горбачеве.
— Леночка, деточка, ты чего так шумишь? — елейным голосом осведомилась свекровь, поправляя выбившийся седой локон. — Я вот зашла за зонтиком, а то тучи такие… тяжелые. Как мои грехи.
— Ольга Егоровна, зонтик в прихожей стоит уже неделю, — отчеканила Лена. — А вот пакет, который вы сейчас так деликатно прикрываете подолом пальто, явно тяжелее среднего зонтика-трости. Что там? Опять «излишки»?
Свекровь прижала пакет к боку с такой нежностью, с какой мать прижимает первенца.
— Ой, да какие там излишки… Три картофелины, Леночка. Паша сказал, вы всё равно их не доедите, прорастут же к маю. А у меня в пустом холодильнике только эхо гуляет. На пенсию-то нынче не разгуляешься, всё на лекарства уходит, на капли глазные, на мази для спины…
Лена глубоко вздохнула. Это была классическая сцена из репертуара МХАТа. «Бедная вдова на грани голодного обморока» — любимая роль Ольги Егоровны. При этом «бедная вдова» выглядела розовощёкой, упитанной и обладала хваткой бультерьера, когда дело касалось продуктовых запасов.
— Ольга Егоровна, картофель был мытый, отборный, по семьдесят рублей за килограмм! — Лена не выдержала. — Я его вчера в «Ленте» тащила на пятый этаж без лифта, потому что вы же Пашу попросили в это время у вас полку прибить. Которая висит там с прошлого миллениума! Сколько можно опустошать наш холодильник? Я продукты покупаю, а вы уносите.
— Пашенька, ты слышишь? — Ольга Егоровна картинно схватилась за сердце, в котором, судя по её аппетиту, стучал мощный дизельный двигатель. — Меня обвиняют в воровстве картошки! В собственном доме сына! Дожила… Гнали бы уже сразу на мороз, чего уж там.
— Мам, ну Лена не то имела в виду, — Паша наконец отложил газету и посмотрел на жену умоляющим взглядом. — Лен, ну правда, чего ты из-за килограмма овощей заводишься? Родному человеку жалко?
Лена почувствовала, как внутри начинает закипать то самое чувство, которое в фильмах Гайдая обычно предшествовало какому-нибудь эпическому падению в чан с цементом.
— Мне не жалко картошки, Паша. Мне жалко своего времени, денег и здравого смысла! Мы в прошлом месяце на продукты потратили больше, чем на выплату по твоему кредиту за машину. А едим мы почему-то только пустой рис, потому что всё мясо чудесным образом «переезжает» к твоей маме «на хранение». Ольга Егоровна, у вас дома склад или распределительный центр гуманитарной помощи?
Свекровь, почуяв, что тучи сгущаются, технично начала отступление к двери.
— Всё, всё, ухожу. Не буду мешать вашему семейному счастью. Картошку оставлю, пусть гниет, раз матери жалко…
— Да забирайте уже! — вскричала Лена. — Вместе с авоськой забирайте! Но знайте, Ольга Егоровна, у моей святой простоты тоже есть срок годности. И он истекает сегодня в полночь.
Когда за свекровью захлопнулась дверь, в кухне воцарилась тяжелая тишина. Только старый холодильник «Бирюса» издал утробный звук, словно подтверждая свою опустошенность.
— Зря ты так, мать у меня одна, — обиженно буркнул Паша, ковыряя вилкой в тарелке. — Она же не для себя, она для нас старается. Говорит, у неё подвал холодный, там продукты лучше сохраняются. А у нас тут батареи шпарят.
— Паша, у неё подвал в другом районе города! — Лена села на табурет и подперла голову рукой. — Чтобы съесть наш кусок сыра, нам нужно ехать к ней два часа на автобусе. Это не «сохранение», это аннексия территорий. Твоя мама за март вынесла отсюда три килограмма говядины, головку пармезана, которую Насте на день рождения подарили, и банку элитного кофе. Ты хоть раз видел, чтобы она этот кофе нам заварила, когда мы к ней приходим? Нет! Она нам наливает пыль грузинских дорог из пакетика «3 в 1».
В кухню зашла Настя, зевая и потирая глаза. На ней были необъятные домашние штаны и футболка с каким-то странным лозунгом.
— Опять бабушка «налоги» собирала? — спросила дочь, заглядывая в холодильник. — О, круто. Мам, а где мой йогурт с манго? Я его специально за банку со сметаной прятала.
— Твой йогурт, Настенька, совершил акт самопожертвования ради здоровья твоей бабушки, — мрачно отозвалась Лена. — Видимо, бабушке манго нужнее для профилактики склероза. Чтобы не забыть дорогу к нашему холодильнику.
