В Светлоречье сентябрь умеет быстро объяснять, кто летом работал, а кто только красиво рассуждал о земле. Днём ещё можно выйти во двор в футболке, а к вечеру с реки тянет холодом, и помидоры в теплице уже не прощают распахнутой двери. В тот год я особенно следила за ночами: у меня на второй кисти дозревал поздний сладкий перец, а на томатах оставалось столько зелёных плодов, что жалко было терять хотя бы один.
В тот вечер я как раз снимала нижние листья у помидоров. Не все подряд, конечно. Только пожелтевшие и те, что касались земли. Если ободрать куст до макушки, плоды быстрее не созреют, зато растение останется без нормальной работы. Этому меня ещё мама научила: осенью в теплице главное не устраивать панику раньше первых заморозков.
Я сложила листья в старое ведро и услышала, как у калитки хлопнула дверца машины.
Антон обещал вернуться из райцентра к семи. На часах было без пятнадцати шесть. Я даже обрадовалась: утром просила привезти новый рулон шпагата и пару пачек зажимов для подвязки. Старые зажимы я собиралась вымыть, просушить и убрать до весны, но часть уже треснула.
Из теплицы я вышла с секатором в руке.
Антон стоял у калитки не один.
Рядом с ним была женщина лет тридцати пяти, высокая, в светлом плаще и слишком тонких для нашего двора туфлях. Я её знала. Алёна Ковалева держала в райцентре небольшой магазин штор и домашнего текстиля. Весной она приезжала к нам покупать рассаду перца. Тогда мы разговаривали минут двадцать, и она хвалила мои крепкие кустики, особенно сорт с тёмными плечиками.
Теперь она смотрела на меня совсем иначе.
Антон переступил с ноги на ногу и первым отвёл глаза.
— Марин, разговор есть. Только ты секатор положи, а то ещё решишь, что я приехал с плохими новостями, — произнёс он и попытался усмехнуться. Получилось жалко. — Мы с Алёной хотим всё сказать сразу, без спектаклей. Я ухожу. Давно надо было, просто не решался.
Я положила секатор на край деревянной лавки. Не из-за его просьбы. Руки вдруг стали холодными, а металлическая ручка липла к ладони.
— Сразу — это правильно, — сказала я. — Особенно когда уже приехал не один. Продолжай.
Алёна шагнула вперёд. Ей явно не понравилось, что я не начала кричать.
— А чего тут продолжать? — она приподняла подбородок. — Муж твой — моя собственность, а ты так, временная прислуга. Хватит изображать семью, которой давно нет. Антон со мной будет жить, со мной работать и со мной строить нормальную жизнь. Чем раньше это поймёшь, тем меньше унижаться придётся.
Я посмотрела на Антона.
Он не возмутился словам про собственность. Не сказал ей, что он не табуретка и не тракторный прицеп. Стоял рядом и молчал.
Вот это молчание ударило сильнее самой фразы.
За четырнадцать лет брака Антон мог забыть купить хлеб, дважды потерять ключ от сарая и однажды посадить кабачки туда, где я уже посеяла морковь. Но молчать он не умел никогда. Если у него имелось мнение, о нём узнавали я, соседний двор и, при хорошем ветре, половина Луговой улицы.
А здесь — молчал.
— Хорошо, — произнесла я. — Тогда второй вопрос. Что значит «работать»?
Антон наконец поднял глаза.
— Не начинай про деньги. Мы с Алёной открываем мастерскую по садовой технике. У неё помещение возле магазина, у меня руки есть. Я давно хотел заниматься своим делом, а здесь всё время одно и то же: теплица, грядки, банки, рассада. Я задыхаюсь, Марина.
— Мастерскую открывайте, — ответила я. — Мне интересно другое. Ты утром увёз из сарая компрессор, набор головок и сварочный инвертор. Сказал, что Витьке помочь надо. Они тоже уже стали частью новой жизни?
Антон потёр шею.
Алёна повернулась к нему.
— Ты сказал, это твоё.
— А чьё? — быстро бросил он. — Я этим пользовался десять лет.
Я посмотрела на открытый багажник и впервые за весь разговор разозлилась не на измену, а на наглую бытовую мелочь. Компрессор мы покупали на деньги от моей первой крупной продажи рассады. Инвертор отдал брат после переезда. Набор головок Антону дарил мой отец на юбилей.
Получалось занятно: о великой любви он приехал сообщать уже после того, как загрузил инструменты.
