Когда Глеб забрал у меня карту, на табло над барной стойкой горело «Вопрос № 6». Ведущая сельской викторины спросила, сколько косточек в яблоке, и все посетители дружно стали спорить о том, какое яблоко считать. Я стояла возле стола с мокрым пальто в руках и думала совсем о другом: неделю назад мы с Глебом обещали купить мне новое. Завтра мне снова идти на работу в старом, у которого подкладка вылезала из рукава, как язычок у насмешливого зверя.
— Отдай карту, — сказала я.
Глеб сунул её во внутренний карман. Ничего тайного в этом движении не было: он сделал его при своей сестре по видеосвязи, при бармене и перед тремя командами, собиравшими ответы для викторины. Он и сам, кажется, верил, что просто удерживает меня от «неразумной» покупки.
— Драный мешок зиму переживёт — 70 тысяч сестре на гульки нужнее, — решил он. — Я уже перевёл. Ты бы опять начала выяснять, сколько гостей и что на столе. Анне сорок, она раз в жизни может нормально отметить.
Я не собиралась спорить о праве Анны праздновать день рождения. Я собиралась завтра выбрать пальто, потому что по утрам до остановки полтора километра и сентябрьские дожди уже доходили сквозь швы до спины. Деньги на него лежали на карте, которой мы пользовались вдвоём. Глеб не спросил меня до перевода; теперь ещё и держал саму карту в кармане, словно выдавал мне доступ к дому по часам.
С экрана телефона Анна, обычно шумная, сказала: — Глеб, это не обсуждалось. Я просила тебя приехать, а не отправлять деньги. И Дашу звала тоже.
Он отключил звонок, пообещав набрать позже. За соседним столом мужчина в кепке поднял табличку с ответом «Пять». Его напарница поправила на ней цифру на «Десять», и ведущая Вера пошла к ним разбираться. На мгновение стало возможно притвориться, что у нас обычный вечер: яблоки, дождь за окнами, бар «Клён» с тёплой печкой. Но у меня дрожали пальцы от того, как легко муж назвал чужой праздник причиной моей мокрой зимы.
— Ты слышал Анну? — спросила я. — Она этих денег не просила.
— Она всегда отказывается сначала. Я старший брат, знаю её лучше. И ты сейчас при всех устраиваешь представление, хотя мы могли обсудить дома.
— Дома ты уже всё решил.
Глеб потянулся к куртке, стоявшей на спинке стула. Видимо, хотел увести меня. Я села напротив и попросила Мишу, бармена, принести чай. Если выйти сейчас, спор опять кончится на нашей кухне словами «это же сестра» и «ладно, потом купим». За четыре года слово «потом» съело три пары моих ботинок, отпуск и поход к зубному врачу. У Глеба свои покупки тоже откладывались, но мою одежду он почему-то считал самой терпеливой вещью в доме.
Мы познакомились с Анной на картофельном поле у его тётки. Она приехала в туфлях с высоким каблуком, увязла у первой гряды и, вместо того чтобы злиться, устроила аукцион: кто быстрее выкопает каблук, тому баночка варенья. Я тогда выиграла варенье и познакомилась с человеком, с которым впоследствии переписывалась чаще, чем с родной двоюродной сестрой. Анна жила в городе, преподавала танцы взрослым людям, которые стеснялись считать шаги вслух. Глеб с гордостью показывал её ролики знакомым и всякий раз говорил, что она «пробилась сама». Иногда вслед за этим платил за её поездки и не рассказывал мне.
До нынешнего года я относилась к этим переводам спокойно, если знала о них заранее. После ремонта нашего дома мы договорились держать отдельную сумму на непредвиденное. Зимой потекла крыша над кухней; Анна дала нам свои деньги без расписок и нравоучений. К лету мы всё вернули. Сколько ни пыталась я объяснить Глебу, что помощь между взрослыми людьми может быть взаимной, он видел в каждом её приглашении шанс доказать, что больше не нуждается в сестре. Мне доставалось доказательство в виде снятой со счёта суммы.
— За праздник я платить не собиралась, — сказала я. — Но если ты хочешь сделать подарок из своих денег, обсуждай с ней. Нашу сумму на зиму мы откладывали вместе.
— Я всё верну после продажи старой лодки.
