Будильник мне не нужен. Тело само просыпается ровно в пять. Открываю глаза и сразу — мысли: печку надо проверить, ягоды собрать, ящики загрузить, дорога в город сорок километров, к восьми нужно быть на рынке. Лежу минуту, не больше. Потом встаю.
Кухня. Холодная — печка за ночь прогорела, в комнате ещё тепло, но здесь уже зябко. Зажигаю конфорку, ставлю чайник. Ломоть хлеба на сухую сковороду — масло жалко, да и не люблю жирное с утра. Жую стоя у окна. За окном — туман. Сентябрь. Теплицы поблёскивают в предрассветной серости, из труб идёт пар: топила с вечера, дрова заготовила ещё в августе, сложила под навесом, просушенные, берёзовые. Хорошо горят.
Накидываю куртку, сапоги, иду во двор. Воздух — холодный, мокрый, пахнет землёй и дымом. Собака, Верный, поднимает голову с крыльца, стучит хвостом по доскам. «Лежи», — говорю. Он ложится. Я иду в теплицу.
Там — тепло. Пар от печки, влажный запах земли, и ягода. «Альбион», ремонтантный сорт — плодоносит с июня по октябрь. Крупная, красная, плотная, сладкая даже сейчас, когда ночи уже холодные. Сорта обыкновенные в сентябре выдыхаются, а «Альбион» — нет. За это я его и люблю. Хожу по рядам, собираю в корзины. Аккуратно — на рынок же везти, помятую не возьмут, не то что не купят — даже не посмотрят.
И тут — голос. За забором. Евдокия Трамповна. Свекровь. Не заходит, стоит, смотрит сквозь сетку-рабицу. Вернее, она не свекровь — мы же с Максимом не расписаны. Но она называет себя свекровью, и я давно перестала поправлять.
— Опять в этой теплице ковыряешься. Нормальные люди коров держат.
Я не отвечаю. Третий год слышу одно и то же. Третий год каждое утро. Я нормальная. Я работаю. Я зарабатываю. Я живу. Но она — не слышит. Для неё я ненормальная, потому что не так, как она.
Я продолжаю собирать ягоду. Думаю о другом. О том, что завтра — рынок, надо встать в четыре, чтобы к семи быть. О том, что третью теплицу хочу достроить к ноябрю — трубы уже купила, лежат за сараем. О том, что печку в первой теплице надо переложить — труба дымит, когда ветер с запада. Всё это — важное, настоящее. А голос за забором — просто фоновый шум. Привыкла.
Но сегодня я злюсь. Чувствую — внутри закипает. Не только злость. Хуже. Усталость. От того, что каждый день начинается с визита свекрови. Без выходных. Как будто я живу не в своём доме, а в её.
Я приехала сюда четыре года назад. Мне было двадцать восемь. Жила в Пскове, снимала квартиру, работала в магазине — продавала семена и удобрения. Работа — ничего, спокойная, но я смотрела на эти пакетики с семенами и думала: почему я продаю чужое, а не выращиваю свое? Почему я стою за прилавком, а не занимаюсь фермерством.
Моя бабушка ушла и оставила мне однушку в Пскове. Хрущёвку, на Окатной. Я продала её — быстро, без торга. Добавила небольшую ссуду, и купила дом. Здесь, в деревне, сорок километров от Пскова. Дом старый, но крепкий — пятьдесят квадратов, бревенчатый, печка, огород десять соток, баня. Хозяин — дед Семён, в город к сыну перебрался, продал за копейки. Я приехала, посмотрела — стены ровные, крыша не течёт, печка греет. Купила.
Первое лето — ремонт. Меняла полы, красила окна, чинила печь. Мужика из соседней деревни наняла — он помог с трубами и проводкой. Я — сама: шпаклевала, клеила обои, пилила, красила. Руки — мозоли, ногти — обломаны, спина — не разгибалась к вечеру. Но я была счастлива. Своё. Мой дом.