— Забирай свою одежду, удочки и дрель, которую тебе дарили на день рождения, — сказала я. — Всё остальное сегодня останется здесь. Если завтра выясним, что вещь твоя, возьмёшь. Если общая — решим спокойно. Но таскать имущество под торжественную речь о свободе не надо.
— Я же говорил, — резко сказал Антон Алёне. — Она всё превращает в опись. У неё даже любовь, наверное, по ящикам подписана.
— Любовь не знаю, — ответила я. — А семена у меня действительно подписаны. Поэтому весной у меня сладкий перец не вырастает среди баклажанов.
Алёна фыркнула, но уже без прежней уверенности.
Антон ушёл собирать вещи. Она осталась возле калитки, хотя могла бы пойти за ним. Минуту мы молчали. За теплицей глухо упало яблоко.
— Он говорил, вы давно живёте каждый своей жизнью, — сказала она. — Что вы только из-за дома не разводитесь.
— Теперь будешь проверять сама, — ответила я. — Сегодня у тебя для этого прекрасный вечер.
Она вспыхнула.
— Не строй из себя святую. Если муж уходит, значит не от хорошей жизни.
Я посмотрела на неё внимательнее. Вот это уже было живое. Не наглость ради красивой сцены, а страх женщины, которая только что поставила слишком большую ставку и теперь защищает её первым попавшимся аргументом.
— Может, и не от хорошей, — сказала я. — Только ты сейчас споришь не со мной. Ты убеждаешь себя.
Антон вышел через двадцать минут с двумя сумками и зимней курткой, перекинутой через плечо. Компрессор он всё же попытался вынести. Я молча встала в дверях сарая.
— Марина, не позорься. Мне инструмент для заработка нужен, — начал он. — Ты им всё равно не пользуешься. Что ты с ним делать будешь, огурцы накачивать?
— Компрессором я продуваю систему капельного полива перед зимой, если воды в магистрали остаётся много, — сказала я. — А ещё ты забыл, что весной мы им качали колёса мотоблока. Положи обратно. Завтра разберёмся без публики.
Алёна на слове «публика» дёрнула губой.
Антон швырнул шланг на полку.
— Вот поэтому я и ухожу. С тобой невозможно просто жить. На всё инструкция.
Он прошёл мимо меня, задев плечом косяк. Через минуту машина выехала со двора.
Я закрыла калитку и вернулась в теплицу.
Вот там меня и накрыло.
Не возле любовницы. Не при муже. Не на крыльце.
Я села на перевёрнутый ящик между рядами томатов и минут пять смотрела на красный перец, который утром собиралась снять. Он висел перед лицом такой ровный, тяжёлый, блестящий, что хотелось швырнуть его в стену.
Вместо этого я сняла плод, положила в ладонь и неожиданно рассмеялась.
Антон называл мою теплицу клеткой. При этом последние три года именно с неё мы платили за дрова, ремонтировали крышу и ездили летом на море один раз — всего на четыре дня, но ездили.
До двух ночи я ходила из комнаты в комнату. Утром нашла его старую футболку за батареей и разревелась. На третий день чуть не позвонила, чтобы спросить, где лежит маленький ключ от насоса, хотя сама нашла его через минуту в коробке с прокладками.
Но хозяйство не интересовалось моей личной драмой.
Сентябрь шёл своим чередом.
Через неделю синоптики пообещали ночью плюс три. Для открытого грунта это уже неприятно, а в теплице при закрытых дверях температура обычно держалась выше. Я перестала поливать вечером: влажная земля на холодной ночи только добавляет конденсат, а он осенью нам совершенно не нужен. Поливала утром, не по листу, а под корень, и после этого до обеда держала форточки открытыми.
Соседка Лида пришла помочь снять последние огурцы.
Она вошла в теплицу, оглядела ряды и сразу увидела, что справа пустует место, где обычно стоял Антонов ящик с инструментами.
— Значит, правда ушёл, — сказала она. — Я вчера у магазина слышала, но у нас новости быстрее молока киснут, поэтому решила у тебя спросить. Ты только не вздумай сейчас из гордости тащить всё одна. Скажешь — приду. Мне всё равно вечером телевизор орёт, а я его не слушаю.
— Пока справляюсь. Огурцы вот соберём, плети уберу. Только больные листья в компост не кидай, пожалуйста. На двух кустах подозрительные пятна были.
Лида сразу перестала жалеть меня и полезла рассматривать листья.
— Эти? Здесь край подсохший.
