Я ставлю на стол две тарелки с макаронами по-флотски. Не потому что не умею готовить — а потому что дико устала на работе. Пять уроков, потом ещё и родительское собрание. Одним словом, мне сегодня не до кулинарных изысков.
Игорь, мой супруг, моет руки на кухне. От него пахнет чесноком, кинзой и жареным мясом. Он по восемь часов в день жарит шаурму. В итоге, к вечеру дико пазнет шаурмой. Но мне даже нравится, что он вкусно пахнет. Так и хочется его куснуть.
Квартира у меня небольшая, но уютная. Не ипотечная, не мамина, не общая — моя. Мне ее подарил один престарелый знакомый бизнесмен. За мою красивую душу и доброе сердце. Именно так он сказал. Так что, я полноправная хозяйка. И Игорь это знает.
Вечером листаю телефон, натыкаюсь на фото с прошлогоднего отпуска. Чукотка. Собачья упряжка, серое небо, тундра до горизонта. Улыбаюсь — сама не замечаю. Игорь заглядывает через плечо:
— Помнишь, как ты укусила собаку?
— Она первая начала.
— Собака не начинала. Ты ей лаваш сунула, она не поняла, а ты решила, что это агрессия.
— Она мне рукав порвала.
— Это рефлекс. Ты ей лаваш в морду сунула.
Кидаю в него макарониной. Попадаю в ухо.
В четверг вечером проверяю тетради на кухне. Игорь сидит в комнате. Тихо. Спокойно. И тут его телефон звонит.
Он берёт трубку. Голос меняется — становится таким, будто наступил в лужу, а там глубже, чем кажется.
— Мамуля, привет.
Пауза.
— Подожди. А мы тебя разве ждём?
Длинная пауза.
— Да у нас тут…
Ещё длиннее.
— Всё, мама. Понял.
Кладёт трубку. Заходит на кухню. Садится напротив.
— Мама приезжает. Завтра.
— Завтра?
— Завтра. Поездом.
— А заранее спросить она догадалась?
— Она сказала: «Я мать, мне что, телеграмму отправлять?»
— А позвонить нельзя было?
— Ира.
— Игорь.
— Она сказала — на недельку.
Кладу ручку на стол.
— Игорь. Твоя мама говорит «на недельку», а приезжает на месяц.
— Может, реально на недельку?
— Ты жил с нею двадцать пять лет. Ты серьёзно ее не знаешь?
Он молчит. Правильный ответ. Неправильный, но правильный.
— Ладно. Так и быть, потерплю.
Курский вокзал. Стою у вагона. Игорь рядом, переминается.
Клавдия Ивановна выходит из вагона, как президент из самолёта. Три баула, авоська с банками, сумка. Резиновые сапоги, платок в цветочках. В Москве двенадцать градусов и сухо, но Клавдия Ивановна одета по-деревенски.
— Ириночка! — Обнимает. Крепко, но мимо. — Худая. Игорь, ты её кормишь?
— Кормлю.
— «Кормлю» — не ответ. Я посмотрю, что у вас в холодильнике.
Игорь берёт баулы. Я несу авоську с банками. Тяжёлая. Внутри — варенье, банки обмотаны газетой.
В машине Клавдия Ивановна сидит сзади и комментирует дорогу:
— А тут раньше лес был.
— Тут всегда была МКАД, Клавдия Ивановна.
— А лес-то где?
— Вырубили. Лет сорок назад.
— Вот. Поэтому и погода такая. Лес вырубили — погода испортилась.
— Клавдия Ивановна, тут МКАД построили в шестьдесят втором. До этого тут тоже не было леса.
— Поле — это почти лес.
Не спорю. Бесполезно. Игорь молчит.
Следующим утром просыпаюсь от запаха, которого в моей квартире не было никогда. Сало. Жареное сало.
Иду на кухню. Клавдия Ивановна стоит у плиты. Мультиварка отодвинута в угол. На столе — сало, лук, гречка, сушёные грибы. Конечно. Она везла грибы. И сало. И гречку.
— Доброе утро, Клавдия Ивановна.
— Ириночка! Я борщ решила сварить. Настоящий. Не ту бурду, что вы тут варите.
— Нормальный у меня борщ. Я свёклу режу соломкой, не тру.
— Зачем соломкой? Тёркой надо! Кто тебя учил?
— Бабушка.
— Неправильно бабушка учила.
Моя бабушка варила лучший борщ в посёлке, но Клавдии Ивановне это не интересно. Ей нужно, чтобы было по-ейному.
За завтраком Клавдия Ивановна разворачивает ревизию:
— Котлеты у тебя резиновые. Ты их с чём делаешь?