Я подняла мокрое пальто. — Она стоит за сараем с апреля. Ты каждую неделю собираешься её продать и каждую неделю называешь новую цену. А завтра в чём идти? Мне опять через это поле до остановки.
Миша поставил чай и посмотрел на наш стол поверх очков. Он слышал ровно столько, сколько слышит любой бармен, который третью осень работает за стойкой в небольшом посёлке. От комментария удержался. Вера объявила правильный ответ на яблочный вопрос: количество косточек меняется, если часть не развилась. Команды возмутились. Я подумала, что наш семейный счёт устроен похожим образом: каждый называл число, исходя из яблока, которое держал в своей руке.
Нельзя сказать, что Глеб был жадным. Он мог отдать последний свободный день, чтобы чинить соседке крыльцо, и стащить с себя свитер, если мне холодно. Но стоило нам заговорить о деньгах и о том, как мы выглядим среди людей, он становился почти чужим. Я носила старое пальто пять зим. Первые три оно было красивым. Теперь шерсть стёрлась на локтях, и даже умелая тётя Нина отказалась снова чинить его без полной замены подкладки. Мне не было стыдно за саму вещь. Было стыдно объяснять, почему при деньгах на новое я всё равно собираю отваливающиеся пуговицы в карман.
— Дай хотя бы позвонить Анне, — попросила я, кивнув на его телефон. — У меня батарейка села ещё на смене.
— Она сейчас в дороге. Я потом поговорю с ней без тебя.
— Вот так каждый раз: ты решаешь, что говорим мы, что говоришь ты, а что остаётся за дверью.
За столом с ответом «Десять» женщина в клетчатой рубашке негромко произнесла: — А вопросы-то у них без подсказок. Её товарищ ткнул пальцем в лист: они всё-таки вернулись к викторине. Я попросила у Миши зарядку. Он нашёл провод под стойкой и подключил мой телефон. Мне понравилось, что посетители не бросились учить нас жить. Кому-то было неловко, кому-то интересно, а кому-то просто хотелось выиграть банку яблочного варенья.
Перед тем как Анна приехала, Глеб снова попытался представить наш спор как очередной разговор о тряпках. Я спросила, помнит ли он, откуда у нас вообще появились деньги на пальто. В июле я взяла дополнительные смены в пункте выдачи, где помогала принимать заказы садоводов: то тепличные плёнки, то мешки земли. Он сам привозил мне вечером еду. Мы вместе считали, сколько стоит вещь, которая выдержит сырость и дорогу до остановки. Теперь мне требовалось объяснять тому же человеку, что деньги заработаны для покупки, о которой он знал.
— Ты говоришь так, словно я потратил их на себя, — сказал он.
— Ты потратил их на право выглядеть щедрым братом, — ответила я. — Я тоже иногда хочу сделать людям приятное. Но обычно сначала проверяю, осталось ли у нас на свет и тепло.
Миша принёс нам блюдце с сухими ломтиками груш, которые остались после приготовления пирога. Команда у окна попросила такое же; он отказал, потому что груши были обещаны только тем, кто успешно пережил вопрос о яблоках. Люди засмеялись. Я машинально взяла ломтик и подумала, что голодна: с работы успела съесть только хлеб. Вечер был обычным для всех, кроме нас, и это странно удерживало меня от бегства.
Глеб наконец спросил, выбрала ли я конкретное пальто. Я сказала, что хочу сперва померить несколько и попросить тётю Нину посмотреть швы. Он тут же предложил заказать модель по скидке у его знакомого. Я отказалась. Ещё час назад предложение выглядело бы заботой; сейчас оно опять превращало мой выбор в его задачу. Глеб обиделся и повернулся к экрану викторины. Я не знала, как объяснить ему разницу без нового круга ссоры.
Через полчаса Анна вошла сама. На ней был оранжевый дождевик, волосы прилипли к щеке, в руке — бумажный пакет с виноградом. Мы ждали её только через два дня на дне рождения. Она объяснила, что выехала по делам ещё утром, а после звонка свернула с трассы. Миша принял дождевик сушиться возле печки, и Анна села на третий стул за нашим столом без приглашения.
— Я отправила деньги обратно, — сказала она. — На ту же карту. Глеб, прежде чем начнёшь снова перечислять, чего я «заслуживаю», дай мне договорить. Праздник я устрою сама и в том виде, в каком хочу.
