Свекровь уже положила в чужую машину свою подушечку под спину. Красную, с завязками, которые я пришила ей в июле. Подушечка осталась на водительском сиденье, когда вечером Вера Андреевна ушла домой пешком: до покупки ездить она не хотела, только посидела, подогнала зеркала и попросила Павла сфотографировать её сбоку.
Я смотрела на красное пятно за стеклом и соображала, как утром буду эту подушечку вынимать.
— Бездарная, продай свой бизнес за копейки, купи машину маме моей, — потребовал муж. — Шесть лет человек ждёт. Покупатель есть, цену дал, чего тебе ещё надо?
Он стоял в дверях мастерской. На рубашке темнела полоса: пока загонял машину под навес, задел мокрую виноградную лозу. Я чуть не сказала, чтобы сразу замыл. Даже рот открыла, и от этой готовности заботиться о его рубашке мне стало противно.
Спорить я не стала. Поставила на место коробку со скобами, выключила компрессор и прошла мимо Павла к дому. Он посторонился. Наверное, решил, что наконец убедил.
В прихожей я сняла рабочий фартук. Из кармана выпала пуговица от кресла, покатилась под обувную полку. Обычно я полезла бы за ней немедленно: такие пуговицы обтягиваются той же тканью, что и мебель, потеряешь — придётся делать новую. Сейчас оставила до утра.
За машиной я позвонила её хозяину сама.
Но прежде чем набрать Степана, минут десять сидела с телефоном. Не из-за Павла. Перед глазами была Вера Андреевна, которая сегодня впервые за несколько лет попросила её сфотографировать.
В то пятничное утро я ещё собиралась согласиться.
В Светлоречье мы с Павлом жили двадцать два года. Я перетягивала диваны, чинила кресла и переделывала сиденья у кухонных уголков. Мастерскую устроила в бывшем отцовском гараже, потом пристроила комнату для тканей. Отец умел возвращать к жизни такую мебель, которую другие уже выставляли к дороге. Дочерью его я оставалась прежде всего здесь: в городе меня знали как Алёну, а дома говорили «у Гришиных спроси» и приносили стул с отдельно завёрнутой ножкой.
Павел работал наладчиком в районной котельной. Зимой его почти не бывало дома, летом он помогал мне с доставкой, таскал диваны, ругался на узкие лестницы. В последние два года ругался уже заранее, ещё по телефону, когда слышал слово «этаж».
Он не выдумывал свою усталость. Я это знала.
Шесть лет назад Вера Андреевна продала старую малолитражку и дала мне сто восемьдесят тысяч на промышленную швейную машину. Сказала, что пока обойдётся автобусом: Павел подвезёт, если понадобится. Я вернула деньги за три года, частями, ни одного платежа не пропустила. А в тот первый вечер, когда мы втроём разглядывали новую покупку, обняла её и пообещала:
— Развернусь — куплю вам машину получше прежней. Чтоб вы и к сестре сами ездили, и никого не просили. Будете ещё меня на рынок возить.
Мне было сорок. Казалось, если очень много работать, слово «развернусь» непременно наступит.
Теперь мне было сорок шесть, у меня болело плечо после тяжёлых заказов, а Вера Андреевна шестой год ездила к сестре с пересадкой. Возвращённые сто восемьдесят тысяч она держала на вкладе. Своё обещание я иногда вспоминала. Она — каждый раз, когда стояла под дождём на остановке.
В сентябре Павел нашёл ей машину у Степана. Небольшую, серебристую, подержанную, за пятьсот двадцать тысяч. Свекровь готова была отдать свои сбережения, остальное муж предложил взять от продажи мастерской.
Покупатель тоже уже имелся: Игорь, который делал мебель на заказ в районном центре. Два месяца назад я сама спросила, сколько он даст за оборудование и остатки материалов. Тогда потеряла большой заказ, сидела над расходами до двух ночи и хотела услышать хоть какую-нибудь цифру. Игорь предложил триста сорок тысяч за всё, включая недавнюю пристройку на разбор.
Я обиделась и отказалась. Павел номер сохранил.
К одиннадцати утра я пошла к тёте Зое помогать со свёклой. Обещала ещё в воскресенье и теперь почти радовалась, что есть причина уйти. Из мастерской за мной выбежала Женя, дочь моего двоюродного брата. Она работала у меня второй год.
— Тёть Алён, до понедельника ждать или сегодня получится? — спросила она, догоняя у калитки. — Я за комнату должна перевести. Хозяйка уже два раза напомнила, мне неловко ей опять писать.