— Со свиным фаршем, Клавдия Ивановна. С луком, хлебом, яйцом.
— Хлеб?! В котлеты?! У нас в деревне котлеты делают из чистого мяса. Мя-са! Козлятины. А у тебя — булка с луком выходит.
— Это обычный рецепт.
— Глупость это. Ничего ты не умеешь.
Убираю тарелки. Молча. Но внутри злость и раздражение.
Днём Клавдия Ивановна разворачивается дальше. Моет полы. Протирает пыль. Переставляет банки на полке: крупы вправо, специи влево. Специи ей не нравятся. У неё в деревне — соль и перец. А у меня — шесть видов перца, куркума, кориандр, сушёный чеснок. Она берёт банку с кориандром, крутит в руках:
— Это что?
— Кориандр.
— Зачем?
— Для еды.
— Ириночка, нормальные люди солью и перцем обходятся. А у тебя тут — аптека.
Ставит банку обратно.
В воскресенье Клавдия Ивановна входит в раж.
— Ириночка, ты огурцы закатываешь?
— Нет. Покупаю.
— Поку-па-ешь?! — Она произносит это так, будто я сказала что-то постыдное. — У нас в деревне каждая жена по сорок банок закрывает. И это только огурцов. А ты — покупаешь!
— Клавдия Ивановна, у меня нет погреба. А в магазине огурцы есть круглый год.
— В магазине! — хватается за сердце. — Там же химия! Ты Игоря травишь!
— Игорь ест магазинные огурцы два года и пока жив.
— Пока — это ненадолго, Ириночка. — Ты полы мыла когда?
— Вчера.
— Не видно. Под кроватью пыль. Я нашла.
— Я верю, Клавдия Ивановна.
— Верить надо в Бога, а полы — мыть.
— А летом, кстати, куда ездили отдыхать?
— В Сочи.
— В Сочи! Ага! На море, на солнышко, деньги тратить. А у меня дом стоит, огород зарос, полоть некому. Приехали бы — воздух, молоко, здоровье.
— Клавдия Ивановна, я в отпуске хочу отдыхать, а не полоть.
— А в Сочи — отдых? Жариться, как рыба на сковородке. В деревне — вот это отдых. Чтобы руки в земле, спина гнулась, мозги проветривались.
— А в позапрошлом году мы были на Чукотке.
Клавдия Ивановна замирает. Ложка в руке повисает в воздухе.
— На Чукотке?!
— На собачьих упряжках катались. Китов смотрели.
— Китов?! Ириночка, ты вместо деревни, где тебя свекровь ждёт, поехала к китам? На Чукотку? Где минус сорок и медведи?
— Летом там плюс десять.
— Плюс десять — это не лето. Это издевательство над организмом.
А понедельник возвращаюсь домой. Открываю дверь, захожу в комнату, а жалюзи на окнах нет.
Я их выбирала месяц. Мерила, сравнивала, читала отзывы, возвращала одни, заказывала другие. Месяц. И вот — их нет.
Вместо них — шторы. Малиновые. С петухами. Огромные, с кисточками. Петухи — красные, с зелёными хвостами, на малиновом фоне. Я ошеломленно смотрю на них.
— Клавдия Ивановна, где мои жалюзи?
— Сняла. Пыльные были.
— Они были чистые. Я протирала в воскресенье.
— Протирала — не мыла. А эти шторы — посмотри! — разводит с гордостью, как занавес в театре. — Бабушкины. На свою свадьбу шила. Петухи — к достатку.
— А жалюзи?
— В мусоропровод выбросила. Куда их ещё девать было?
— Клавдия Ивановна. Это моя квартира. Мои окна. Мои вещи. Вы выбросили мои жалюзи.
— Я к сыну приехала. И вообще, приблуда мне не указ.
— И что? Я здесь хозяйка.
Она поджимает губы:
— В семье всегда муж главный, а не жена.
Захожу в спальню. Закрываю дверь. Садюсь на кровать. Достаю телефон. Набираю Игоря:
— Игорь. Твоя мать выбросила мои жалюзи.
— Какие?
— Слепые! Белые. Алюминиевые.
— Серьёзно?
— Нет, я шучу, блин. Она повесила шторы. Малиновые. С петухами. С кисточками.
Пауза. Длинная.
— Я приеду через час.
— Игорь, не «через час». Сейчас.
— Ира, у меня мясо разложено.
— Мясо подождёт. Я — нет.
— Хорошо. Выезжаю.
Вечером на кухне Клавдия Ивановна сидит с прямой спиной. Я стою у плиты со скалкой в руках. Игорь — между нами.
— Мамуля, зачем ты выбросила жалюзи?