Анна подвинула телефон ко мне. — Сначала прочитай. Там было последнее сообщение от брата, присланное ей днём, уже после перевода: «Дашу не зови. Я сказал ей, что у тебя только свои городские. Она в этом драповом мешке рядом со мной весь вечер простоит, а мне и так хватило разговоров. Напиши ей сама, что мест нет». Анна не скрыла и своего ответа: «Нет. И деньги забери обратно».
Я дважды прочла строчку про места. На дне рождения Анны должна была собраться наша семья, несколько её учеников и друзья, которых я знала по летним поездкам. Мне не предлагали остаться дома напрямую. Вместо этого муж придумал, как исключить меня чужим голосом, и заранее назвал мой отказ добровольным. Семьдесят тысяч были его способом прикрыть просьбу к сестре красивым подарком.
— Тебе стыдно стоять рядом со мной? — спросила я.
Глеб резко потянул телефон к себе, но Анна удержала его. — Не трогай. Я уже показала. Ты сам это написал.
Миша перестал протирать стаканы. Вера задержала следующий вопрос и, увидев, что мы смотрим в её сторону, объявила короткий перерыв на чай. Мужчина в кепке поднялся за добавкой и прошёл мимо нашего стола с таким видом, каким ходят по комнате, где кто-то наконец говорит вслух очевидное.
— Я не хотел, чтобы ты это прочла так, — сказал Глеб.
— А как? — Анна выпрямилась. — Ты написал мне. Прямо и без ошибок. Или есть способ прочесть «напиши ей, что мест нет» как приглашение?
За соседним столом кто-то хмыкнул. Женщина в клетчатой рубашке отвела глаза, а Вера уткнулась в лист с вопросами. Глеб покраснел и шепнул сестре, что здесь люди. Карту он забрал при тех же людях, и тогда они ему не мешали.
Я попросила его ответить без объяснения, как я «должна» была понять сообщение. Он посмотрел на меня и на моё пальто, аккуратно сложенное рядом с сумкой. Там, где Глеб держал его за рукав, на шерсти осталась влажная складка. Я взяла вещь в руки, прижала к коленям. Хотелось отнести её в печку и начать этот вечер с начала, в другой одежде и с другим мужем. Звучит глупо, знаю.
— Да, мне было неловко, — произнёс Глеб. — Анна собирает людей, у неё фотографии будут. Я мог купить тебе пальто позже. Не собирался вообще не покупать.
— Ты сказал «позже» и забрал мои деньги на собственное представление, — ответила я. — Ты даже Анну попытался сделать той, кто меня не зовёт.
Анна отодвинула телефон. Она объяснила, что сначала увидела перевод и решила, что брат хочет подарить ей танцевальные занятия в новом зале. Это тоже было бы лишним, но обсуждаемым. Потом пришло сообщение про Дашу. В тот момент она перестала понимать, что именно Глеб предлагает: деньги на праздник или плату за чужое молчание.
Анна повернулась ко мне. — В прошлый раз я промолчала. Когда у нас собирались родственники весной, он тоже сказал, что ты устала и не приедешь. Я не стала спрашивать, потому что ты и правда много работала. А ты потом написала, как прошёл вечер, и я поняла: сама туда хотела.
Я вспомнила май. Тогда меня позвали только в день встречи, когда автобус уже ушёл. Глеб сказал, что Анна решила провести вечер «своими». Я написала ей аккуратное «как посидели?» и получила фотографию с семьёй. На снимке было два пустых стула. Один я тогда сочла случайным; теперь уже не знала.
— Даша, я тогда струсила, — продолжила Анна. — Поняла, что он сказал за тебя, и всё равно промолчала. Мне проще было сделать вид, что вы между собой разберётесь. Не хотела с братом ругаться.
— Тогда давай сейчас без пересказов, — сказала я. — Расскажи про свой праздник. Ты меня зовёшь или это тоже предположение Глеба?
Она оживилась, но сперва спросила, хочу ли я в таком состоянии говорить о музыке и закусках. Я ответила, что хочу услышать собственное приглашение. Анна собиралась поставить у себя в танцевальной студии длинный стол, дать ученикам самим выбрать песни и привезти из родного посёлка тётю Нину — ту самую, что больше не желала латать моё пальто. На праздник она звала нас обоих, и никто не должен был выглядеть как фотография из журнала.