— Эти просто старые. А вон те, где бурое пятно с сероватым налётом снизу, отдельно. Я их вынесу. Если болезнь на остатках перезимует, весной сама себя прокляну.
— Вот за это я тебя и люблю, — заявила Лида. — Муж сбежал, а у неё фитофтора по расписанию.
— Если бы фитофтора умела мыть посуду, я бы рассмотрела отношения.
Мы рассмеялись обе. Первый нормальный смех за неделю.
Антон объявился через десять дней.
Пришёл один, в рабочей куртке, словно просто зашёл с соседней стройки.
— Я за инвертором, — сказал он. — И за компрессором. Мы помещение готовим. Мне без них никак.
Я вынесла ему дрель, болгарку и набор ключей, которые действительно были его. Компрессор оставила.
— По нему позже решим. Ты сам знаешь, откуда он взялся.
— Марин, хватит. Ты теперь каждую отвёртку будешь делить? Я тебе теплицу половину построил.
— Половину построил. И я этого не отрицаю. Каркас варили вместе с твоим братом, поликарбонат ставил ты, грядки делала я, каплю собирала я, рассаду выращивала я. Если хочешь честного разговора о вкладе, давай. Только не начинай его с багажника.
Он замолчал и оглянулся на теплицу.
— Алёна предлагает весной у неё поставить две такие. Там участок пустой. Цветы, рассада, зелень. Можно нормально заработать, если не держаться за каждый куст.
Вот тогда я впервые почувствовала не ревность, а странное раздражение.
— Ты хоть объяснил ей, сколько времени занимает рассада с февраля по май? Или показал только фотографии, где ящик помидоров стоит на столе?
— Мы разберёмся.
— Разбирайтесь. Только мои тетради с сортами и схемами подкормок не ищи. Они здесь останутся.
Он усмехнулся.
— Думаешь, без тебя ничего не вырастет?
— Вырастет. Земля никого по паспорту не проверяет. Но учиться всё равно придётся.
Антон ушёл злой.
Зима получилась тяжёлой и полезной одновременно.
Денег стало меньше. Я раньше не замечала, сколько мелких расходов Антон закрывал по дороге: бензин, газовый баллон, ремонт насоса, доставка мешков с грунтом. Пришлось считать внимательнее. От идеи о двух новых теплицах я отказалась. Вместо этого утеплила одну старую гряду, заказала меньше семян, но выбрала сорта, которые у меня уже стабильно продавались.
В январе я впервые сама перебрала капельную ленту, хотя раньше Антон всегда говорил: «Не лезь, запутаешься». Запуталась. Размотала половину кухни, наступила на соединитель и выругалась так, что кот ушёл в коридор. Через час разобралась.
В феврале посеяла первую партию перца. Не на месяц раньше ради хвастовства, а по срокам: мне нужны были крепкие кусты к высадке, а не метровые палки с цветами на подоконнике. Света добавила лампами, температуру после всходов чуть снизила, чтобы сеянцы не тянулись.
Лида приходила смотреть и каждый раз удивлялась, что я не кормлю рассаду всем подряд.
— У меня зять купил пять бутылок удобрений. Говорит, чем больше, тем лучше.
— Передай зятю, что ребёнка тоже нельзя кормить пятью обедами подряд ради ускоренного роста. Если грунт нормальный, первые недели перцу хватает того, что в нём есть. Потом уже смотрю по растениям.
Весной случилась первая неприятность.
Я приехала на рынок в райцентр со своей рассадой и увидела через два ряда табличку: «Светлореченские крепыши. Рассада от Антона».
За столом сидела Алёна.
Перед ней стояли вытянувшиеся томаты в пластиковых стаканах, у половины нижние листья были светлые. На краю теснились перцы с бутонами.
Она увидела меня и отвернулась.
Я могла пройти мимо. Очень хотелось.
Но через час ко мне подошла женщина из соседнего села и спросила:
— А у вас это та же рассада, что вон там? Мужчина сказал, вы вместе раньше выращивали.
— Раньше вместе жили, — ответила я. — Рассаду я выращиваю отдельно.
К обеду Антон появился сам.
— Ты зачем людям рассказываешь, что мы не вместе работаем? — спросил он тихо, но зло. — Название деревни общее. Я не написал твою фамилию.
— А «рассада от Антона» откуда взялась? Ты за последние десять лет хоть один перец сам сеял?
— Научился. Алёна тоже занимается. Не тебе решать, кто что умеет.
