Роман придержал стул ладонью, когда я взялась за спинку. Не сильно, но мне хватило: я остановилась, всё ещё улыбаясь людям за столом.
— Не смей садиться рядом, это место для семьи, — отрезал он. — Тебе за пятым накрыли, там девчонки с кухни будут. Иди к ним, чего проход загораживаешь?
На пятом столе лежал чей-то телефон, стояли три пустых графина и корзинка с хлебом, которую ещё не успели разнести. Я посмотрела туда, потом на мужа. Он поправил свою карточку с именем и повернулся к тётке: та спрашивала, где оставить сумку.
Мне захотелось объяснить, что я только вернула вазу. Что вовсе не собиралась лезть в родню, если меня здесь не ждут. Но я ведь собиралась сесть. Взялась за стул, потому что хотела оказаться рядом с мужем на свадьбе Ксении, которую знала с тринадцати лет.
В кармане платья дрогнул телефон. На экране было четырнадцать десять. Я отошла к двери и открыла номер местного такси.
У двери пахло укропом и нагретыми проводами. Я стояла в новом платье, прижимала телефон к уху и боялась, что сейчас кто-нибудь попросит меня отнести тарелки.
В четверг, за два дня до свадьбы, мы с Ксенией срезали георгины для пробных букетов. Она стояла между кустами в резиновых сапогах и держала чистое ведро с водой. На голове у неё красовалась повязка с надписью про невесту. Повязку подарили подруги, а надевала Ксюша её только на огород, чтобы не мешали волосы.
— Эти оранжевые обязательно возьмём, — сказала она. — И белых немного, чтобы не получилось, что у нас все столы в морковке. Надь, только не делай высокие букеты, я хочу людей видеть.
— Я помню. Пять низких ваз, по три цветка и зелень. Завтра с утра основное срежем, за ночь напьются, в субботу отвезём.
Я потянулась к тугому бутону, но остановилась и выбрала раскрывшийся цветок. Георгины после срезки не стоило брать в надежде, что в вазе тугой бутон станет пышным. Ксюша училась у меня всё проверять пальцами и глазами: поворачивала головки, смотрела, не побурели ли нижние лепестки.
— Этот уже старенький, пусть здесь остаётся, — решила она. — А вот этот хороший, только криво вырос. На семейном столе к дяде Славе повернём, он после третьего тоста всё равно будет набок.
Я засмеялась, хотя Славу любила. Он на всех праздниках обещал произнести короткую речь, потом начинал с того, как встретились его родители. До виновников торжества доходил, когда остывало горячее.
Мы обрезали нижние листья, которые оказались бы в воде, и поставили ведро в прохладные сени. Ксюша сразу захотела сфотографировать цветы возле окна, но я попросила оставить их в покое. На солнце хорошей фотографии хватило бы на минуту, а букету потом стоять весь праздник.
Через забор нас окликнула Тамара Сергеевна. Принесла огурцы и требовала Ксюшу на минуту: выяснить, куда деть большие, которые уже не входят в банку.
— Вчера же собирала, нормальные были, — жаловалась она. — Сегодня пришла, а там уже кабачки. Ты, невеста, на салат заберёшь или у тебя теперь только деликатесы?
— Заберу два. Остальные Ромке покажите, он на свадьбу каждый день кого-нибудь ещё зовёт. Вчера у нас прибавились троюродные из Ярославля, я даже фамилию переспросила.
Тамара заглянула в ведро с георгинами и сказала, что свадьба должна быть с настоящими цветами. Потом вспомнила свою: муж ещё до застолья зацепился брюками за гвоздь в лавке. Домой переодеваться идти отказался, просидел весь вечер, прикрыв дырку полотенцем.
— Зато танцевать не уговаривала, — сказала она. — Очень удобно. Только мать моя решила, что он стеснительный, и потом лет пять всем рассказывала, какой тихий зять достался.
Ксюша смеялась, присев на ступеньку. Я смотрела на неё и никак не могла привыкнуть, что эта высокая женщина послезавтра выйдет замуж. В моей памяти она до сих пор появлялась в кухне с тетрадкой, просила проверить сочинение и начинала объяснять, почему учительница придирается, прежде чем я открывала первую страницу.
Я пришла в их дом восемнадцать лет назад. Мне было двадцать семь, Роману двадцать девять, Ксюше тринадцать. Их родителей к тому времени уже не было, сестра жила с братом и тётей Валей. Тётя каждый день ездила на работу в район, Роман брал подработки. Я оставалась после своей смены в библиотеке: готовила, помогала с уроками, ждала, пока Ксюша вернётся с танцев.