Второе лето — поставила первую теплицу. Каркас из труб — варил тот же мужик, я — плёнку натягивала, грядки копала, землю завозила. Привезла три машины перегноя — с фермы, что в семи километрах. Перемешала с песком, потому что у меня глина. Посадила клубнику — сначала один сорт, потом другой, потом нашла «Альбион» — и поняла: вот оно. Это моё. Ягода крупная, плотная, сладкая, хранится лучше других, плодоносит до октября. На рынке её берут в два раза дороже, чем за обычную.
Третье лето — вторая теплица. Четвёртое — третью начала строить, трубы купила, каркас стоит, плёнку пока не натянула. Откладываю — на материалах не экономлю, но и в долги не лезу. Всё постепенно. Всё — на свои.
Я возжу клубнику на рынок в Псков, дважды в неделю. Встаю в четыре, гружу ящики, еду сорок километров по разбитой дороге. На рынке — с восьми до двух-трёх. Постоянные покупатели знают, всегда приходят, берут. В хороший месяц — сорок, иногда пятьдесят тысяч. На жизнь — хватает. На ремонт — хватает. На третью теплицу — откладываю. Не богато, но и не бедно. Нормально. Все своё.
Я люблю свое дело. Не могу объяснить почему. Не «бизнес» — терпеть не могу это слово, какое-то оно… неживое. А — фермерство. Вот клубника. Вот я её посадила. Полила. Вырастила. Собрала. Привезла. Продала. Вот деньги. Всё — моими руками. От семечка до купюры.
Максима я встретила на рынке. В первое лето в деревне. Он продавал щуку — выловил на озере, положил в ведро, сидел у края рынка, ждал. Щука была хорошая, крупная, с зелёными глазами. Я купила. Он спросил: «Ты же с нашей деревни?» — «Да. Клубнику сюда вожу». Он посмотрел на меня — оценивающе, как смотрят на скотину перед покупкой. Не злобно, а так — прикидывая. «Клубнику?» — «Да, два раза в неделю». — «А я каждый день рыбу ловлю». — «Ну и что? Рыба — не ягода, не хранится». — «Вот поэтому я каждый день приезжаю». Он засмеялся. Я — нет. Он мне понравился. Высокий, русый, руки сильные, загорелый. Разговорчивый. Смотрел прямо.
Через неделю он пришел ко мне — «помочь». Починил забор, переколол дрова. Через месяц — остался ночевать. Через два — жил. Я не была против. Мне было одиноко. А он был сильный, тёплый, рядом. Я думала: вот он, мой мужик. Будем жить вместе, помогать друг другу. Он — рыбу ловить, я — вырашивать ягоду. Вместе — на рынок. Вместе — дом. Вместе — всё.
Раньше, он работал на пилораме. Месяц. Принёс деньги — пятнадцать тысяч, отдал мне, я положила в общий конверт. Потом — ушёл. Сказал: «Спина болит». Через неделю — сидел на диване. Через две — пошёл на рыбалку. Через месяц — я забыла, когда он работал последний раз.
Сначала я оправдывала его. Ну, отдохнёт — и за дело. Ну, нет работы в деревне — это правда, работы мало. Ну, ему надо время. Месяц, два, три. Полгода. Год. Год и три месяца. Полтора года.
Он не болен. Не пьяница — нет, пиво, не водка. Не глупый. Он — пустой. Как дырка в кармане: сколько ни положи — провалится. Сколько ни заработай — он потратит. Сколько ни принеси — он съест. И не заметит. Потому что для него это — естественно. Я работаю, он — нет. Я зарабатываю, он — тратит. Я привожу, он — ест. Всё. Больше ничего.
Однажды я спросила: «Максим, зачем тебе работать, если я зарабатываю?» Я хотела, чтобы он сказал: «Потому что я мужик, потому что я хочу, чтобы тебе было легче». Он сказал: «Ну да. Зачем, если ты зарабатываешь». И улыбнулся. Я промолчала.