Я посмотрела на их стол.
— Тогда совет бесплатный. У вас рассада перекормлена и вытянута. До высадки ещё три недели. Уберите её из жары и не лейте азот. И цветы на маленьких перцах я бы не берегла любой ценой: если куст слабый, первая завязь заберёт силы.
Алёна резко встала.
— Нам твои советы не нужны.
— Прекрасно. Тогда не называйте себя продолжением моего хозяйства.
Вот на этом мы и разошлись.
Летом я почти не видела Антона. Слышала, что мастерская у них работала неровно. Ремонтировали косилки, бензопилы, насосы. Алёна продолжала держать магазин. Про теплицы тоже говорили: поставили одну небольшую у её матери на участке за райцентром.
У меня дела шли спокойнее, чем я ожидала.
Я не стала внезапно богатой. В мае продала рассаду лучше прошлого года, но часть денег сразу ушла на новый насос и ремонт крыши сарая. Летом брала заказы на овощные наборы: томаты, перец, зелень, кабачки. Людям нравилось, что можно приехать вечером и забрать готовый ящик, а не ходить по рынку.
К августу я уже знала: одна справляюсь. Где-то медленнее, где-то дороже, но дом стоял, теплица плодоносила, заказы я развозила вовремя.
А в конце августа он появился снова.
Приехал на старой «Оке» Алёниной матери. Машина тарахтела ещё у поворота.
Антон вышел худее, чем весной. На правой руке был пластырь.
— Марин, мне надо поговорить.
Я продолжила складывать лук в ящики. Перед хранением я его хорошо просушивала под навесом, не обрезая шейку слишком коротко. Мокрый лук в погреб — верный способ через месяц получить запах, который никакой семейный разговор не перебьёт.
— Говори.
— Мы с Алёной разошлись.
Я подняла один луковичный хвост, проверила сухость и положила в ящик.
— Соболезную или поздравляю?
— Можешь хотя бы не издеваться? Я пришёл нормально.
— Я тоже нормально спрашиваю. Откуда мне знать, как ты это оцениваешь.
Антон постоял и сел на край лавки.
— Мы не сошлись в работе. Она всё время лезла в мастерскую, считала деньги, спрашивала, кто сколько принёс. Дальше начались споры из-за теплицы. Я говорил, надо расширяться, она упёрлась, что сначала одну научимся вести.
Я не удержалась и посмотрела на него.
— И что в этом странного?
— Ничего. Просто… с ней всё стало тяжело.
Он говорил ещё минут десять. Не просил вернуться прямо. Подводил к этому осторожно. Вспоминал дом, наши поездки, даже кота, которого раньше называл «твоим наглым иждивенцем».
Я слушала и понимала, что год назад отдала бы половину урожая за такой разговор.
Теперь мне было тесно от его слов.
— Антон, ты сейчас рассказываешь, почему тебе плохо с Алёной. Но ни разу не сказал, почему тебе было хорошо со мной.
Он замер.
— Четырнадцать лет жили. Разве этого мало?
— Для истории — много. Для возвращения — нет.
Он ушёл не сразу. Ещё ходил вокруг, заглянул в теплицу, похвалил новые подвязки. На прощание спросил, не продам ли ему десять килограммов помидоров для матери.
Я продала.
После его визита я решила, что больше к этой истории возвращаться не придётся. Ошиблась. Через две недели ко мне приехала Алёна.
Был тот самый сентябрьский день, когда утром уже хочется надеть кофту, а после обеда солнце снова печёт через поликарбонат. Я снимала последние крупные томаты и раскладывала их по ящикам: розовые отдельно, плотные сливки отдельно, зелёные зрелые — в дом на дозаривание.
Алёна вошла во двор без плаща и без тех тонких туфель. Джинсы, старая ветровка, волосы собраны в хвост.
— Можно поговорить? — спросила она.
— Можно. Только я работаю. Если не смущает, говори здесь.
Она вошла в теплицу и остановилась возле первого ряда.
— Я к тебе не мириться приехала. И не извиняться красиво. За ту фразу у калитки извинюсь, да. Она была мерзкая. Но остальное я хочу объяснить.
— Объясняй.
— Антон сказал, что приходил к тебе.
Я продолжила снимать томаты.
— Приходил.
— И что хочет назад, тоже сказал?
— Не прямым текстом. Но словарь у него за четырнадцать лет не сильно изменился.
Алёна коротко усмехнулась.