Потом мы с Романом поженились. Я переехала, тётя Валя вернулась в свой дом через две улицы. У нас появилась дочь, а Ксюша ещё несколько лет оставалась старшим ребёнком в семье. По крайней мере, я привыкла считать именно так.
Роман говорил иначе: «Сестру поднял». Он действительно много для неё сделал. В двадцать шесть отказался уезжать на хорошую работу, потому что Ксюшу не с кем было оставить. Возил её поступать, снимал комнату, отдавал деньги на учёбу. Я никогда не спорила с тем, что он ей заменил отца.
Только почему-то рядом с этим отцом мне всё чаще доставалась работа, а не место.
Перед праздниками он спрашивал, что я приготовлю. После праздников рассказывал, как собрал родню. Когда Ксюша получила диплом, Роман сказал гостям, что один не дал сестре пропасть. Я стояла возле него, держала тарелку с нарезанным пирогом и ждала, что он поправится.
Он не поправился, а я не попросила.
В четверг Ксюша принесла список гостей, положила на садовый стол. Мы ещё не обедали, рядом лежали Тамарины огурцы. Ксюша передвигала один, чтобы расправить листок, и сказала, что на торжественном столе слишком много людей.
— Рома хочет тётю Валю, себя, Антонова деда и его маму. С нами получается шесть человек. Я вообще хотела вдвоём сидеть, а остальных рассадить рядом, по семьям. Он сказал, что будет некрасиво.
— А я где? Мы с ним всегда вместе садились. Ты меня к кому записала?
Ксюша стала искать глазами моё имя. Потом сказала, что не успела закончить схему, Роман обещал вечером помочь. Я предложила не мучиться: на месте разберёмся, стульев в клубе достаточно.
Мне хотелось казаться человеком, который не держится за почётное место. Теперь думаю: стоило всё-таки дождаться ответа.
Из дома я принесла полотняную дорожку. На ней бабушка Романа когда-то вышила по краям красные цветы. Дорожку стелили на свадьбе его родителей, потом на нашей. Я её выстирала, выгладила через влажную ткань и собиралась положить перед молодыми.
Ксюша провела ладонью по вышивке.
— Красивая. Только у нас оранжевое с белым, а здесь красный с малиновым. Давай дома постелем, когда вернёмся? На столе в зале я хочу обычную белую скатерть.
— Это бабушкина вещь, Ксюш. Её стелили на свадьбе твоих родителей, я её восемнадцать лет берегла. По-моему, цвет свадьбы от этого не пострадает.
Она убрала ладонь. Тамара, которая уже собралась уходить, вдруг нашла ещё один важный вопрос про огурцы. Ксюша отвечала ей, глядя на меня.
Я сложила дорожку и унесла в дом. Больше про неё ничего не сказала. Но на следующее утро положила в коробку к вазам: решила, что на месте невесте будет не до скатерти, а потом она ещё спасибо скажет.
В пятницу основные цветы срезали рано, до дневного тепла. Секатор я вымыла, вёдра тоже; Ксюша принесла их с вечера, оттёрла старый налёт. Срезанные стебли сразу ставили в воду. Она всё порывалась набрать побольше и забрать половину куста целиком, чтобы «оставалось празднично».
— Нам же за этими цветами есть ещё, — напомнила я. — И тосты говорить. Если тебя за букетом не будет видно, Ромка снова решит, что ты маленькая и тебя потеряли.
Ксюша улыбнулась, но ненадолго. Спросила, не могла бы я попросить брата сократить речь. Он собирался рассказывать, как забрал её из школы после плохой контрольной, как прятал от него двойки, как она первый раз поехала в лагерь и ревела по телефону.
— Я ему сказала, что не хочу этого при гостях. Он ответил, что я теперь стесняюсь семьи. Надя, я не стесняюсь. Я просто хочу быть на своей свадьбе взрослой.
Я обещала поговорить. Потом спросила, почему она сама ещё раз не объяснит, и сразу увидела её лицо.
— Хорошо, поговорю, — поправилась я. — Только не обещаю, что он послушает. Ты сама знаешь, как он любит эту историю с лагерем.
Вечером Роман стоял у плиты и пробовал картошку из кастрюли. Я рассказала ему просьбу сестры. Он посыпал кусочек солью прямо над полом, потом поднял упавшую крошку носком тапочка.
— Антон её уже настроил. У них принято пару слов сказать, конверт отдать — и свободен. А у нас семья, Надь. У нас помнят, кто кого вырастил.