— Жесть, — резюмировала Настя. — Мам, может, реально замок повесим? Или поставим муляж колбасы из пенопласта? Пусть грызёт, если такая охочая до чужого.
Паша возмущенно засопел, но возразить не решился. Он знал этот тон жены. Обычно после него следовала либо генеральная уборка с перестановкой шкафов, либо смена политического курса в семье.
Весь остаток дня Лена провела в раздумьях. Она вспоминала, как это началось. Сначала Ольга Егоровна брала «лишний» пучок укропа. Потом перешла на подсолнечное масло — мол, «у вас бутылка большая, я себе в маленькую отолью, всё равно не используете». К весне аппетиты выросли до промышленных масштабов. Свекровь вела себя как налоговый инспектор: заходила без предупреждения, проводила ревизию кастрюль и всегда находила что-то, что «вот-вот испортится».
Вечером, когда муж и дочь уснули, Лена достала калькулятор. Цифры не врали. Сумма, уходившая в бездонный рюкзак Ольги Егоровны, равнялась стоимости приличного отдыха в санатории где-нибудь под Кисловодском.
— Ну хорошо, мама Паши, — прошептала Лена, глядя на календарь. — Сегодня восемнадцатое марта. День Парижской коммуны, кажется. Время для революции.
Утром Лена встала раньше всех. Она не пошла в магазин за свежим хлебом, как обычно. Она достала из кладовки старый чемодан на колесиках. Тот самый, с которым они когда-то ездили в Крым, и который повидал на своем веку немало тяжестей.
— Ленок, ты куда-то собралась? — Паша, заспанный и в одном носке, высунулся из спальни. — Командировка?
— Вроде того, Пашенька. Командировка в мир справедливости, — Лена загадочно улыбнулась. — Я сегодня задержусь. Настя, завтракай тем, что найдешь. Если найдешь.
Весь день на работе Лена была подозрительно спокойна. Коллеги, привыкшие к её энергичному обсуждению цен на ЖКХ и выходок начальства, недоумевали.
— Лена, ты чего такая тихая? — спросила её подруга Вера. — Случилось чего? Свекровь опять всё сало съела?
— Нет, Верочка. Свекровь сегодня получит то, чего так долго добивалась. Полную продуктовую корзину. Но с небольшим нюансом.
После работы Лена зашла в магазин хозтоваров, а затем — в продуктовый. Но покупала она не привычную семгу или телятину. Её корзинка наполнялась странными вещами: самыми дешевыми, серыми макаронами, которые развариваются в клейстер через три минуты; банками тушенки, на которых честно было написано «Свиная шкурка в собственном соку»; и огромным мешком сухарей, которыми можно было забивать гвозди.
Придя домой, она обнаружила Ольгу Егоровну. Свекровь сидела на кухне и с аппетитом пила чай. На столе перед ней лежала вскрытая коробка конфет, которую Лена берегла для визита своей мамы.
— Ой, Леночка, вернулась! А я вот зашла… ключи проверить, вдруг потеряла. И конфетки увидела — они же просрочатся скоро, сахар засахарится, вредно это. Решила помочь, — Ольга Егоровна без тени смущения запихнула в рот последнюю конфету «Мишка на севере».
— Конечно, Ольга Егоровна. Помощь — это ваше второе имя, — Лена даже не повела бровью. — А я вот как раз о вас думала. Вижу, вам совсем тяжело живется. Решила я пересмотреть нашу семейную экономику.
Паша, сидевший рядом с матерью, радостно закивал:
— Вот, мам, я же говорил! Лена у меня золотая. Она понимает, что старикам помогать надо.
— Именно, — Лена поставила чемодан на середину кухни. — Паша, я решила, что мы будем жить экономно. А все «излишки» я буду лично формировать и передавать Ольге Егоровне. Чтобы она не утруждала себя выбором.
Свекровь подозрительно прищурилась:
— И что же в чемодане, деточка? Неужто тот сервиз чешский, что в стенке пылится?
— Лучше, Ольга Егоровна. Там — ваша продуктовая безопасность на ближайший месяц. Но есть одно условие. Поскольку мы теперь одна большая семья с общим бюджетом, завтра я приеду к вам. Будем делать инвентаризацию.
— Какую такую… инверта… ризацию? — Ольга Егоровна поперхнулась чаем.
— Обычную. Посмотрим, что у вас в подвале «сохранилось». А то вдруг там мыши? Или, не дай бог, сыр заплесневел — не тот, который дорогой, а который обычный, — Лена улыбнулась так широко, что Паша невольно втянул голову в плечи. — Паша, завтра суббота. Мы берем машину и едем к маме. С ночевкой.
— С ночевкой? — в один голос воскликнули Паша и Ольга Егоровна.
— Конечно. Нужно же всё пересчитать, рассортировать. Мама ведь так переживает за сохранность продуктов. Мы поможем. Паша будет грузить, я — описывать.