— Мне он сказал другое. Что ты его звала обратно, а он отказался. И что теперь ты всем рассказываешь, как я разрушила семью.
Я поставила ящик на землю.
— Кому всем?
— Вот именно. Я начала спрашивать. Никому ты ничего не рассказывала. Лида только сказала, что если я ещё раз назову тебя прислугой, она мне покажет, как у вас в Светлоречье сапкой разговаривают.
— Это на неё похоже.
Алёна впервые улыбнулась по-настоящему.
После паузы она достала из кармана сложенный листок. Я напряглась: после всего, что было, любой лист бумаги выглядел подозрительно. Но это оказался обычный блокнотный лист с цифрами.
— Вот это его долги по мастерской, — сказала она. — Не твои. Не мои. Его. Я закрыла аренду до конца месяца и вышла из дела. Магазин мой остаётся. Теплицу у мамы я тоже оставляю себе. Маленькая, но хоть научусь нормально.
— И зачем тебе я?
— Потому что я угробила половину летней посадки. Сначала перелила, затем закрывала теплицу в жару, потому что боялась сквозняка. А следом решила, что чем больше кормить, тем быстрее всё догонит. В итоге ботва была роскошная, а помидоров — кот наплакал. Я вспомнила рынок и твой совет. Хотела спросить, можно ли осенью нормально подготовить землю, чтобы весной не повторить этот цирк.
Я смотрела на неё и не знала, смеяться мне или выставить её за калитку.
Год назад эта женщина стояла в моём дворе и объявляла мужа своей собственностью. Теперь приехала спрашивать, как убрать теплицу после неудачного сезона.
— Консультации у меня платные, — сказала я.
Она кивнула.
— Сколько?
— Не знаю. Я ещё не придумала тариф для бывших любовниц мужа.
Алёна фыркнула и вдруг рассмеялась. Не жеманно, а громко, почти грубо.
— Справедливо. Можешь взять двойной.
Я тоже засмеялась, хотя не собиралась.
На этом разговор мог закончиться. Но через неделю она приехала снова.
Я не пригласила её в дом. Мы не стали подругами за один разговор. Я просто объяснила, что осенью делаю в теплице сама.
— Сначала убираешь все растительные остатки. Не оставляй плети и листья лежать до весны, особенно если были пятна или гниль. Здоровые остатки можно компостировать, больные лучше вынести отдельно. Подвязки тоже не бросай висеть. Снимаешь, моешь, просушиваешь. Если шпагат одноразовый и грязный — проще заменить.
Алёна слушала внимательно.
— Землю перекапывать?
— Смотря какая. У меня тяжеловатая, поэтому я не превращаю её каждый год в пыль. После уборки добавляю зрелый компост, рыхлю верхний слой. Где земля пустая и проблем с болезнями не было, могу посеять сидерат. Но не ради магии, а чтобы корни поработали и грунт не стоял голый.
— Горчицу?
— Можно. Только не жди, что она вылечит всё на свете. Если была сильная болезнь, одна горчица никого не спасёт.
Алёна достала телефон и начала записывать.
Я посмотрела на неё.
— Ты сейчас серьёзно?
— Я один раз уже решила, что всё знаю. Хватило.
На этот раз — не за советом.
Почти день в день прошёл год с того вечера у калитки. У меня был аврал: надо было снять томаты перед холодной ночью, убрать отплодоносившие огурцы и освободить дальнюю гряду. Лида заболела, помощник с соседней улицы уехал к дочери.
Алёна привезла два рулона новых перчаток.
— Я на три часа, — сказала она. — У мамы свою теплицу вчера закончила. Могу помочь, если не выгонишь.
— А магазин?
— Продавец там. Я ей за это зарплату плачу, представляешь.
Я протянула Алёне секатор.
— Тогда начинай с огурцов. Только плети не дёргай из земли со всей силой. Сначала обрежь у основания, верх сними с сетки постепенно. И если увидишь белый налёт — не тащи эту плеть через всю теплицу.
— Есть, начальник, — Алёна взяла секатор и покрутила его в руке. — Я уже поняла: здесь даже огурец должен уходить культурно.
— Ещё раз назовёшь меня начальником — пойдёшь мыть ящики. А это, поверь, гораздо хуже.
Она посмотрела на штабель грязных ящиков у двери, быстро отвернулась и полезла к сетке. Спорить почему-то расхотелось.