— Она помнит. Просто не хочет, чтобы ты рассказывал про её двойки перед мужем и его друзьями. Можно ведь сказать, что гордишься ею, без школьного дневника.
Роман ответил, что сам разберётся, как поздравлять родную сестру. Я ушла проверять воду в вёдрах. Ночью плохо спала, несколько раз просыпалась и думала, не завяли ли цветы.
Ни разу не подумала, как сама буду выглядеть к утру.
В субботу Михалыч приехал за вазами на своём старом фургончике. Открыл заднюю дверь и долго перекладывал пустые ящики: накануне возил дочери тыквы, теперь они пахли сладкой сырой мякотью.
— Дочь одну разрезала и говорит: папа, забери половину, мы не съедим. Я говорю, я тебе целую привёз, зачем мне назад половину? В итоге у меня снова тыква, только уже без шансов дожить до зимы.
— Вот и ешьте, — сказала я, забираясь в салон. — Вы её сами вырастили. Дочь хотя бы семечки себе оставила?
— Семечки оставила, кабачок мне сунула. У нас с ней натуральный обмен: я привожу еду, обратно везу ответственность.
По дороге он рассказывал, как его внук впервые вырастил подсолнух у забора и теперь никому не позволял наклонять головку. Птицам, правда, запрет не передали. Я слушала и понемногу просыпалась. С Михалычем можно было молчать сколько угодно: он сам находил тему, а если я отвечала, сразу подхватывал.
В клубе уже накрывали. За пятым столом, возле двери в подсобку, женщины складывали салфетки. Среди них была Лида, моя двоюродная сестра. Она работала в столовой, на свадьбу пришла помогать за оговорённую плату, а после подачи горячего должна была переодеться и сесть с гостями.
Я поставила цветы в чистые вазы, проверила, чтобы листья не попадали в воду. Один стебель пришлось подрезать: конец примялся при перевозке. Лида предложила поставить вазу повыше на холодильник, но там работал тёплый мотор. Я переставила её на свободный стол в прохладной комнате.
Потом достала бабушкину дорожку.
Ксюша вошла в зал уже в платье. Белая ткань мягко шуршала по полу, на виске держался маленький завиток, который она всё время трогала. Я потянулась поправить, но она отстранилась и посмотрела на стол.
— Надя, я же просила её не стелить. Мы это обсуждали в четверг. Почему ты всё равно привезла?
— Я подумала, ты передумаешь, когда увидишь. Она ведь не просто тряпочка, у неё история. Можно хоть на первые фотографии оставить.
Ксюша ничего не ответила. Сама сняла дорожку, аккуратно сложила и подала мне. Рядом стоял Антон, держал её маленькую сумочку и коробку с кольцами; он не вмешивался.
Я убрала дорожку в коробку. Мне было обидно, и вместо того, чтобы обнять невесту, я начала выравнивать вазы.
На регистрацию мы съездили в район. Всё прошло быстро, Ксюша смеялась, когда Антон не сразу сумел надеть кольцо. Роман стоял впереди меня и снимал на телефон. Я видела сестру через просвет между его плечом и рукой.
Вернувшись в клуб, мы ещё фотографировались у входа, потом гости потянулись в зал. Я заметила, что одну из ваз унесли в подсобку вместе с пустыми коробками. Вернулась за ней, поставила перед молодыми и взялась за свободный стул рядом с Романом. До начала застолья оставалось несколько минут, ноги гудели с утра.
Тогда он и накрыл спинку ладонью.
У двери я набрала такси. Водитель сказал, что сможет приехать минут через сорок: сейчас вёз гостей из соседнего села. Я согласилась и вышла во двор. Не хотелось возвращаться даже за коробкой с дорожкой.
Тамара Сергеевна стояла под навесом и развязывала пакет. Ей передали виноград, который не поместился на блюдах, попросили пока убрать в прохладу. Она посмотрела на меня и перестала возиться с узлом.
— Надя, ты куда? Сейчас молодых встречать будут, они только до фотографа обратно пошли. У тебя что-то случилось?
Я сказала, что разболелась голова. Тамара предложила воды, я отказалась. Она не стала спорить, отодвинула пакет и освободила край скамейки.
Мы посидели. Из зала доносилась настройка микрофона, кто-то несколько раз произнёс «раз, раз», после чего Михалыч попросил уже перейти к двум. Я вдруг заплакала. Без красивой паузы: потянулась убрать прилипший к губам волос и поняла, что лицо мокрое.
— Он меня за стол не пустил. Сказал, это для семьи. А я к девчонкам на кухню должна, чтобы рядом была, если понадоблюсь.
