— Тебе лишь бы от отца сбежать. Картошку хоть спусти, прежде чем чемодан собирать.
Ольга загородила матери вход в летнюю кухню. На ней были светлые городские брюки, а на Нине — мужская рубашка с мокрым воротом: мы только что перетаскали урожай под навес. Я стоял возле открытого погреба и держал мешок. Поставить его мешала кошка, решившая, что прохладное место приготовили лично ей.
— Отойди, Оля. Мне надо сесть.
— Папе тоже много чего надо.
В кухне звякнула ложка. Виктор Семёнович слышал нас через открытое окно. Нина посмотрела туда, потом опустилась прямо на перевёрнутый ящик. Ей был шестьдесят один год. За лето она ушила пояс на двух юбках; это я знал от своей жены, к которой Нина приносила вещи. Ольге недавно исполнилось тридцать восемь.
Я мог уйти. Но пообещал Нине закрепить поручень у крыльца: после перелома Виктор передвигался с ходунками, а три ступеньки оставались для него препятствием. Без помощи жены он на улицу не выбирался. Поручень лежал у моего забора с четверга. И вот теперь я стоял с мешком и слышал то, чего приличному соседу слышать не полагается.
В Светлоречье нас человек пятьсот постоянных. При таком населении приличный сосед — редкая специальность. Особенно в сентябре, когда все двери открыты и через каждый второй двор тащат картошку.
— На двенадцать дней, — сказала Нина. — Я просила тебя ещё в августе.
Она собиралась в районный посёлок, подменить заболевшую повариху в школьном интернате. Там давали комнату. Раньше Нина двадцать лет работала в нашей столовой, потом столовую закрыли, а этой весной Виктор упал с лестницы. С тех пор её день делился на «Вите пора» и «Вите надо».
— Я отпуск взяла под ремонт, — ответила Ольга. — Мы кухню разобрали. У меня дети, работа, своя жизнь.
— А у меня?
— У тебя муж.
Я наконец отодвинул кошку носком сапога и поставил мешок. Ольга обернулась ко мне с выражением человека, которому недодали поддержки.
— Вы же понимаете, дядь Саша. На работу ей приспичило. Пенсии мало?
— Оля, я в ваши деньги не считаю.
Нина поднялась и пошла в дом. На ящике осталось тёмное пятно от её рубашки. Ольга сердито потёрла испачканную ладонь, достала телефон и вышла к калитке: возле погреба связь у нас пропадает, а у дороги ловит даже то, чего лучше не слышать.
Когда я принёс дрель, Виктор сидел у окна. Шестьдесят пять лет, широкая грудь, седые короткие волосы. До падения он чинил в деревне насосы и называл себя водопроводным министром. Теперь на стуле рядом лежали носки и длинная ложка для обуви, которой он пока пользовался неуверенно.
— Нин, воды дай. — громко рявнул, жена тут же прибежала.
Кувшин стоял у его локтя. Нина молча налила стакан.
— Витя, он же рядом, — сказал я.
— Ручка скользкая.
На ручке была резиновая накладка. Я сам натянул её неделю назад. Виктор заметил мой взгляд и уставился в окно.
Нина стала очищать картофелину. Сняла кожуру толстым витком, вместе с мякотью. За неё прежняя Нина любого из нас отчитала бы до следующего урожая.
— Тебя там ждут? — спросил я.
— В понедельник к семи. Автобус в воскресенье, в пять вечера. Сегодня до шести надо ответить, выйду ли.
Была суббота. На холодильнике висел листок с распорядком Виктора, телефоном поликлиники и номером Ольги. Внизу Нина приписала: «Чай пьёт некрепкий». Эту строчку она обвела дважды.
Ольга вернулась с дороги и положила перед матерью ключи от машины.
— Завтра отвезу тебя на рынок. Продадим лишнюю картошку. Вот тебе заработок, никуда уезжать не надо.
— Это семенная, — ответила Нина.
— Да какая разница! Весной купим.
Тут Нина сорвалась. Сказала, что Ольга и весной всё купит, и летом всё привезёт, только почему-то банки наполняются здесь, рубашки Виктора стираются здесь, а обещания хорошо живут в городе. Потом добавила лишнее:
— Тебе и дети нужны, пока чистенькие. Заболели — сразу ко мне.
Ольга побледнела.
— Когда младший лежал с температурой, я ночами на стуле спала. Ты хоть раз приехала? Папа тебя не отпустил — и всё.
В кухне стало тихо. Этого я не знал. Нина положила нож и произнесла уже другим голосом:
— Про детей зря сказала. Прости.
Ольга отвернулась. Извинение она услышала, но принять сразу не смогла. Я вышел к крыльцу и принялся сверлить: иногда дрель — единственный человек в компании, который говорит к месту.