— Вечером постараюсь, кресла заберут — рассчитаюсь. Ты пока чехлы закончи, там совсем немного. И не начинай новый раскрой, я вернусь после обеда.
Женя остановилась. На ней была отцовская клетчатая рубашка поверх футболки; рукава перехвачены резинками, чтобы не попадали под иглу. Я купила ей удобный рабочий халат, но она в нём потела.
— За чехлы отдельно договаривались, помнишь? А сейчас я про прошлый месяц. У меня уже не получается объяснять, что мы родственники.
Я пообещала перевести до вечера. Сказала уверенно, хотя ещё не знала, откуда возьму всю сумму. Женя вернулась в мастерскую, а я понесла тёте Зое пустые ящики, стуча ими по коленям.
На улице пахло укропом: у магазина «У моста» разгружали овощи, кому-то раздавили связку. Тамара Сергеевна останавливала прохожих и выясняла, кто в прошлом году обещал ей позднюю капусту. Обещали многие, теперь все предлагали кабачки.
— У меня их в доме больше, чем тапочек, — сообщила она, заглянув в мои ящики. — Если и ты с кабачком, проходи молча. Я сегодня ещё прилично разговариваю.
— Пустые несу. У Зои свёклу убираем, она велела до дождя управиться. Приходите, если хочется посмотреть на другой овощ.
Тамара развернулась вместе со мной. Сказала, что на пять минут, только спросить про хранение, и сразу предупредила: работать не будет, у неё чистые брюки.
У тёти Зои в огороде уже находился Михалыч. Сидел на перевёрнутом ведре и пытался выдернуть свёклу одной рукой. Ботва оторвалась, корнеплод остался на месте. Михалыч осмотрел добытую зелень и подложил под ведро, которое шаталось.
— Земля держит крепко, — объяснил он. — Я проверил, чтоб вы женщины зря не тянули. Где у нас орудие для серьёзной работы?
— У тебя за спиной вилы, разведчик, — ответила Зоя. — Отступи от головки и поддень землю, не попади зубцом в свёклу. Проколотую отдельно сложишь, зимой хранить её не будем.
Она поставила рядом два ящика. В один собирали целые плотные корнеплоды, во второй — повреждённые для ближайшей готовки. Гнилые Зоя сразу отбрасывала. Я взялась за секатор и стала обрезать ботву, оставляя черешки около двух сантиметров. Тонкие нижние корешки она велела не трогать.
Тамара быстро забыла про брюки. Присела на корточки, подняла особенно кривую свёклу и повернула к Михалычу двумя сросшимися хвостами.
— Родственница твоя. Тоже с участка уходить не желает, обеими ногами упирается. Оставим её на семейную фотографию?
Михалыч забрал корнеплод и отправил к остальным. Сказал, что у него родня вся красивая, просто некоторым свет не подходит. Тамара потянулась за следующей свёклой. Через десять минут под её чистыми коленями лежал мешок, а она уже распоряжалась, кому подавать ящики.
Я молчала. Зоя долго этого не замечала, потом спросила, что у меня с лицом. Я ответила про плечо.
— Плечо ниже, — сказала тётка. — А у тебя всё вот здесь, возле рта. Ты с утра зубы не разжимаешь.
Я рассказала про машину. Сперва только цену, потом про предложение Игоря. Про Женю говорить не собиралась, но Зоя сама спросила, отдала ли я девочке заработанное.
— Отдам сегодня. Не надо сразу всех сюда, мы про другое говорим. Мне Павел предлагает закрыться, понимаешь?
— Понимаю. И ты сначала девочке заплати, а после решай, что закрывать. Она же тебе не старую юбку подшивает за спасибо.
Мне хотелось взять ящики и уйти. Тётка не видела, сколько я работала, как каждую неделю высчитывала закупки, как пыталась сохранить место и себе, и Жене. Я только начала рассказывать, а меня уже назначили виноватой.
Потом Тамара спросила, сколько я получила за последний диван. Я назвала цену. Она присвистнула, и мне на секунду стало легче.
— За такие деньги я бы на табуретке сидела, — сказала она. — Хотя нет, вру. У меня внук по дивану скачет, скоро и я к тебе понесу. А тебе самой сколько от него осталось?
Я начала вычитать ткань, поролон, доставку. Потом вспомнила Женины часы. Тамара больше не присвистывала, а я сбилась: часть материала покупала на два заказа сразу.
Зоя пододвинула мне ещё свёклы. Не стала объяснять, что из этого следует.
Мы работали молча несколько минут, и за это время я перестала сердиться на её вопрос.