— Лида тебе это сказала? — спросила Тамара. — Потому что она совсем другое говорила: Надежду не трогать, пусть сегодня хоть посидит. Они без тебя управятся.
Я кивнула. От слов про Лиду стало ещё хуже. Мне самой было стыдно, что стол с женщинами, которых я любила, показался ссылкой. Они меня не обижали.
Я попыталась объяснить это Тамаре. Она поняла, не заставила выбирать правильные слова.
— Там хоть возле печки можно сидеть, если самой хочется. У меня на свадьбе сестры самое хорошее место было на крыльце. Только туда мы вдвоём с мужем пошли, а тебя сейчас отправили.
Мимо прошла тётя Валя, искала пропавший пакет с запасными колготками. Увидела моё лицо и остановилась. Она слышала Романа: стояла у соседнего стула, но в ту минуту разговаривала с Антоновой мамой и сделала вид, что не разобрала.
Теперь сказала об этом прямо.
— Я думала, потом ему выговорю, чтобы сейчас не начинать. А ты ушла, и я поняла, что потом уже поздно. Надя, я к Ксюше схожу, пусть знает, почему тебя нет.
— Не надо её трогать, у неё свадьба. Я вызвала машину, домой поеду. Скажите, что голова, это почти правда.
Тётя Валя положила найденные колготки на скамейку. Потом забрала обратно: спохватилась, что их опять унесут вместе с пакетами.
— Если скажу про голову, Рома вечером всем объяснит, что ты устала и сама захотела. Я уже один раз промолчала. Второй не буду.
Она ушла в зал. Тамара осталась рядом со мной, начала рассказывать про виноград. Не утешать, а выяснять, можно ли маленький куст у её забора обрезать сейчас или отложить работу. Я сказала, что пусть сначала покажет, о каком побеге речь. Тамара стала искать фотографию, случайно открыла собственный снимок с открытым ртом, сделанный вместо огурцов, и мы обе засмеялись.
Я вытерла лицо. Голова и правда болела, но уже можно было подняться и не держаться за стену.
Антон вышел во двор без пиджака. На белой рубашке возле запястья темнело пятнышко от компота. Он присел перед скамейкой, чтобы не разговаривать со мной сверху.
— Надежда, Валентина Петровна рассказала. Я с Ксюшей поговорил, мы хотим, чтобы вы вернулись. Только не помогать накрывать, а сесть с нами.
— Антон, ты сейчас начнёшь Романа воспитывать. Он и тебе наговорит, и Ксюша расстроится. Я лучше уйду, а вы спокойно празднуйте.
— Она уже расстроилась. Но если вы не хотите возвращаться, я не стану тянуть вас за руку. Просто скажите, вы домой хотите или от Романа подальше?
Я ответила не сразу. Домой мне не хотелось. Там ждали вёдра и секатор на столе. Платье я выбирала три недели и не хотела снимать его, даже не побывав на празднике. Я хотела увидеть, как Ксюша танцует с мужем. И хотела поесть, потому что с утра выпила только чай.
Антон поднялся, подал мне воду. Я набрала таксиста и отменила поездку.
На телефоне было четырнадцать сорок, когда мы вошли в зал.
Гости уже сидели, молодые задерживали первый тост. Роман заметил меня рядом с Антоном и отодвинулся, решив, что я пройду к пятому столу. Жених остановился возле него.
— Ром, пересаживайся к Славе, за третий, у окна. Твою тарелку сейчас перенесут, а Надя сядет здесь. Мы с Ксюшей договорились.
— С какой стати? Мы вчера всё расставили, ты сам видел. Здесь родные сидят, а не кто захотел.
Антон убрал со свободного края стола мою вазу: она мешала поставить воду. Не повышал голоса, но разговаривал достаточно громко, чтобы ближайшие гости слышали.
— Я вижу твою жену. Она наша гостья, и Ксюша хочет сидеть рядом с ней. Ты можешь остаться на свадьбе за третьим столом, место тебе приготовили.
Роман посмотрел на сестру. Та кивнула и сказала, что это её решение тоже. Он подождал, когда кто-нибудь возразит. Тётя Валя поправляла на коленях сумку; Антонова мама смотрела прямо на Романа.
Он взял телефон и перешёл к окну. Стул под ним скрипнул, когда он резко сел. Слава подвинул хлеб, спросил, налить ли воды. Роман не ответил, сам потянулся за графином.
Я села на его место.