Вечер. Вторник. Я возвращаюсь с рынка — семь часов, уже темно. В кузове — пустые ящики, на сиденье — сумка с деньгами. Ноги гудят, спина ноет, в голове — гул от рынка. Хочу одного: упасть, закрыть глаза, не двигаться.
Захожу в дом. Максим на диване. Ноги на подушке, пиво на столе, телевизор смотрит. На кухонном столе — грязная тарелка, открытая тушёнка, ложка, крошки. На полу — ботинки в навозе.
— Ты поел? — спрашиваю, ставя сумку.
— Поел.
— А помыть посуду?
— Я не кухарка.
Я смотрю на него. Лежит, смотрит в телевизор. Не поворачивается. Даже не посмотрел на меня. Я для него — не человек, который вернулся с работы. Я — прислуга. Привезла еду, помыла, приготовила, ушла. Он — лежит.
Молчу. Мою посуду. Протираю стол. Ставлю чайник. Готовлю ужин — себе и ему. Картошка, яичница, огурец. Ставлю перед ним. Он берёт тарелку, не глядя, ест. Я сижу напротив, ем молча.
Потом — считаю свой доход. Раскладываю деньги на столе. Считаю дважды. Три тысячи четыреста. За два дня — не плохо. Надо на бензин — тысяча. Корм для собаки — пятьсот. Печка — дрова, у своих рублю, но бензопилу заправить — двести. Продукты — тысяча. Остаётся — пятьсот. Откладываю в конверт. На третью теплицу.
Максим смотрит. Потом выдает:
— Дай тыщу.
— На что?
— Леска порвалась. Катушки надо. И крючки.
— Максим, у нас пятьсот рублей на неделю осталось. Это — на бензин и еду.
— Ну, мне на рыбалку надо. Я без рыбалки — как без рук.
Я смотрю на него. Он правда считает, что рыбалка — это важно. Что без крючков он — как без рук. А вот
без работы — нормально. Без денег — нормально. Без моей усталости — нормально.
Достаю тысячу. Отдаю. Он берёт, сует в карман, встаёт, идёт к двери.
— Я на озеро на вечерку.
— Куда?
— К Михалычу. Порыбалим.
Дверь закрывается. Я сижу одна. Чайник остывает. За окном — темно, ни зги не видно. Где-то в деревне лает собака. В печке — потрескивает, дотлевает.
Я думаю: я встаю в пять, он — в десять. Я работаю, он — рыбачит. Я зарабатываю, он — тратит. Я готовлю, он — ест. И так — полтора года. Полтора года я живу с человеком, который ничего не делает. Не помогает, не зарабатывает, не сочувствует, не видит. Просто — есть. Лежит на диване, смотрит телевизор, пьёт пиво, ходит на рыбалку. И считает, что так и надо. Потому что — он мужик. А я — женщина. И я — должна.
Евдокия Трамповна приходит через день. Как часы. Утром, когда я перебираю ягоду. Не стучит — заходит как к себе. Живёт через три дома, дорога — две минуты пешком. Захожу во двор — она уже в сенях. Садится на табурет, скрещивает руки. Смотрит.
— Ну, — говорит, — опять клубникой занималась? Тьфу, баловство.
— Доброе утро, Евдокия Трамповна.
— Какое утро. Сидишь тут, ковыряешься. Кому она нужна, эта клубника? На рынке ее никто не берёт.
— Берут. Вчера три ящика продала.
— Три ящика. Тьфу. Это же копейки. Ты бы корову завела — молоко всегда в цене. И свиней. Мясо — оно ценнее. Ягода сегодня есть, завтра нет. А корова — каждый день молоко даёт.
— Евдокия Трамповна, корова — это привязь. Доить в пять утра, пасти, сено косить, на зиму заготавливать. У меня теплицы, рынок, график. Я два раза в неделю уезжаю на весь день. Кто будет доить?