Через полчаса я остановилась возле ящика и посмотрела на Алёну. Год назад она приехала отбирать у меня мужа, а теперь стояла на стремянке и снимала с сетки сухие огуречные плети. На рукаве у неё был лист, на щеке — полоска земли.
Я смотрела на неё и ждала хотя бы маленького злорадства. Его не было.
За этот год я много раз представляла, как жизнь её накажет. Как Антон бросит её. Как она придёт ко мне жалкая. Как я скажу что-нибудь убийственно спокойное.
Ничего из этого не принесло удовольствия.
Передо мной была женщина, которая сделала мне больно и сама получила свою порцию последствий. Но унижать её за это хотелось примерно столько же, сколько пинать пустое ведро.
Мы работали молча минут двадцать.
Через несколько минут Алёна нарушила молчание:
— Я тебе кое-что должна рассказать. Не про Антона сейчас. Про тот день.
Я продолжила срезать шпагат.
— Говори.
— Он меня перед вашим двором полчаса накручивал. Сказал, что ты начнёшь давить на жалость, что обязательно вспомнишь про хозяйство, про деньги, про то, сколько вы вместе сделали. Просил меня не дать ему «сорваться обратно». Я и выдала эту фразу про собственность. Дурацкую. Я хотела показать, что он теперь со мной и решение окончательное.
— Получилось показать.
— Я знаю. И знаешь, что самое противное? Первые месяцы мне нравилось думать, что он выбрал меня. Не просто ушёл из брака, а выбрал именно меня. Это сильно кормит самолюбие.
Я отложила секатор.
— И чем закончилось?
— Выяснилось, что он выбирал место, где ему в тот момент легче. У тебя он жаловался, что всё по правилам и всё надо доводить до конца. У меня через полгода начал жаловаться, что я лезу в деньги и требую доводить работу до конца. Я сначала решила, что стала похожа на тебя. А позже поняла: дело вообще не в нас.
Спорить с этим я не стала. Ответственность с Алёны никуда не исчезала: она знала, что связывается с женатым мужчиной. Приехала ко мне домой. Унижала меня.
Но Антона в этой истории она больше не защищала.
— Я тоже была не сахар, — сказала я после паузы. — Я за последние годы привыкла, что если дело надо сделать нормально, проще самой расписать, кто и что делает. Антон от этого бесился. Иногда по делу. Только вместо разговора выбрал спектакль с другой женщиной.
Алёна кивнула.
— А я вместо того, чтобы спросить, почему мужчина четырнадцать лет живёт с «ужасной женой» и никак не уходит, поверила первой версии. Тоже не вершина ума.
В этот момент снаружи раздался знакомый треск двигателя.
«Ока» остановилась возле калитки.
Мы обе посмотрели в сторону двери теплицы.
Антон вошёл во двор без стука.
Сначала увидел меня, перевёл глаза на Алёну на стремянке и только затем заметил кучу снятых плетей.
Он остановился.
— Это ещё что?
Алёна слезла на землю.
— Огурцы убираем. Если тебе нужен ботанический комментарий.
— Я вижу, что вы делаете. Я спрашиваю, что ты здесь делаешь.
— Работаю руками. Оказалось полезнее некоторых разговоров.
Антон посмотрел на меня.
— Марина, серьёзно? Ты её сюда привела?
— Она сама приехала.
— После всего? Ты же её ненавидела.
Я вздохнула.
— Антон, я тебя тоже когда-то любила. Люди меняют мнение.
Он дёрнул щекой.
— Очень смешно. Значит, теперь вы вдвоём меня обсуждаете?
Алёна сняла перчатки.
Алёна коротко выдохнула, словно собиралась спорить, но заговорила ровно:
— Антон, никто тебя не обсуждает. Я рассказала Марине то, что касается её. Ты рассказывал нам разные вещи. Всё. Дальше каждый разбирается сам.
Он стал красным.
— Конечно. Теперь проще всего свалить всё на меня. Ты сама ко мне полезла, между прочим.
Алёна не повысила голос.
— Полезла. И отвечаю за это сама. Но я не обещала жене одно, любовнице другое, а себе оставляла право выбрать, где проще.
Я молчала.
Антон повернулся ко мне.
— А ты что? Тоже теперь святая? Забыла, как ты мной командовала? Как каждый выходной был расписан? Сначала теплица, следом сарай, ещё рынок. Я домой приезжал и снова получал список.
Вот здесь он попал.
Не в оправдание измены. В старую боль, которую я слишком долго не замечала.
Я вытерла ладони о джинсы.