И мне понравилось, как он смотрит на меня через зал. Не стану потом придумывать, что в ту минуту я думала только о справедливости. Я хотела, чтобы ему было стыдно. Хотела, чтобы стыд увидели другие.
Ксюша придвинула ко мне блюдо с закусками. Я машинально взяла кусочек сыра. Она наклонилась и тихо сказала:
— Надя, поешь. И, пожалуйста, давай дальше просто свадьбу. Я очень хочу, чтобы сегодня у нас был праздник.
Я пообещала. В ту минуту честно собиралась сдержать слово.
Первый тост говорил Антонов дед. Сбился на середине, спросил у невесты, как её полное имя, хотя знаком был давно. Ксюша подсказала. Дед махнул рукой: имя он знает, просто когда волнуется, забывает даже собственный адрес. Весь стол засмеялся, и я впервые за день выдохнула свободно.
Потом ели, фотографировались, Слава всё-таки добрался до микрофона. Михалыч громко уточнил, с какого поколения начинается поздравление, чтобы понимать, успеет ли он выйти покурить. Слава ответил, что с него, Михалыча, и начнёт, потому что человека надо срочно воспитывать. Ведущая забрала микрофон на середине их переговоров и включила музыку.
Роман не ушёл. Поздравил сестру, сказал, что она всегда может на него рассчитывать. Про лагерь и двойки не рассказывал. Я заметила это, но подходить к нему не хотела.
Ксюша танцевала с Антоном, держась за его плечо. На повороте наступила на подол, остановилась и начала смеяться. Я подняла телефон, сняла несколько секунд. Рядом стояла Поля, Лидина дочь, тоже снимала.
После танца она прислала мне другой короткий ролик. На нём Роман пересаживался к окну, а я подходила к его стулу. Поля написала: «Вот теперь всё правильно». Она слышала, что произошло до этого, мать ей рассказала.
Я посмотрела ролик два раза. На втором уже различала лица гостей. Слава старался не улыбаться, тётя Валя смотрела на меня, Ксюша теребила салфетку.
Роман в эту минуту подошёл спросить, где его зарядка. Она лежала у меня в сумочке — он отдал ещё перед регистрацией. Я достала провод и протянула.
— Дома поговорим, — сказал он. — Надеюсь, ты довольна. Устроили из меня дурака перед людьми, теперь хоть успокоишься?
— Я тебя за тот стол не отправляла. Ты меня сам от себя отодвинул, а сейчас спрашиваешь, довольна ли я. Рома, отойди, пожалуйста.
Он забрал зарядку, вернулся к окну. Я открыла нашу семейную группу. Там были мои двоюродные, его двоюродные, тётки, племянники — двадцать три человека. Половина не смогла приехать и ждала фотографий.
Я переслала туда ролик. Подписала словами Романа про место для семьи и добавила: «Восемнадцать лет рядом. Хорошо хоть жених объяснил, куда меня посадить».
Сначала пришло сердечко от сестры. Потом сообщение от двоюродного брата Романа: «Давно пора». Ещё через минуту кто-то поставил смеющийся значок и спросил, далеко ли от выселенного теперь туалет.
Мне стало нехорошо, но удалять я не стала. Я столько лет сглаживала, объясняла за Романа, меняла тему. Сейчас хотелось, чтобы кто-нибудь увидел без моих привычных поправок.
Телефон Ксюши лежал на столе. Она заметила сообщения, прочитала и нашла меня возле окна. Музыка играла громко, поэтому мы вышли в коридор.
— Надя, зачем ты это отправила? Мне уже сестра Антона пишет, спрашивает, что тут происходит. Его деду звонят, поздравляют и заодно про Рому выясняют.
— А я должна опять молчать? Чтобы он завтра рассказал, какая я капризная, и все поверили? Пусть хоть раз увидят, как было.
Ксюша опустила телефон. Завиток у виска распрямился, она заправила его за ухо. Я подумала, что надо бы найти ей заколку, и тут же разозлилась на собственную мысль: снова бежать что-нибудь исправлять.
— Я не прошу тебя молчать. Ты можешь ему сказать, можешь со мной поговорить, можешь домой не возвращаться, если не хочешь. Но зачем сейчас разносить это по всем? Я попросила тебя об одном.
— Ты не представляешь, каково мне было у двери стоять. А он сидел и даже не посмотрел, куда я пошла. Для тебя это полчаса, для меня не первый год.
Она помолчала. Потом сказала, что представляет, иначе не согласилась бы его пересадить. И ушла обратно в зал.