— Нормальные женщины и доят, и на рынок ездят. Ты просто ленивая.
Ленивая. Я, которая встаю в пять, ложусь в двенадцать, работаю без выходных. Которая теплицы строила — своими руками, плёнку натягивала, грядки копала, землю возила. Которая печку топит, дрова пилит, воду носит, чинит, красит, варит, стирает. Ленивая.
Я сжимаю зубы. Не отвечаю. Бесполезно. Она не слышит. Ей не нужен ответ. Ей нужен монолог, где она — главная. Где она — права, а я — нет. Где она — мать, а я — глупая девка, которая не понимает жизни. Я это понимаю и запоминаю. Она пришла не проведать. Она пришла — меня учить. И будет приходить. Каждый день. Пока не добьётся своего. Или пока я не скажу — хватит.
Но пока — молчу. Перебираю ягоду. Раскладываю в ящики — нижний слой крупная, верхний — помельче. Аккуратно.
Второй заход — через день. Утром Евдокия Трамповна приходит с банкой молока.
— На, попробуй. Не то что твоя химия.
— Спасибо, — беру. Ставлю на стол.
Она не садится. Ходит. По кухне, по коридору. Открывает холодильник:
— А это что за мясо?
— Покупное. На рынке брала.
— Покупное? Ты что, сама забить не может? У нас свиньи — вот тебе и мясо. Покупное… Ты хоть знаешь, чем свинью кормили?
— Знаю. Тем же, чем и ваших свиней.
Она не слышит. Открывает шкаф с заготовками — у меня там варенье из клубники, заморозка, компоты:
— Сахаром засыпала?
— Нет, варила. Вот, варенье.
— Чую, что долго твоя закупорка не простоит.
— Евдокия Трамповна, это обычные банки. С крышками.
— Крышками. Тьфу. У меня батька в финке закатывал, и ничего не портилось.
Идёт в огород. Я — за ней. Стоим на грядках. Она смотрит на морковь — я сеяла в августе, всходы ровные, зелёные, мелкие, но крепкие.
— Тут морковь плохо растёт. Ты сеять не умеешь. Раньше сеяли — в борозды, а ты как?
— В борозды и сеяла. Поливала, рыхлила.
— У меня бы лучше было. Я грядки содой посыпаю, чтобы морковь не болела.
И тут — главное. Она идёт к сеням, видит стиральную машину. Я купила её в прошлом году — простую, отжимную, не дорогую. Стираю одежду — куртки, штаны, полотенца. Всё, что в теплице грязнится. Руками толком не отстираешь — земля въедается.
— А это что?
— Стиральная машинка.
— Ишь ты. Машинка. Руками. стирать надо. Машинка портит бельё. И электричество жрёт.
— Евдокия Трамповна, я в теплице работаю. Земля въедается. Руками не отстирать.
— Нормальные женщины руками стирают. Руками. В тазу. Вот у меня — таз, мыло, и всё чисто. А ты — машинка. Разленилась.
Она поворачивается ко мне. Смотрит — прямо, тяжело. И говорит:
— И мужу ты не подчиняешься. Максим — глава семьи. А ты им командуешь. Женщина должна молчать и слушаться.
Я стою. Смотрю на неё. Ей шестьдесят восемь лет, седые волосы в пучке, лицо красное, руки — крепкие, от работы. Она верит в каждое свое слово. Она правда верит, что женщина должна молчать. Что Максим — глава. Что корова лучше клубники. Что стирать надо руками. Она так жила — и считала, что правильно. И не понимает, что я не обязана жить, как она.
— Евдокия Трамповна, — говорю, — Это мой дом. И Максим не командует, потому что не работает. Он даже посуду за собой помыть не может.
Она смотрит на меня. Долго. Тяжело.
— Ты его избаловала.