— Не забыла. И если бы ты пришёл год назад один и сказал: «Я больше так не могу, давай менять жизнь», разговор был бы другой. Но ты приехал с женщиной, которая назвала меня прислугой, а сам вынес из сарая инструмент. Это тоже часть нашей истории.
Он открыл рот, но я продолжила:
— И ещё одно. Ты сейчас пришёл не мириться. Ты увидел Алёну здесь и испугался, что мы сравнили твои рассказы. Вот это тебя и привело.
Антон посмотрел на неё.
Алёна отвела взгляд не из стыда, а потому что ответ уже был понятен.
— Вы обе сейчас очень умные, — сказал он. — Посмотрим, как запоёте, когда помощь понадобится.
Он развернулся и пошёл к калитке.
Я окликнула:
— Антон.
Он остановился.
— Компрессор можешь забрать в воскресенье. Я купила себе маленький. Этот всё равно наполовину твой по работе, сколько ни спорь. Только приезжай днём.
Он несколько секунд молчал.
— Ладно.
И ушёл.
Алёна посмотрела на меня с удивлением.
— Ты серьёзно отдашь?
— Да. Он им тоже много делал. Не хочу ещё десять лет хранить железку ради принципа.
— Я бы не отдала.
— Поэтому у тебя своя теплица, у меня своя.
Она хмыкнула и снова натянула перчатки.
— Где я остановилась?
— На огурцах. И не рви сетку, она весной пригодится.
К вечеру теплица изменилась.
Огуречные плети исчезли, нижние листья у томатов были сняты, проходы очищены. Я оставила только здоровые кусты с плодами, которым ещё имело смысл дать неделю. Двери мы закрыли раньше обычного: прогноз обещал холодную ночь.
Алёна собрала в мешок мусор и потянулась за веником.
— Теперь подметать?
— Сначала ящики вынесем. После них подметём и пройдёмся по каркасу. Я осенью мою теплицу не ради блеска. На стенках земля, растительные остатки, всякая мелочь. Чем меньше этого уйдёт в зиму, тем спокойнее весной.
— А шашку дымовую будешь жечь?
— Нет. У меня в этом году не было причины устраивать химическую атаку. Сначала обычная уборка, мойка, порядок. Люди любят искать сильное средство там, где не сделали простое.
Алёна посмотрела на грязную перчатку.
— Это сейчас про теплицу или про мужчин?
— Про теплицу. Мужчин сильным средством я не обрабатываю.
Она согнулась от смеха и чуть не уронила ящик.
Мы закончили около семи.
Я рассчиталась с ней овощами и деньгами за три часа. Она сначала отказалась от денег.
— Я приехала помочь, не наниматься.
— Ты три часа работала. Бери. Бесплатный труд в моей жизни уже был, мне хватило.
Эту фразу я сама услышала и чуть не поморщилась: слишком красиво прозвучала. Поэтому добавила:
— И перцы забери. У твоей матери в прошлый раз сладкие закончились раньше всех.
— Вот перцы возьму. Деньги тоже, раз ты вредная.
Она сложила купюры в карман и подняла ящик.
На следующий день Лида увидела Алёну у меня во дворе и чуть не выронила пакет с яблоками.
— Это что сейчас было? — спросила она, когда машина уехала. — Я вчера температуру не мерила. Может, у меня жар и галлюцинации.
— Помогала теплицу убирать.
— Алёна?
— Лида, у нас в деревне других Алён не появилось за ночь.
Она поставила пакет на лавку.
— Марин, я понимаю христианское прощение и всё такое. Но я бы ей секатор не доверила. Вдруг она не огурцы режет, а путь к твоему следующему мужу.
— Следующий муж, если появится, будет проходить карантин отдельно от рассады.
Лида засмеялась, но быстро стала серьёзной.
— А если без шуток? Ты её простила?
Я подумала.
— Нет. Наверное, нет. Простить — это слишком большое слово. Я просто больше не хочу носить её у себя в голове каждый день. Она сделала мерзость. Я это помню. Но сейчас она приехала работать, а не отбирать у меня жизнь.
— А Антон?
— Антон пусть сам разбирает, что у него осталось.
Лида покачала головой.
— Не знаю. Я бы не смогла.
— Может, и правильно. Я не предлагаю повторять.
Вот на этом мы впервые разошлись во мнениях серьёзно. Лида считала, что Алёну нельзя подпускать близко ни под каким предлогом. Моя сестра по телефону сказала почти то же самое, только громче. Мать, наоборот, выслушала и произнесла:
— Если она пришла не вредить, а работать, пусть работает. Но ключи от дома ей не давай.