Я осталась в коридоре с телефоном. В группе уже спорили, правильно ли Антон поступил с братом невесты. Один родственник вспомнил старую ссору из-за лодки, другой попросил не начинать. Свадебных фотографий почти никто не присылал.
Я узнала человека, который написал про лодку. Роман отказался дать ему её летом, потому что в прошлый раз тот вернул с погнутым веслом. Они потом помирились, по крайней мере, при мне разговаривали нормально. Теперь родственник объяснял всем, что Рома всегда был себялюбцем.
Я набрала, что с лодкой всё было иначе, и стёрла. Защищать мужа прямо под собственным сообщением не хотелось. Но и читать, как моя обида пригодилась для старых счётов, оказалось неприятно.
Поля подошла узнать, понравился ли ролик. Я сказала, что он уже в семейной группе. Она удивилась: думала, я сохраню себе, просто на память, потому что я там рядом с Ксюшей. Я ответила, что уже отправила, и убрала телефон в сумочку.
На танец с Ксюшей меня позвали дважды. Первый раз я не услышала, второй раз сказала, что сейчас подойду. Когда вошла в зал, песня уже закончилась.
Я выключила звук. Удалить сообщение по-прежнему не могла: казалось, вместе с ним я снова отменю то, что со мной сделали.
До конца праздника Ксюша со мной почти не разговаривала. Поблагодарила за цветы, обняла перед отъездом, но торопливо. Я помогла Лиде собрать вазы, хотя она дважды сказала, что справится. Руки требовали работы, иначе пришлось бы стоять и смотреть, как уезжает машина молодых.
Домой мы с Романом пошли вместе. Идти было минут пятнадцать. На тёмной улице он предложил взять мою коробку, я не отдала. В ней лежали бабушкина дорожка, две вазы и завёрнутые в бумагу георгины; стекло звякало на каждом шаге.
— Ксюша из-за тебя расстроилась, — сказал он. — Мы с ней могли потом спокойно поговорить. А ты всем отправила, довольная, что меня посадили подальше.
— Из-за тебя она тоже расстроилась. Ты меня перед людьми от семьи отлучил. Не надо теперь оставлять в этой истории одну меня.
Мы прошли ещё немного. Возле магазина стояла Тамара Сергеевна с мужем, ждали, пока сын подъедет за пакетами. Тамара позвала нас забрать оставшийся виноград. Я отказалась, сказала, что руки заняты.
— Завтра зайду, — ответила она. — Ничего у вас не пропадёт. У меня дома уже столько урожая, что скоро придётся его прописывать.
Роман сказал, что виноград можно отдать кому-нибудь ещё. Тамара посмотрела на него, затем на мою коробку и ничего не ответила. Мы пошли дальше.
Дома я налила в вазы воду и поставила цветы. Сняла платье, обнаружила на боку пятно от жирной салфетки. Замочила, долго полоскала ткань, пока Роман ходил по кухне.
Он начал объяснять, что место рядом с ним было тёти Валиным, а меня собирались посадить нормально, просто не за главным столом. Я спросила, зачем тогда понадобились слова про семью.
— Сказал не подумав. Там тесно было, все ходили, я уже устал командовать. Ты же знаешь, что я имел в виду.
— Нет, не знаю. Ты мог сказать, что место занято. Мог попросить подождать, принести ещё стул, показать, где я сижу. Ты выбрал другие слова.
Роман замолчал. Я повесила платье стекать над ванной и пошла спать. Никакого решения о нашей жизни в ту ночь принять не могла. Даже будильник на утро поставила по привычке, хотя было воскресенье.
Утром Тамара принесла виноград. Застала меня на крыльце: я перебирала георгины из ваз. У двух цветков лепестки начали темнеть, остальные ещё держались. Я вымыла вазы, обновила срезы на стеблях, налила свежую воду и оставила букеты в комнате, куда не било прямое солнце.
— Ксюше отвезёшь? — спросила Тамара. — Они же сегодня дома, гостей провожать будут. Красота ещё хорошая, жалко выбрасывать.
Я сказала, что Ксюша на меня сердится. Рассказала про ролик, про сообщения, про просьбу остановиться. Тамара выслушала, потом попросила миску для винограда: в пакете одна гроздь примялась.
Мы перебирали ягоды. Она вспоминала, как её сестра обиделась на мать перед юбилеем и не пришла. С тех пор прошло одиннадцать лет, они давно помирились, а мать всё ещё показывает фотографию и объясняет, почему одного человека на ней нет.
— Я не хочу, чтобы они все снова сделали вид, что ничего не было, — сказала я. — У Романа это хорошо получается. Проходит день, он спрашивает, что на ужин, и дальше живём.