Я молчу. Потому что если открою рот — будет ругань. А я ещё не готова. Ещё держусь. Ещё надеюсь — на что? Не знаю. Может, на то, что Максим однажды встанет с дивана. Может, на то, что Евдокия Трамповна устанет ко мне ходить.
Евдокия Трамповна уходит. В дверях оборачивается:
— Подумай. Клубника — это баловство. Коровы — это жизнь. Ты учти, непутёвая моему сыночке не нужна.
Дверь закрывается. Я стою в кухне. В банке на столе — её молоко, белое, густое, с пенкой. Холодное. Вкусное, наверное.
Вечером — Максим. Лежит на диване. Пиво. Телевизор. Я сажусь напротив и говорю:
— Максим.
— Ну.
— Твоя мать ходит каждый день. Открывает холодильник, лезет в огород, учит меня стирать. Скажи ей, чтобы не ходила. Сил нет терпеть.
Максим смотрит на меня. Не отрывая взгляд от экрана — краем глаза.
— Юль, ну мать-то права. Зачем тебе эти теплицы? Завела бы корову, как все. И убирать лучше надо. И готовить ты не умеешь.
Я выключаю телевизор. Он поворачивается. Впервые за вечер смотрит на меня.
— Максим. Ты не работаешь. Полтора года. Я работаю. Я зарабатываю. Я кормлю. Я одеваю. Я плачу за дом. За свет, за воду, за бензин. Если тебе что-то не нравится — сам готовь. Сам убирай. Сам корову заводи.
— Ты женщина, ты и должна.
Я молчу. Смотрю на него. Лежит, пиво в руке, футболка мятая, в навозе, небритый. Не злой. Просто — лежит. И говорит мне, что я должна. Я, которая встаёт в пять. Которая возит ягоду. Которая построила теплицы. Которая держит этот дом на своих плечах. Я — должна. Ему. Который лежит.
— Максим, — говорю я тихо. — Что ты делаешь для этой семьи?
— Что?
— Что ты делаешь? Каждый день. Для меня, для дома, для огорода. Что?
Молчит. Смотрит. Отхлёбывает пиво.
— Я рыбу ловлю.
— Рыбу? Ты вчера принёс два карася. Два. Кот бы и тот побольше наловил.
— Ну, ты чего… я же…
— Ты — ничего. Вот именно. Ничего.
Встаю. Иду на кухню. Стою у окна. Слышу — за стеной щёлкает телевизор. Он включил обратно. Я для него — не человек. Я — помеха. Которая мешает лежать.
Суббота. Раннее утро. Я возвращаюсь с рынка. Заезжаю во двор, выхожу из машины — и останавливаюсь.
На верёвке для сушки я оставляла мои вещи. Рабочая куртка, штаны, полотенца. Сняты. Брошены в грязь. Вчера я их повесила — чистые, отстиранные. Теперь они в луже, на земле, мокрые, грязные.
Вместо них на верёвке — Евдокиино полотенце. С петухами. Рыжее, линялое, с желтым пятном посередине.
Я иду в огород. И тут — хуже. Грядки перекопаны. Морковь, которую я сеяла в августе, которая взошла, ровная, крепкая — вырвана. Лежит на земле, зелёная, мокрая, с комьями грязи на корнях. На её месте — свежие лунки. И в лунках — картошка.
Евдокия Трамповна сидит на лавке у дома. Максим рядом.
— Я тут картошку посадила, — говорит Евдокия Трамповна. — Клубника — безделушка. Картошка — серьёзное дело. А то, что ты насадила, — сорняк.
Я стою. Смотрю на свою морковь в грязи. На свои вещи на земле. На картошку на своих грядках. На бухого мужа. На его мать, которая сидит на моей лавке, перед моим домом, и говорит мне, что моя морковь — сорняк.
— Евдокия Трамповна, — говорю я тихо. — Ты вырвала мою морковь и посадила свою картошку. В моём огороде. В моём дворе. Зачем?
— Потому что ты неправильно сажаешь. Я лучше знаю, как надо.