— Я вообще половину гостей попросила принести удобную обувь, — сказала она. — Они будут плясать. У преподавателя танцев это единственный закон, за нарушение которого я действительно обижаюсь.
— Про удобную обувь ему тоже напиши, — сказала Вера со своего столика. — А то в лакированных туфлях на скользком полу нам ещё сводку происшествий читать.
Анна засмеялась. Глеб нет. Мне тоже стало не до шуток, когда я заметила, как он снова проверяет телефон: вернулись ли деньги. Я забрала у него карту. Он отдал без спора. Миша вернул мне подзаряженный телефон; я открыла приложение и увидела перевод. Но видеть сумму на экране не означало снова ему доверять.
Вера вернула команды к викторине, Миша принёс нам воды. Анна предложила пересесть в дальний угол. Глеб поднялся было, но я осталась на месте. — Давай здесь договорим. Ты же слышишь меня, я не кричу.
Женщина в клетчатой рубашке повернулась к нашему столу. Её звали Рая, она держала теплицу и каждый год спорила с мужем из-за денег на семена. С покупкой, сказала она, можно ошибиться. Но зачем жену от родни прятать? Мужчина в кепке возразил: может, Глеб сам годами ходит в рваном. Я показала ему локоть пальто, но спорить о дыре не стала.
Рая рассказала, что на её юбилей муж попросил гостей не приносить огородные корзины: стол, мол, будет выглядеть дешёвым. Часть гостей привезла букеты, а её любимых помидоров не оказалось даже на закуску. Мужчина в кепке не сдавался: он тоже не пошёл бы в сапогах в дорогой ресторан. Не всякая просьба об одежде — обида.
— Сапоги у двери оставить нетрудно, — ответила Анна. — Я ведь Глебу говорила: у меня праздник в студии, там каждому нужна сменная обувь. Только он не просил Дашу сменить обувь. Он просил меня закрыть перед ней дверь.
После этой фразы Рая замолчала, а мужчина в кепке кивнул неохотно. Мне было легче слушать их спор, чем смотреть, как все единодушно осуждают мужа. Я видела, за что Анна любит Глеба, и помнила, за что люблю его я. Но сообщение никуда не делось.
Глеб ухватился за слова мужчины: — Я и себя нормально одеть не успел. Ты, Даша, делаешь из меня какого-то богача, который держит тебя в бедности.
— Я не говорю, что ты богат, — ответила я. — Я спрашиваю, почему моё пальто тебе стыдно показывать, а тратить отложенное на другое ты можешь без меня. Оно старое, это правда. Ты сам видел, как я собираю на новое. Зачем вместо помощи ты сделал из меня причину своего позора?
Через несколько минут бар наполнился смехом: очередной вопрос был про известный мост, а одна команда уверенно написала название ресторана. Вера вручила им символический штраф — бумажную корону с нарисованной курицей. Парень лет двадцати надел её без уговоров и пошёл за лимонадом.
Рая спросила, в чём сам Глеб собирается на праздник. Он ответил, что отнёс пиджак в чистку. Мужчина в кепке проверил подошвы своих резиновых сапог и заявил, что они лучше праздничных туфель держат пол. Для доказательства прошёл по залу с нарочитой важностью. Несколько гостей захлопали. Глеб скривился, но угол рта у него дрогнул.
— Я не говорю, что всем надо ходить как после огорода, — сказал он. — Мы с Анной давно не собирали всю родню. Я хочу, чтобы на снимках всё выглядело красиво.
— Тогда фотографируй тех, кто придёт, — отозвалась Анна. — Я не приглашала портновский манекен. Тётя Нина наденет платье, которое носила ещё на своём юбилее, и будет танцевать лучше молодых. Она это платье любит, другое ей не предлагай.
В Светлоречье двери между баром, остановкой и Домом культуры редко закрываются одновременно: кто-нибудь непременно заходит переждать дождь или передать чужую сумку. Я боялась, что завтра каждый перескажет наш разговор по-своему. Всё же хуже было бы оставить между братом и сестрой сообщение, которое касалось моей жизни, а мне выдать короткое «ты не так поняла».