Пока размечал отверстия, вспомнил, как Нина просила меня поторопиться с поручнем. Я тогда ответил: «Куда ему спешить, ты же дома». Хорошо ответил, нечего сказать. Свой навес я за это время успел подлатать, на рыбалку съездил. Теперь крепил трубу особенно тщательно, хотя аккуратные шурупы моего ответа не отменяли.
Через полчаса Нина принесла мне удлинитель и присела рядом на нижнюю ступеньку. За сеткой огорода ветер шевелил сухие стебли укропа. На дальней грядке лежали две тыквы, которые мы с Виктором весной считали будущими гигантами. Получились просто уверенные в себе кабачки.
— Деньги мне нужны, Саш. Свои. Чтобы за каждую покупку не объяснять.
— Витя пенсию не даёт?
— Даёт. Потом спрашивает, зачем новый халат, если старый ещё целый. Я уже сама в магазине его голосом разговариваю.
Я прикрутил нижнее крепление. Нина подержала поручень, проверяя, не шатается ли.
— Мы до его падения жили плохо. Не скандалили, нет. Просто я всё спрашивала: можно к сестре, можно клуб, можно занавески другие. А потом он упал. Теперь даже подумать, что мне плохо, стыдно.
— Сиделку пробовали искать?
— Валентина готова приходить на два часа. Оля на ночь могла бы оставаться. Я всё посчитала. Витя сказал: чужая баба его мыть не будет.
За открытой дверью скрипнуло кресло. Нина услышала и встала. На этот раз в дом она не пошла — вернулась к картошке.
К обеду приехал Ольгин муж Денис. Привёз пустые банки и мешки. Я как раз закончил поручень, и он помог мне проверить крепления. Из кухни показался Виктор с ходунками. Мы подстраховали его на ступеньках; он спускался медленно, сердился, но добрался до дворовой скамьи.
— Ну, теперь можно от соседей бегать, — сказал Денис.
— От тебя побежишь. Опять тару привёз.
Они засмеялись. Нина вынесла таз картошки, чтобы перебирать возле мужа. Виктор взял один клубень, повертел и отложил надрезанный отдельно. Потом второй. Раньше я не замечал, чтобы он просился помочь.
Денис открыл багажник. Нина показала, какие мешки брать, и вдруг Ольга велела ему закрыть крышку.
— Ничего не грузим.
— Почему?
— Потому что потом окажется, что мы за эту картошку мамину жизнь съели.
Нина отставила таз.
— Не впутывай сюда картошку. Я сама вам её сажала.
— Вот именно. Сама. А теперь мы виноваты.
Виктор перестал перебирать. Денис смотрел на открытый багажник. Я пожалел, что поручень уже готов и второго у них не предусмотрено.
Ольга попросила мужа увезти детей от его матери домой и собрать кухонные шкафчики без неё. Потом села за стол на веранде и позвонила Валентине. Разговор я слышал, потому что складывал инструмент рядом.
Перед звонком она ещё спросила у Нины:
— Почему ты по телефону всегда говоришь, что нормально?
— А что говорить? Ты с работы, дети кричат.
— Правду хотя бы иногда.
Нина стала возражать, напомнила про августовскую просьбу. Ольга сказала, что помнит, но решила: мать хочет заработать на новый холодильник. Нина ещё тогда пожаловалась, что старый гремит. Они обе замолчали. Я стоял рядом и понимал: просьбу Ольга услышала, а всё, что мешало её привычной жизни, отложила. Нина же подсунула холодильник вместо разговора, который боялась начать.
Она спросила про двенадцать дней, утренний приход и оплату. Записала всё на обороте магазинного чека. Выходило, что можно справиться: Ольга оставалась ночевать, Валентина приходила утром, Денис забирал домашние дела. Я предложил заглядывать после обеда.
Впервые за день Нина расслабила плечи.
— Оль, спасибо. Я тебе сейчас покажу, где что…
— Только больше никаких таких фокусов, мам. Я отменю ремонт, Валентине заплатим. Съездишь, проветришься и вернёшься. Чтобы потом спокойно отцом занималась.
Нина остановилась посреди веранды.
— Я могу ещё подмены брать.
Ольга медленно положила ручку.
— А я могу ещё отпуск брать? Ты хочешь теперь всё на меня повесить?
— Я хочу, чтобы мы решали вместе. Не чтобы мне двенадцать дней выдали за хорошее поведение.
Виктор позвал дочь. Она ответила, что сейчас придёт, но он попросил принести его телефон. Не воду, не подушку — телефон. Пока они разговаривали возле скамьи, Нина пошла в огород собирать последние помидоры.
Я задержался: хотел узнать, нужно ли всё-таки заходить в понедельник. Ольга вышла к воротам звонить Валентине второй раз, а Виктор попросил меня достать из сарая старую дорожную сумку. Сказал, что в ней удобнее хранить вещи, когда жена уедет. Я принёс. Он проверил молнию, сунул внутрь запасные брюки, которые Нина сушила на верёвке, и велел поставить сумку возле кресла в кухне.