— Сынок, они были некрасивые. А шторы — посмотри, какие! Я их с любовью шила.
— Мам, это Ирина квартира. Ты не можешь тут ничего выбрасывать.
— Я мать. Я могу.
— Нет. Не можешь. Ты в гостях.
— Я не в гостях! Я к сыну приехала!
— В квартиру его жены. Ты здесь не хозяйка.
Клавдия Ивановна пристально смотрит на него.
— Ты что, ее защищаешь? Против собственной матери пошел?
— Я защищаю не Иру против тебя. Я защищаю наш дом. В этом доме живём я и Ира. Мы решаем, что вешать, что варить, куда ездить. Ты приехала в гости — гость не наводит порядки.
— Я приехала, потому что соскучилась! А ты мне — «гость»! Я тебе не гость, я твоя мать!
— Вот не надо отмазки. Ты приезжаешь — и сразу же: борщ не тот, котлеты не те, огурцы не те, полы не те. Мы два года жили нормально. Ты приехала — и за пять дней всё стало неправильно. Ты не замечаешь?
— Я для вас старалась. Борщ варила. Полы мыла. А вы…
— Мы не просили борщ. И полы не просили мыть. Приехала, посидела, поговорила и айда обратно в деревню. Мы не просиои перестраивать нашу жизнь под деревенские порядки.
Клавдия Ивановна смотрит в пол. Я смотрю в стену. Игорь смотрит на обеих.
На следующий день Клавдия Ивановна собирает вещи. Молча.
Я стою в коридоре. Не помогаю. Смотрю, чтобы она ничего не сперла. Игорь сказал, что сам купит ей билет и проводит. Я лишь кивнула.
Игорь купил билет на вечерний поезд. Повез её на вокзал, чтобы посадить на поезд.
Игорь звонит с вокзала:
— Посадил. Уезжает.
— Как она?
— Молчит. Смотрит в окно.
— Ты как?
Пауза.
— Нормально. Еду домой.
Приехал через час. Сел на кухне. Молчит. Потом:
— Она на перроне сказала: «Ты на меня обиделся.» Я говорю: «Я не обиделся. Я устал. Ты приехала — и за пять дней Ира со мной перестала разговаривать. А я с ней живу. Сплю. Ем. Просыпаюсь.» Она: «Это она тебя настроила.» Я: «Никто меня не настраивал. Я сам видел. Ты не гостила — ты командовала.» Она: «Я старалась! Для вас!» Я: «Твоё „стараться» — это значит, что у нас ничего не правильно. Борщ не правильный. Котлеты не правильные. Отпуск не правильный. Жалюзи не правильные. Всё, что мы делаем два года, — неправильно. А правильно — только как у тебя в деревне. Мы не в деревне. И не будем.»
Он замолкает. Сажусь рядом. Беру его за руку. Сидим так минуту. Две. Три. Тихо.
— Игорь.
— Что.
— Спасибо.
— За что?
— За то, что ты — ты.
Он усмехается. Криво, устало.
— Я продавец шаурмы, Ира. Не герой.
— Герои — они разные.
Прошло два месяца. Клавдия Ивановна сама не звонит. Игорь звонил на День матери:
— Мамуля, с праздником.
— Спасибо, сынок. Как помру, не забудь на похороны приехать. Но без жены.
Однажды в декабре сидим на кухне. За окном — снег. Жалюзи, кстати, я нашла на мусорке и принесла обратно.
Клавдия Ивановна прислала посылку. Две банки варенья — сало в клубнике и из облепихи. И записку: «Игорьку. Мама.» Мне — не написала. Игорь поставил банки на полку.
Как-то раз Игорь пришел с работы и принес котёнка. Рыжий, с белым пятном на груди. Мокрый, тощий, орет так, будто ему задолжали зарплату. Кто-то оставил коробку рядом с мусорным баком, у ларька. Котёнок сидел под дождём и орал. Игорь не мог пройти мимо.
— Что это?
— Кот.
— Я вижу. Зачем он здесь?
— Он был под дождём, Ира. Под дождём и у мусорки. Куда я его?
— Ты мог отнести его в приют.
— Мог. Но не понёс.
— Почему?
— Потому что он орал. Надо его покормить.
Смотрю на котёнка. Котёнок смотрит на меня. Мокрый, жалкий и наглый одновременно. Беру на руки. Он затихает. Прижимается. Тёплый, мокрый.
— Как назовём?
— Борщ.
— Почему Борщ?
— Необычно же.
— Ты больной человек.
— Да, я знаю.
Кот мяукает. Я смеюсь. Игорь целует меня в макушку.
Пуховик выйдет из стиральной машины как новенький: опытные хозяйки стирают куртки дома без страха