Я поворачиваюсь к Максиму.
— Ты это видел?
Максим пожимает плечами. Отхлёбывает пиво.
— Ну… мать сказала, что так лучше.
И вот тут — ясность. Чистая, холодная, как вода из колодца. Я вижу всё — как будто сверху. Муж, который лежит и пьёт. Мать, которая роет мой огород и сажает свою картошку. Они — вместе. Против меня. В моём доме. На моей земле. И я — одна. Одна против двоих.
Я захожу в дом. Они — за мной. Кухня. Я стою посреди — у стола, они напротив — у двери.
— Это мой дом. Я его купила. Я его строила. Я работаю каждый день. А вы оба живёте за мой счёт. Максим, ты не работаешь полтора года. Пьёшь, ловишь рыбу, спишь. Евдокия Трамповна, вы приходите в мой дом каждый день, открываете мой холодильник, роете мой огород, снимаете мои вещи с верёвки, сажаете свою картошку на мои грядки. Всё. Завтра собирайте вещи и уходите.
Евдокия Трамповна вскакивает. Лицо — красное, глаза — круглые.
— Куда он пойдёт? Он же твой муж!
— Он не муж, а нахлебник. Мы не расписаны. И он не работает. Зачем он мне?
Максим мнётся. Смотрит в пол. Поднимает глаза.
— Юль, ну ты чего… я же…
— Ты — ничего. Вот именно. Ничего.
Он стоит. Переминается.
— Куда я пойду?
— К матери. У неё коровы, свиньи, дом. Иди туда. Помогай ей. Раз она лучше знает, как жить — живите вместе.
Евдокия Трамповна рявкает:
— Ты пожалеешь! Одна пропадёшь!
— Я одна три года пропадала, пока вас не было. Нормально пропадала. Хлеб был, ягода была, деньги были. А с вами — ничего, кроме выноса мозгов.
Евдокия Трамповна открывает рот. Закрывает. Смотрит на Максима — как будто ждала, что он скажет что-то, вступится, защитит. Максим молчит. Смотрит в пол. Допивает пиво. Ставит бутылку на стол.
— Утром, — говорю я. — Чтобы тебя, муженёк, не было.
Разворачиваюсь и выхожу. Иду в теплицу. Ягода поспела. Надо собирать. Завтра — рынок.
За спиной — тишина. Потом — голос Евдокии Трамповны, громкий, злой: «Ну ты и…» — и дальше я не слышу. Закрываю дверь теплицы.
Воскресенье. Утро. Девять часов. Я стою в дверях. Во дворе — Максим. Собирает вещи. Два пакета — мусорный и спортивный. В одном — одежда, в другом — удочки, кружка, ложка и прочая дребедень. Это всё, что у него есть.
Евдокия Трамповна стоит у ворот. Смотрит, как он выходит. Поворачивается к моему дому — крестит. Три раза — быстро, резко, зло, как будто метит.
Я не выхожу во двор. Стою в дверях. Смотрю, как они уходят по дороге — мать впереди, сын сзади. Не оглядываются. Собака Верный стоит рядом, смотрит им вслед. Не лает. Молчит. Я — тоже.
Закрываю ворота. Иду в дом. Два дня не делаю ничего. Лежу. Ем — хлеб, чай, остатки. Сплю. Просыпаюсь, лежу, смотрю в потолок. Просто лежу. Тело отдыхает. Голова отдыхает. Тихо.
На третий день встаю. Пять утра. Будильник не нужен. Наливаю чай. Ломоть хлеба. Иду в теплицу. Ягода поспела. Собираю, гружу, еду на рынок.
И понимаю — тихо. Никто не комментирует. Никто не учит. Никто не пьёт пиво на диване. Никто не роет огород. Никто не говорит «ты должна».
Возвращаюсь домой. Сажусь на крыльцо. Чай. Верный рядом, голова на лапах. Слушаю: ветер. Где-то собака лает. В печке потрескивает. И всё. Тихо.