Около пяти Нина вернулась с помидорами. Ольга уже сидела на веранде, перечёркивая что-то на чеке.
— Валентина согласна, — сказала она. — Но папа должен сам разрешить ей помогать.
— Я разрешил, — отозвался Виктор. — Саша, Денис ещё здесь? Вынесите моё кресло за калитку.
Денис как раз вернулся за забытыми банками. Он посмотрел на меня, потом на тучку над лесом.
— Там же дорога, пап.
— Знаю, где живу. Кресло вынесите. Я сам дойду.
Мы поставили кресло на сухой траве снаружи, рядом с забором. Виктор вышел с ходунками; на ступеньках Денис подал ему руку. Нина торопливо поставила помидоры на землю и пошла следом.
— Витя, ты чего? Обижаешься? Я уже могу никуда…
— Сумку мне дай, — попросил он.
Ольга принесла сумку. Виктор сел, отдышался и посмотрел на дочь.
— Вот. Теперь я не в мамином доме сижу. Я твой отец, которому нужна помощь. Что будем делать?
— Папа, перестань. Мы же договорились на двенадцать дней.
— Вы с мамой договорились. Меня спросили, удобно ли. Я сказал: неудобно. И опять она виновата.
Нина стояла по другую сторону калитки. На щеке у неё присохло помидорное семечко. Она его не замечала.
— Дом общий, — сказала она. — Не устраивай мне представление.
— Общий. А всё плохое почему-то с тебя спрашивают. Я тоже спрашиваю.
Он расстегнул сумку, нашёл носки и положил на колени. Слова давались ему тяжелее, чем ступеньки. Несколько раз начинал, замолкал, наконец выговорил:
— Воду я могу налить. Ты знаешь. Мне страшно, когда ты уходишь. Я зову — ты приходишь. Я привык проверять.
Ольга присела рядом с отцом. Он не обнял её, не заплакал. Попросил достать тот чек.
— Считайте надолго. Из моей пенсии тоже. Чужая женщина поможет — потерплю. Нина не обязана за это спасибо мне говорить.
Минуту Ольга сидела неподвижно. Потом спросила мать, можно ли позвонить поварихе прямо сейчас, пока место не отдали. Нина достала телефон из кармана. Первые цифры не попала, стёрла и набрала заново.
В дом мы вернулись без торжества. Виктор попросил перенести кресло обратно. Денис потёр поясницу и сказал, что следующие семейные переговоры состоятся на складном табурете. На этот раз засмеялась даже Ольга.
В воскресенье я отвёз Нину к автобусу возле закрытой столовой. Она взяла маленькую сумку и пакет с тапочками. Виктор остался у калитки с дочерью: до остановки было далеко. Перед отъездом Нина наклонилась, поправила ему воротник и сказала:
— Вернусь двадцать пятого. Потом поговорим, как дальше.
За эти двенадцать дней Виктор несколько раз пытался командовать Валентиной. Она спокойно спрашивала, помощь ему нужна или чтобы она постояла послушала. Ольга уставала и звонила мужу с веранды. Я приходил после обеда, приносил хлеб. Ничего легко не устроилось, но никто не остался брошенным.
На третий день Ольга потянулась звонить матери: не нашла чистую наволочку. Виктор показал нижний ящик комода. Потом они пересмотрели Нинин листок на холодильнике и дописали, где лежит бельё. Я застал их за этим занятием. Ольга прочитала вслух про некрепкий чай и вдруг сказала отцу:
— А мама какой любит?
Он ответил не сразу. Оказалось, оба знали только, что она обычно допивает остывший.
Нина вернулась в новом тёмно-синем халате. Через два дня ей предложили ещё смену. Ольга при мне сказала, что второй отпуск взять не сможет; стали искать помощь на вечер. Нина согласилась платить часть заработка. Картошку городские забрали — без скандала, оставив семенную.
Как-то у магазина Ольга спросила меня:
— А если бы папа тогда промолчал, она всё равно имела право уехать?
Я ответил, что имела. Ольга долго перекладывала сдачу из ладони в кошелёк.
— Умом понимаю. А всё равно злюсь, что теперь нельзя просто позвонить маме и знать: она всё сделает.
Вечером я увидел Нину за оградой. Она обрезала укропные зонтики на семена. Из кухни позвал Виктор. Нина откликнулась, спросила, что нужно. Он попросил воды. Она положила ножницы, но до дома не дошла: из окна донеслось сердитое «сам налью».
Нина вернулась к укропу. Я прошёл мимо, и она впервые за весь этот сентябрь не стала ничего мне объяснять.
– Можешь ехать с родственничками на природу. Только не на мою дачу