Я вспомнила свадьбу его двоюродной сестры, три года назад. Перед поездкой Глеб попросил меня переодеться из цветастой юбки, потому что «там все будут строгие». Я переоделась, а на свадьбе сама невеста танцевала босиком в красных носках. Потом были фотографии с пикника, где он попросил не брать старую сумку; семейный обед, на котором ему не понравилась моя рабочая куртка. Ни разу я не связывала эти мелочи. Думала, у него особый вкус, а у меня вечная спешка. Сейчас все просьбы выстроились в ряд, как стулья у стены перед закрытием бара.
— Ты меня и раньше прятал, — сказала я. — Не всегда целиком. То сумку, то юбку, то лицо за твоим плечом на снимке. Я соглашалась, потому что хотела провести день без ссоры. Ты привык, что я соглашусь и в этот раз, если Анна скажет за тебя.
Анна подняла глаза на брата. Тот поморщился: — Ты так рассказываешь, словно я запрещал тебе выходить из дома.
— Из дома я выходила, — сказала я. — Только всё время следила, чтобы ты не кривился. На праздник шла или проверку проходить? Ты хоть одного назови, кому там так важно моё пальто.
Он назвал Василия, их знакомого по колледжу. Потом осёкся. Василий однажды пришёл к нам на субботник в резиновых сапогах разного цвета и шутил, что это его вечерний костюм. Никто не стал бы судить по моему пальто. Глеб сказал, что такие мелочи он помнит с детства: мать осматривала его обувь перед школьными праздниками и повторяла, что нельзя давать людям повод над ними смеяться. Она трудилась одна, не могла покупать всё новое и, возможно, пыталась уберечь детей тем, что держала их в порядке. Анна сидела рядом, слушала.
— Мама проверяла наши воротники, — сказала она. — Но на школьный вечер приходила в одном и том же синем пальто. Ты ни разу не просил её остаться дома, Глеб.
Глеб посмотрел на сестру: — Маму на школьных праздниках тоже разглядывали. Я слышал, как в нашем классе обсуждали, у кого какие ботинки. Не хотел, чтобы ты после своего дня рождения ещё кого-то жалела.
— Ты серьёзно думаешь, что я обсуждаю с учениками Дашино пальто? — Анна пододвинула к нему пакет с виноградом. — Если уж меня мучает чей-то внешний вид, то твоя старая фотография с причёской ёжиком. Я обещала её однажды показать всему залу, а ты так и не попросил оставить дома.
Глеб засмеялся невольно. На той фотографии ему было семнадцать, волосы торчали во все стороны после первой самостоятельной стрижки. Он сам носил снимок в кошельке, пока Анна его не выпросила. Я вспомнила, как свободно он относился к собственной неловкости и как строго проверял мою. Сказать ему об этом хотелось, но не в форме новой насмешки. Я взяла из пакета ягоду винограда и оставила ему время додумать самому.
Когда в бар зашла тётя Нина, никто её не вызывал. Она принесла Мише починенный чехол для бильярдного кия; он убрал его под стойку. Нина собиралась сразу уйти, но узнала наше пальто на спинке стула и подошла проверить, не отвалилась ли последняя заплата. Я протянула ей рукав. Нина вздохнула так выразительно, что Миша вслух прочёл на её лице весь список претензий к местной химчистке.
— Тебе не заплата нужна, Дашка. Тебе нужен хороший плащ на осень и пальто на морозы, — сказала Нина. — Я весной предлагала поехать со мной в магазин. Ты говорила, сейчас не до того. Мне было неловко спрашивать почему.
— Я сама не могла толком ответить, — призналась я. — Всё время находилось что-то важнее.
Нина знала Анну и осталась на чашку. Они тут же затеяли спор, можно ли женщине в семьдесят лет освоить танец, если у неё огород и больная спина. Анна сказала, что сначала надо узнать, какие движения удобны самой Нине, и обе стали отбивать носками негромкий ритм под столом. Глеб на них смотрел, но не перебивал. Мне хотелось отвести глаза от старого пальто. Вместо этого я положила его на колени и потрогала изношенный шов: вещь была настоящая, как и вся эта неловкость.
Вера перед последним раундом устроила короткую паузу для тех, кто не участвовал в викторине: нужно было под музыку пройти между двумя рядами стульев, держа на ложке маленькое яблоко. Выигравшему обещали мешочек сушёных ягод. Анна немедленно потянула меня за рукав, потому что «такой конкурс по силам даже человеку, который сегодня не хочет ни с кем танцевать». Я не хотела выходить на середину зала. Глеб смотрел на меня, и я вдруг подумала: если выйду, он опять будет оценивать мой силуэт и рукав.