Так хорошо, что хочется плакать. Но я не плачу. Допиваю чай. Иду на огород. Выкапываю её картошку — аккуратно, в ведро. Потом отнесу к ней, оставлю у забора. Сажаю свою морковь. Поливаю. Рыхлю. Всё — как надо.
Октябрь. Третья теплица — готова. Каркас из труб, плёнку натягивала сама — без помощниц, но справилась. Печку сложила с соседом, Геннадием, — он один в деревне умеет, за бутылку сделал, но сделал хорошо. Тяга отличная, дым не идёт, греет ровно. Землю завезла — две машины перегноя, песок, перемешала. Кусты посадила — «Альбион», конечно.
Работаю — одна. На рынке — постоянные покупатели. Знают, ждут. «Юль, когда ягода?» — «Вторник и пятница». — «Зарезервируй три ящика». — «Зарезервируй». Улыбаюсь. Продаю. Сорок, иногда пятьдесят тысяч в месяц.
Жизнь — хорошая. Не лёгкая. Тяжёлая, если честно. Встаю в пять, ложусь в двенадцать. Работа — каждый день, без выходных. Руки — мозоли, ногти — обломаны, спина — к вечеру не разгибается. Но мне нравится.
И тут — новости. Марфа с почты. Идёт по дороге, машет рукой. Я как раз стою у ворот.
— Юля! Слыхала?
— Что?
— Максим-то твой…
— Не мой.
— Ну, Максим. В запой ушёл. Как ты его выгнала — пить начал. Месяц уже. Каждый день. Михалыч говорил — бутылку за бутылкой, не просыхает.
Я молчу. Не знаю, что сказать. Не жалко его совсем.
— И Евдокия-то Трамповна уехала. К сестре, в Великие Луки. Две недели её не было. А пока ездила — Максим коров пропил.
Я пристально смотрю на Марфу.
— Обеих?
— Обеих. И свиней. Всех трёх. Перекупщик приезжал — увез. Соседи видели.
Я стою. Думаю о коровах. О коровах, которых Евдокия Трамповна мне навязывала. «Заведи корову — молоко всегда в цене». Вот тебе и корова.
— Ну, — говорит Марфа, — я пошла. Ты это… не расстраивайся. Он сам виноват.
— Я и не расстраиваюсь.
Она уходит. Я стою у ворот. Верный рядом, виляет хвостом. Да уж, Максим знатно начулил.
Через неделю припёрлись Евдокия Трамповна. Стоит у ворот. Красная, сгорбленная, глаза дикие. Я вышла.
— Ты! — голос — срыв, хрип. — Ты его выгнала! Он из-за тебя запил! Ты всё испортила!
Я стою спокойно. Жду, пока прокричится. Она кричит — минуту, две. Потом — задыхается, кашляет, хватается за забор.
— Евдокия Трамповна, — говорю я, когда она затихает. — Я Макса выгнала, потому что он не работал. А коров пропил он, а не я. Вы его сами таким воспитали. Вы ему говорили, что женщина должна, а мужик — ничего. Что он — глава, а жена — слуга. Вот результат. Глава семьи пропил ваших коров и ваших свиней, пока вы у сестры чаи гоняли.
Она смотрела на меня — долго, тяжело. Как на стену, которая не поддаётся. Которую нельзя пробить, обойти, сдвинуть. Я — стояла. Она — смотрела. Потом — развернулась и пошла прочь.
Надеюсь, что больше она не потеряется.
Я закрыла ворота. Иду в теплицу.— новую. Пахнет свежим деревом, плёнкой, землёй. Кусты — мелкие, молодые, только прижились. Ягода — крошечная, ещё зелёная.
Я присела на корточки и подумала, что если нет мужика, то нужно завести вместо него кота. От него больше пользы.
«Ты их бабушка, обязана помогать»: дочь (28 лет) привезла внуков на 3 месяца. Я отказала и улетела на море