Ключи я никому давать не собиралась.
С Алёной мы не стали созваниваться каждый день. Она несколько раз писала про свою теплицу. Прислала фотографию листа с пятном. Я сказала убрать поражённый лист, посмотреть остальные растения и не лить воду вечером. Через неделю спросила, можно ли оставить зелёные томаты на кустах до нуля градусов. Я ответила, что рисковать всем урожаем ради последних суток смысла нет: зрелые зелёные и начавшие светлеть лучше снять заранее, особенно если ночь обещают холодную и сырую.
В октябре она приехала за мешком компоста, который я обещала продать.
Мы встретились у сарая.
— Антон мастерскую закрыл, — сказала она между делом. — Устроился в сервис в городе. Там, наверное, ему даже лучше. Работа закончилась — пошёл домой, никто не просит строить вторую теплицу.
Я кивнула.
— Пусть работает.
— Он про тебя спрашивал.
— Вот это мне уже не надо.
Алёна поняла и больше не продолжила.
Весной следующего года она купила у меня рассаду.
Не со скидкой.
Выбрала двенадцать томатов, восемь перцев и четыре баклажана. Я показала ей, какие кусты лучше не заглублять слишком сильно и почему перец при высадке не надо закапывать по самые семядоли, как томаты. Она всё записала в телефон.
— Если в этом году снова выращу одну ботву, — сказала Алёна, — закрою теплицу и посажу там гладиолусы.
— Гладиолусы тоже можно загубить.
— Спасибо за поддержку.
Летом у неё получилось.
В июле она прислала фотографию первого нормального перца. Я ответила одним словом: «Снимай». Через минуту пришёл вопрос: «Уже?»
Я написала, что первый плод на слабом кусте лучше не держать до полной биологической спелости, если растение ещё набирает силу. Пусть отдаст ресурсы следующим завязям.
Она прислала фото перца уже на кухонных весах.
К концу следующего сентября Алёна уже сама напомнила, что пора снимать последнюю сетку с огуречной гряды. Она работала быстрее, чем год назад, и уже не тащила больную плеть через весь проход.
— Смотри, научилась, — сказала она, показывая мне аккуратно сложенную сетку. — Весной не придётся распутывать три часа.
— Не хвали себя заранее. Там в углу узел.
— Ты невыносима.
— Антон предупреждал.
Мы обе замолчали на секунду, а затем рассмеялись.
Смеялись недолго и снова взялись за работу. Под вечер вынесли последние ящики. Я закрыла форточки, проверила кран на баке и поставила у двери ведро с зажимами, которые надо было дома вымыть и просушить.
Алёна взяла мешок с растительными остатками.
— Этот куда?
— Вон тот, с чистыми стеблями, к компосту. А мешок с пятнистыми листьями оставь у калитки, я его отдельно уберу.
Она кивнула и понесла мешок через двор.
На улице уже стемнело. Из соседнего дома тянуло жареным луком, у магазина хлопнула дверь, где-то за рекой залаяла собака.
Я заперла теплицу и догнала Алёну у калитки.
— В субботу будешь у матери? — спросила я. — Тогда утром заедь. У меня осталась половина мешка хорошего компоста, тебе хватит. Только не сыпь его ведро на квадратный метр из любви к урожаю.
— Буду. Хочу грядки заправить и всё закрыть до холодов, — Алёна поправила ящик в руках. — И да, я уже поняла: сначала подумать, потом удобрять. Можешь не повторять.
— Уже прогресс. Весной проверю.
Она махнула рукой и пошла к машине.
Я вернулась в теплицу, проверила кран на баке и увидела у двери забытый Алёной секатор.
— Алёна! — крикнула я во двор. — Инструмент забери, весной ещё скажешь, что я твою собственность присвоила.
Она уже открывала дверцу машины, но услышала, вернулась и рассмеялась.
— Вот теперь точно заберу. Второй раз на эту фразу я не подпишусь.
Я отдала ей секатор и снова открыла форточку на ладонь. Ночь обещали сухую, без заморозка, а после мойки теплице ещё нужно было нормально проветриться.
Алёна уехала. Я собрала ведро с зажимами и понесла к дому: вымыть, просушить и убрать до весны. Утром предстояло закончить дальнюю гряду.
«Я не согласна на отпуск с твоими родителями»: кто лишний в их поездке