— Хочешь остаться? — Анна отпустила мою руку. — Скажи, и я пойду одна.
Я взяла ложку. На первом повороте яблоко шлёпнулось мне на ботинок. Пётр, старик у стойки, шёл напротив и тоже потерял своё. Мы одновременно нагнулись, стукнулись лбами и оба засмеялись. Миша объявил техническую ничью и выдал нам на двоих один мешочек. На глазах у всего бара моё старое пальто осталось на стуле, а я была просто человеком, который плохо носит яблоки на ложке. Пожалуй, люди заметили и дырку. Ни один не перестал разговаривать со мной из-за неё.
Я вернулась к столу, поделилась сушёными ягодами с Анной и потянулась за чаем. Глеб поглядывал на меня, но я не стала объяснять, зачем вышла в зал. Пока шёл конкурс, я хоть несколько минут не думала о его сообщении.
Пётр принёс ложку, которую я оставила на стуле после конкурса, и спросил, помню ли я его прежнюю куртку с заплатой. Я не помнила. Зато помнила, как он, ещё работая водителем, зимой развернул автобус, чтобы пожилая женщина не шла по льду домой. Глеб заметил, что вещи тоже что-то говорят о человеке. Пётр согласился: его куртка говорила, что он затянул с покупкой новой. «А дальше уже вы сами придумали», — добавил он и пошёл забрать кепку.
Глеб проводил его взглядом и разгладил рукав своей куртки. Я не поняла, что он сейчас думает. На миг захотелось решить, что дошло. Но он ещё ничего не сказал. Новое пальто мне по-прежнему было нужно: старое промокало.
Пока остальные считали очки викторины, я спросила мужа, зачем он вообще взял мою карту. Мы не ссорились с Анной до его перевода, и я не пыталась отменить праздник. Он ответил, что ожидал моего отказа и решил сократить разговор. Я попросила его сказать честнее. После долгой паузы Глеб признал: хотел поставить меня перед фактом, чтобы мне стало неудобно забирать деньги обратно у сестры. Потом она отказалась, и его план развалился при всех.
— Значит, ты знал, что я скажу «нет», — сказала я. — И всё равно отправил.
— Да. Я думал, после такого большого жеста ты смиришься.
Анна перестала двигать ногой в такт. Она уже вернула перевод; теперь слушала, к чему брату был нужен такой дорогой способ не слышать жену. Я не ожидала правдивого ответа и почувствовала странное спокойствие. Мне больше не требовалось угадывать, случайно ли всё произошло. Не случайно. Глеб хотел решить за двоих и вдобавок попросил сестру не пускать меня к столу.
Я сказала, что домой мы сегодня вернёмся вместе: у нас один дом, и я не собираюсь исчезать, чтобы ему было удобнее объяснять соседям свою версию. Но разговора на кухне сегодня не будет, хватит и этого. Завтра я куплю плащ и присмотрю зимнее пальто на деньги, которые лежали для этого. Если сумма с общего счёта опять уйдёт без моего согласия, я перестану держать накопления там, где один человек может одним движением обнулить решение двоих.
— Тогда на юбилей вообще не поедем, — предложил Глеб. — Если из-за меня там всем будет неловко. Он говорил уже мне, не сестре. Мне снова предлагали решить за двоих. Анна сказала, что приглашение каждому остаётся открытым, а если мы не приедем, она всё равно отметит сорок лет со своими друзьями.
Я отодвинула чашку. — В мае ты сказал, что я отказалась ехать. Ты теперь предложишь родным рассказать, что мы оба устали? Я хочу сама решить, поеду или нет. Спроси у меня в субботу. Я отвечу честно.
Он признался, что уже сообщал родне моё предполагаемое отсутствие на нынешнем празднике. Пока только тёте Нине, по дороге в магазин. Нина удивилась и спросила, не заболела ли я. Глеб сказал, что много заказов. Именно поэтому она заехала сейчас в бар не только из-за чехла: хотела узнать, не нужно ли мне передать готовый ужин, если я занята до ночи. Вышло, что его ложь приехала к нам раньше самой Нины.