Ольга Егоровна заметно занервничала. Её «подвал» был легендой, в которую верил только Паша. На самом деле всё вынесенное из дома сына либо съедалось в три горла самой Егоровной и её незамужней подругой Нинкой, либо… Лена догадывалась, куда девалась остальная часть.
— Да зачем же утруждаться, Леночка… Я сама справлюсь… — свекровь начала суетливо собирать сумку. — Я, пожалуй, пойду. Поздно уже.
— Куда же вы, Ольга Егоровна? А чемодан? — Лена подтолкнула к ней тяжелый короб на колесиках. — Тут стратегический запас. Сухари, шкурки свиные, соль, спички. Всё, как вы любите — «чтобы было на черный день». Берите, берите! Это мой вам подарок.
Свекровь схватилась за ручку чемодана, дернула… и крякнула. Чемодан был набит до отказа и весил килограммов тридцать.
— Ой, тяжело-то как… Пашенька, подсоби!
— Нет, Паша сегодня занят, — отрезала Лена. — Он изучает инструкцию к новому замку на холодильник. Я его сегодня купила. С кодовым замком. Код знаю только я и Настя.
Ольга Егоровна застыла с вытянутым лицом. Такого поворота сюжета в её сценарии не было.
— Лена, ты что, серьезно? — Паша посмотрел на жену. — Замок? На холодильник? Это же… это же как в коммуналке!
— Нет, дорогой. В коммуналке люди чужое не берут без спроса. А у нас тут — свободная экономическая зона. Всё, Ольга Егоровна, чемодан ваш. Катите с богом. А завтра в девять утра мы у вашего подъезда. Не забудьте ключи от подвала.
Свекровь уходила, волоча чемодан, который грохотал на всю лестничную клетку, как танк на параде. Она что-то бормотала про «змею подколодную» и «неблагодарных детей», но чемодан не бросала — жадность пересиливала гордость.
— Ну зачем ты так, — вздохнул Паша, когда дверь закрылась. — Завтра же суббота. Я поспать хотел.
— Поспишь в машине, — отрезала Лена. — Настя, собирай вещи. Едем к бабушке.
— Мам, я не хочу к бабушке, у неё скучно и пахнет нафталином, — заныла дочь.
— Настя, там не скучно. Там завтра будет грандиозное шоу под названием «Где мои яйца и куда делся пармезан». Ты не можешь это пропустить.
На следующее утро, ровно в девять, семейство стояло у дверей квартиры Ольги Егоровны. Паша выглядел как побитый пес, Настя — как жертва режима, а Лена сияла, как медный таз.
— Ольга Егоровна, открывайте! — Лена бодро постучала в дверь. — Мы приехали спасать ваши запасы!
Дверь открылась не сразу. На пороге стояла свекровь, облаченная в свой лучший халат, но вид у неё был крайне загнанный.
— Ой, а я… а я приболела, — просипела она. — Горло вот, и голова кружится. Наверное, от чемодана перетрудилась. Может, в другой раз?
— Никаких других раз! — Лена бодро вошла в прихожую. — Мы со своим чаем и даже со своими бутербродами. Настя, неси пакет. Паша, где ключи от подвала? Мама сказала, они на крючке у зеркала.
— Да нет там никаких ключей! — вдруг вскрикнула Ольга Егоровна. — Потеряла я их! Вчера, когда чемодан тащила, выпали, наверное!
Лена остановилась и внимательно посмотрела на свекровь. В её глазах мелькнула искра, которую Паша всегда боялся — это означало, что Лена пошла по следу.
— Потеряли? Какая жалость. Но ничего, у Паши же есть дубликат. Ты же делал дубликат, когда квартиру страховали, помнишь?
Паша замялся:
— Ну… вроде делал. Где-то в бардачке лежал.
— Неси! — скомандовала Лена.
Через десять минут вся процессия спустилась в темный, сырой подвал сталинки. Ольга Егоровна плелась сзади, тяжело вздыхая и периодически имитируя сердечный приступ, на который никто не обращал внимания.
Паша вставил ключ в массивную железную дверь ячейки номер сорок два. Замок щелкнул. Дверь со скрипом отворилась.
— Ну, посмотрим на наши сокровища, — торжественно провозгласила Лена, включая фонарик на телефоне.
Луч света выхватил из темноты стеллажи. Но на них не было стройных рядов банок с вареньем или мешков с картошкой. Вместо этого семья увидела нечто, от чего даже у вечно спокойного Паши отвисла челюсть. Но муж и представить не мог, что удумала его жена, когда её взгляд упал на аккуратно подписанные коробки в самом углу, на которых значилось вовсе не «еда».
Или ты прописываешь маму в свою квартиру, или я сейчас же ухожу — рявкнул муж