— Не делай вид. Только Ксюша-то тебе ничего такого не сказала. Она на своей свадьбе за тебя вступилась, а теперь отвечает по телефону за ваши восемнадцать лет.
Я убрала из миски лопнувшую ягоду. Хотелось напомнить Тамаре, сколько сама отвечала за Ксюшу перед школой, перед соседями, перед Романом. И я напомнила.
Тамара не стала спорить со списком. Попросила ножницы, чтобы разделить гроздь.
— Ты её любила, я видела. И она тебя любит. Но если сейчас начнёшь считать, кто сколько за кого терпел, у вас вся семья до Нового года не разойдётся.
Я отнесла виноград в дом. Роман сидел на кухне, читал телефон. В нашей группе продолжали обсуждать свадьбу, хотя молодые уже прислали общее спасибо гостям и несколько фотографий с регистрации.
Я попросила мужа дать мне полчаса одной. Он ушёл в сарай, не возразил.
Сначала я написала Ксюше. Долго стирала фразу «но ты тоже пойми». Без неё сообщение получалось коротким: я отправила ролик назло Роману и не подумала, сколько людей начнут дёргать её в день свадьбы. Попросила прощения. Не стала объяснять, что до этого мне было хуже.
Потом удалила свою публикацию из группы. Написала, что сама разберусь с мужем, а шутки про его пересадку прошу прекратить. Через минуту двоюродный брат уточнил, не заставил ли меня Роман. Я ответила, что не заставил. Произошедшее никуда не делось, я по-прежнему считаю его слова унизительными. Но свадьба Ксюши не должна становиться продолжением нашей ссоры.
Поля убрала ролик у себя. Двое родственников признались, что успели переслать его дальше. Я попросила удалить и там, понимая, что проверить всех уже не смогу.
Роман вернулся, когда я мыла миску.
— Видел, — сказал он. — Правильно сделала. Нечего было начинать, теперь ещё неизвестно, кто это смотрит.
— Я убрала ради Ксюши. Это не значит, что ты был прав, а я придумала обиду. Если ты сейчас именно это услышал, нам придётся ещё раз поговорить.
Он постоял, потом вышел. Я не пошла следом добиваться ответа. В понедельник мне нужно было на работу, и я наконец достала сумку, проверила, не оставила ли читательские формуляры дома.
Ксюша прочитала сообщение вечером. Ответила, что ей нужно время. Я набрала «Конечно» и отложила телефон, хотя пальцы уже тянулись добавить, что я тоже не железная.
Во вторник зашла к тёте Вале отдать дорожку. Раньше она хранилась у нас, но теперь я не знала, что с ней делать. На столе у тётки лежала капуста: большие кочаны она собиралась отдать сыну, маленький оставила себе. Боялась, что большие начнут трескаться до его приезда, и звонила напомнить уже второй раз.
— Забери ты ему по дороге, — предложила я. — Он вечно занят, а ты будешь сидеть и сердиться. Мне завтра почти туда, заверну.
Валя начала соглашаться, потом махнула рукой.
— Сам приедет. Я ему капусту вырастила, ещё и доставку открывать не буду. Лучше садись, сейчас чай поставлю. Только расскажи сперва, зачем ты эту дорожку обратно несёшь.
Я сказала, что раз молодым не нужна, пусть лежит у неё. Тётя Валя развернула ткань, проверила уголки: боялась, что вышивка полиняет после стирки. Всё было цело.
— Мать наша на ней цветы сама придумала. У соседки рисунок был мельче, а ей захотелось крупно, чтобы из дверей видно. Половина родни потом ворчала, что переборщила.
— Я думала, она по старому образцу вышивала. У вас Роман всегда говорит: в семье всё испокон века делали именно так.
— Роман много чего говорит. Он бабушку помнит уже пожилой, когда она с нами не спорила, а сразу делала по-своему. Удобный возраст, между прочим. Я потихоньку осваиваю.
Тётка сложила дорожку и подвинула обратно ко мне. Я не взяла. Рассказала, как Ксюша просила белую скатерть, а я всё равно привезла бабушкину.
Валя почесала щёку концом карандаша: записывала, что купить к чаю, и забыла убрать его из руки.
— Ты её растила, это правда. Но свадьба у неё своя. У меня твоя свекровь в своё время на свадьбу синий костюм надела, а мать велела зелёный. Два дня не разговаривали, потом ещё двадцать лет друг другу огурцы носили.