Тётя Нина услышала своё имя и подошла с чашкой. Она не потребовала немедленного объяснения. Спросила только, может ли рассчитывать на меня, когда будет выбирать музыку: «Без тебя Анна опять поставит восемь быстрых подряд, я к третьему сяду». Я сказала, что пока не знаю, приеду ли, но если приеду, музыку выберем вместе. Нина кивнула, не сделав из моего сомнения скандала. Мне хотелось так же спокойно обходиться с собственным правом передумать.
— А что будет с нами? — спросил Глеб.
— Не знаю пока. Я устала, Глеб, и не хочу сейчас сказать «ладно» только затем, чтобы ты перестал спрашивать. Завтра поговорим. Деньги вернулись, а всё остальное за один вечер не исправишь.
Вера закончила игру и попросила команды сдать таблички. Победила команда мужчины в кепке — того самого, который пытался защитить Глеба. Он получил банку варенья и, проходя мимо, поставил её передо мной. Сказал, что в споре о карточке ничего не понимает, но жена дома обидится, если он принесёт ещё одно яблочное: прошлогодние банки не съедены. Я засмеялась и вернула приз. Он погрозил пальцем: — Значит, завтра разыграю снова. Хорошо, когда хотя бы одну проблему можно отложить без последствий.
Прежде чем Анна поднялась, Глеб открыл семейную переписку. Там уже обсуждали, кто везёт Нину и куда ставить пироги. Он показал мне экран и спросил, можно ли написать родственникам, что ошибся насчёт моего отсутствия. Мне не хотелось, чтобы меня торжественно возвращали в список гостей как потерянный стул. Я попросила сказать только правду: Анна приглашает нас обоих, я сама отвечу ей завтра. Почему раньше Глеб говорил другое, он разберёт с теми, кому уже успел рассказать.
Он набрал короткое сообщение и не просил у меня похвалы. Несколько родственников тут же начали ставить смешные значки и спрашивать, когда мы приедем. Я пока не отвечала. У меня было право и приехать, и пропустить день рождения, если к выходным между нами так и останется тяжело. Анна посмотрела, что написано, и одобрительно убрала телефон в сумку.
— Только Нине не обещай, что Даша будет танцевать, — добавил Глеб.
— Обещаю, что Нина будет пытаться, — сказала Анна. — Она однажды так упрямо отплясывала на свадьбе, что музыканты попросили перерыв раньше неё.
Анна встала, собираясь уехать в город. Она могла остаться у Нины, но завтра утром у неё были занятия. Накинула дождевик и предупредила брата, чтобы больше ничего не переводил. Мне обещала написать, на каком автобусе удобнее добраться до студии. Под конец велела брать сменную обувь: собиралась разучить с гостями общий танец.
— Что за танец? — насторожился Глеб.
— Ещё не выбрала. Тот, в котором у тебя больше шансов не наступить Даше на ногу, — ответила сестра.
Миша выключил верхний свет, оставив лампы над столами. Нина допила чай и предложила завтра показать мне магазин с прочными плащами. Я попросила её написать адрес. С Глебом мы вышли, когда я допила чай и бар уже почти закрылся.
У дверей он протянул мне руку. Я не взяла её. В одной руке у меня была сумка, в другой пальто, и пока не хотелось освобождать ни одну. Он отступил, придержал дверь и спросил, можно ли завтра вместе посмотреть расходы. Я сказала, что можно — после моей покупки, когда мы оба будем знать, какая сумма осталась, и без внезапных переводов. Он спросил, не слишком ли сурово я поступаю, лишая его возможности подарить сестре что-то от нас. Я ответила, что подарки от «нас» требуют двоих согласных, а подарки от него самого — его личных денег. Глеб затянул молнию и кивнул. Возражать он больше не стал.
На улице было холодно. В окнах бара Анна ещё спорила с Ниной о музыке, хотя уверяла, что спешит. Я слышала их смех сквозь стекло. Глеб молча пошёл рядом к дому. Впереди ждали неприятные разговоры, возможно, не один. Зато я больше не собиралась узнавать о собственном отсутствии на семейном празднике из сообщения, адресованного другому человеку.
— Нотариус сказал, что бабушкина квартира моя, но муж с матерью может там жить, только если я разрешу! — заявила невестка, глядя на побелевш