Свёклу мы раскладывали под навесом, чтобы подсохла налипшая земля. Мыть весь урожай Зоя не собиралась: отряхнуть после просушки — и хватит, перед готовкой помоем. На солнцепёке ящики тоже не оставила, перетащила в тень. У неё в погребе было прохладно, без промерзания; зимой тётка заглядывала туда не только за овощами, но и проверить, не появились ли мягкие или подпорченные корнеплоды.
— Ты мне лучше расскажи, как свёклу не забыть посадить поменьше, — попросила Тамара. — Весной у меня память короткая, а грядка длинная. Потом дочь приезжает за четырьмя штуками, и я ещё с ней торгуюсь, чтоб взяла десять.
— Зимой запиши, сколько ушло, — посоветовала Зоя. — Не сколько раздала, лишь бы не выбрасывать, а сколько вам самим понадобилось. У меня раньше три грядки было, теперь одна. Никто с голоду не сидит.
Тамара вынула телефон. Я думала, запишет совет, но она фотографировала свёклу для дочери. Кадр выбирала побогаче, чтобы все ящики попали. Михалыч посоветовал встать на ведро, получил в ответ предложение самому туда встать и ушёл мыть руки.
Тётка поглядела на меня.
— Тебе непременно всю мастерскую держать? У тебя отец один работал и меньше места занимал. Может, пока половины хватит?
— Он и заказы брал другие. Сейчас людям надо быстро, красиво, чтобы всё привезли, унесли, за собой подмели. Я откажусь — они в город пойдут.
— Ну, пойдут. Твой отец тоже всем подряд не брался делать. Особенно когда ты маленькая была.
Я хотела возразить. Отца я помнила за работой всегда: то в гараже, то на кухне над сломанным механизмом. Зоя приходилась ему старшей сестрой и рассказывала совсем другого человека.
— Он на три года вообще обивку бросил, — сказала она, перебирая пустые ящики. — Устроился в мастерскую при автобазе, домой приносил зарплату. Мать твоя после операции долго работать не могла, а тебе в школу надо было собираться. Стулья никуда не делись, вернулся к ним позже.
— Мне мама говорила, что он там инструменты доставал. Я думала, подрабатывал, пока заказов не было.
Зоя вытерла ладони о штаны. Говорила она без торжественности, больше смотрела, чтобы Тамара не придавила телефоном секатор.
— Он сам тебе рассказывал про инструменты. Не хотел, чтоб ты считала, сколько стоят твои сапоги. Гриша любил мастерить, но у него и другая жизнь была, кроме гаража.
Мне вдруг вспомнился отец в автобусе: я сижу у него на коленях, держу пакет с коробкой, он показывает за окном лошадь. Пакет был обувной. Я столько лет сохраняла в памяти гараж, а эта поездка до сегодняшнего дня не понадобилась.
— Если закрою, от него здесь ничего не останется, — сказала я. — Дом переделали, сад наполовину новый. Даже ту вывеску, которую он вырезал, я сняла.
— Ты останешься, — ответила Зоя. — Твой брат останется. Я пока тоже не собираюсь исчезать, хоть ты меня уже всю свёклой завалила. Не надо Гришину жизнь в один гараж заталкивать, ему там тесно.
Я засмеялась и тут же отвернулась: подступили слёзы. Зоя не стала обнимать меня грязными руками. Велела отнести в дом чайник, он стоял на скамейке возле розетки.
На кухне я пробыла дольше, чем нужно. Рассматривала на холодильнике фотографии наших: брат с дочками, тёткина внучка на лыжах, мама в цветастом платье возле речки. У каждого за спиной находился ещё кто-нибудь из семьи. Кто-то придерживал ребёнка, кто-то лез в кадр, кто-то ел огурец, пока остальных строили для снимка.
Ни одной фотографии отцовской мастерской там не было.
За чаем Тамара спросила, что хочет Вера Андреевна: ездить или чтобы сын подарил ей машину. Я сказала, что, наверное, и то и другое.
— Тогда она расстроится, — заключила Тамара. — Я бы расстроилась. Шесть лет ждать, потом уже выбрать машину… Ты не рассчитывай, что она сразу всё поймёт.
Я благодарно посмотрела на неё. Странное было облегчение: никто не обещал мне, что достаточно сказать правильные слова, и Вера перестанет обижаться.
К дому я вернулась к трём. На крыльце мастерской лежали готовые чехлы, Женя сидела рядом и ела лапшу из контейнера. Я принесла ей тёткины пирожки, но протягивать не стала. Поставила пакет на стол и открыла банковское приложение.
На моём отдельном счёте лежали сорок семь тысяч. Я собирала на отдых: впервые хотела поехать в октябре к морю, когда закончатся срочные заказы. Женин долг составлял тридцать две тысячи. Ещё утром эти деньги казались мне неприкосновенными — единственным доказательством, что я не только работаю.