Я засмеялась. Роман никогда не рассказывал, что его мать могла ослушаться бабушку из-за костюма. В его воспоминаниях все старшие говорили мудрые вещи, а младшие благодарили и выполняли.
Мы допили чай. Потом вместе убрали капусту с солнца под навес, позвонили Валиному сыну и спросили, когда он сам приедет. Он назвал субботу. Тётка сказала, что будет дома до двух, позже уйдёт к сестре.
Дорожку я унесла обратно. Вечером постелила на наш маленький стол в саду и поставила кувшин с последними свадебными георгинами. Красный с оранжевым мне нравились. Ксюше нравилось другое, и мне предстояло к этому привыкнуть.
В среду позвонил Антон. Поблагодарил, что я остановила переписку, потом попросил вернуть маленькую Ксюшину сумочку: она оказалась в одной из моих коробок. Я нашла её под упаковочной бумагой. Антон приехал после работы, остался у калитки.
— С Романом поговорили? — спросила я. — Он на тебя сердится. Считает, что ты его место занял и теперь из семьи выталкиваешь.
— Мы с ним созвонились. Я сказал, что помогать Ксюше он может, а распоряжаться нами не надо. За тот стол я его ещё раз пересадил бы. Но мне не нравится, что люди теперь вспоминают только это.
Я согласилась. Антон убрал сумочку в машину, вернулся за забытым ремешком. Я спросила, как Ксюша.
— Устала от разговоров про свадьбу. Хочет фотографии получить и спокойно посмотреть. Вы ей пока не звоните каждый вечер, она сама наберёт.
Мне стало стыдно: я как раз собиралась звонить. Спросить, не сердится ли ещё, а заодно заставить её сказать, что всё уже хорошо.
В пятницу Роман предложил сходить к тёте Вале в субботу: у неё собирались родственники, сын наконец должен был приехать. Я согласилась. Муж спросил, что я испеку, и я ответила, что ничего. Валя позвала пить чай, про пироги не просила.
Роман начал говорить, что неудобно являться с пустыми руками. Я предложила ему купить что-нибудь по дороге. Он помолчал, затем спросил, есть ли у тётки ограничения в еде. Я сказала, что лучше ей самой позвонить.
Это был маленький разговор. После него я всё ещё сердилась на мужа. Но впервые не пошла вечером доставать муку, чтобы утром избавить его от неудобства.
У Вали Роман сел рядом со мной. Подвинул мне стул, спросил, удобно ли. Я поблагодарила, но прижиматься плечом к его плечу не стала. Когда Слава попробовал пошутить про рассадку, Роман остановил его сам.
— Хватит уже. Я Надю обидел, мне с ней и разбираться. Ты лучше скажи, капусту забрал или опять только за пирогами приехал?
Слава ответил, что сейчас нельзя никуда прийти без капусты, она преследует его по всем родственникам. Разговор свернул на огороды. Я слушала, как тётя Валя объясняет сыну, сколько кочанов ему оставила, и чувствовала, что хотя бы здесь могу спокойно доесть свой кусок.
Ксюша позвонила через несколько дней. Сказала, что фотографии готовы, и спросила, можно ли вечером заехать. Я начала предлагать ужин, но она остановила: они уже поедят, просто привезут несколько снимков.
Я ждала их в саду. Пока георгины ещё цвели, помечала кусты для весны: на бирках записывала цвет и высоту, фотографировала, чтобы зимой не гадать, какие клубни где. Выкапывать сейчас, по одному дню в календаре, не собиралась. До устойчивого холода ещё было время; после первых заморозков предстояло следить за погодой и убирать клубни, не дав земле промёрзнуть.
Ксюша остановилась у оранжевого куста. Попросила оставить ей часть, когда придёт пора делить. Я уже открыла рот рассказать, где у них возле дома лучше посадить, и закрыла.
— Выбери место, потом вместе посмотрим. Только бирку сейчас подпишем, чтобы я тебе весной не принесла совсем другое.
Она взяла карандаш. Написала своё имя на обратной стороне бирки и спросила, остались ли свадебные цветы. Я сказала, что уже убрала, они недолго стоят.
Ксюша протянула фотографию. Мы с ней сидели рядом за главным столом, Антон смеялся, а я тянулась поправить скатерть. Обычную белую скатерть, которую она сама выбрала.
Я положила снимок на садовый стол, попросила Ксюшу подержать край, пока сбегаю за прищепкой: поднимался ветер. Она прижала фотографию ладонью. Я пошла в дом и на этот раз не торопилась заодно накрыть ужин.
Она увела мужа и решила забрать квартиру. Я кивнула: «Конечно». Но при одном условии.