Я перевела ей всю задолженность.
— Пришло, спасибо, — сказала Женя, проверив телефон. — Я чехлы доделаю к пяти. Только в воскресенье меня не будет, я заранее предупреждала.
— Помню. Я хотела попросить на пару часов, но раз предупреждала, сама управлюсь. И за эти чехлы заплачу отдельно, как договаривались.
Она убрала контейнер. Мои пирожки заметила, взяла один и спросила, Зоины ли. Я кивнула. Только после этого мы стали разговаривать про мастерскую.
Я рассказала ей про предложение Игоря. Женя выслушала до конца, затем поднялась и вымыла вилку в маленькой раковине у двери. Воду пустила сильнее, чем требовалось.
— Тёть Алён, я с ноября всё равно ухожу. В городе нашла работу, в ателье, там только шить надо. Без диванов, без погрузки и без звонков вечером.
— Мы же собирались вторую машину ставить для тебя. Я думала, ты здесь останешься, потом вместе дело поведём. Ты ничего не говорила.
— Говорила. Ты ответила, что Гришины чужим людям не нужны, надо за своих держаться. После этого я уже не знала, как начать.
Мне стало жарко в помещении, где с утра работал обогреватель. Я выключила его, хотя причина была не в нём.
Женя продолжала стоять у раковины. Она приготовилась оправдываться, я узнала это по её плечам: сама часто принимала такую позу перед Павлом.
— Я не хочу мебелью заниматься. Шить мне нравится, а вытаскивать из старого дивана скобы — нет. И когда ты говоришь «это всё потом твоё будет», я не радуюсь. Мне страшно, что придётся всю жизнь здесь оставаться.
Я оглядела комнату. На полке стояла коробка с тканью, которую мы выбирали вместе; возле окна лежал её коврик для раскроя. Уже видела, как Женя всё уносит, и хотелось сказать что-нибудь обидное. Например, что без моего обучения её в ателье не взяли бы.
Вместо этого я села на край рабочего стола. Стол качнулся: мы давно собирались подтянуть крепление.
— Тебе в городе жильё дорого обойдётся. Зарплату точно назвали? Ты посчитай дорогу и комнату, чтобы не получилось хуже.
— Посчитала. Мне ещё страшновато, но я попробую. А у тебя до конца октября доработаю, заказы не брошу.
Я выдохнула. Сказать «я рада за тебя» пока не смогла. Но попросила показать ателье, и Женя повернула ко мне телефон. В комнате с большими окнами стояли швейные машины; ни одного дивана на снимках не было.
К вечеру за креслами приехал заказчик. Расплатился, долго осматривал строчку, потом сел и минуту молчал. Я ждала замечаний. Оказалось, он просто хотел посидеть: кресла были родительские, и после ремонта он забирал их к себе в квартиру.
Пока он грузился, я позвонила Игорю. Сказала, что завтра приезжать не нужно, всё целиком я не продаю. Он не уговаривал. Напомнил только, что через неделю уезжает и потом предложение может измениться.
Мы разговаривали деловито, без угроз. От этого мой отказ стал тяжелее: я теряла настоящую возможность получить деньги, а не отбивалась от мошенника.
В половине восьмого Степан привёз серебристую машину. Они с Павлом заранее договорились оставить её у нас на ночь: утром знакомый механик должен был осмотреть на месте, потом решать с покупкой. Я вышла к воротам, когда Вера Андреевна уже устраивалась за рулём.
— Алёна, ты ещё можешь меня отпустить, — сказал Степан негромко. — Мне семья из Заречья второй день звонит, они тоже хотят посмотреть. Если не берёте, скажите до утра, я им дорогу зря не дам мотать.
Я попросила час. Вера нажала кнопку стеклоподъёмника, испугалась, когда окно поехало вниз, и рассмеялась. Павел объяснял ей, где что включается. Они были похожи: одинаково наклоняли голову, когда разбирались в незнакомой вещи.
Я долго их рассматривала. В чужих семьях родство замечаешь легче, чем в собственной.
Свекровь позвала меня, попросила посмотреть, ровно ли лежит подушка. Я поправила завязки и сразу рассказала, что отказала Игорю.
— Я целиком мастерскую продавать не буду. Простите, что позволила вам сегодня приехать, я должна была раньше сказать. Денег на эту машину у меня сейчас нет.
Вера Андреевна медленно подняла стекло. Потом открыла дверь и вышла. Павел ещё не слышал нашего разговора, стоял у багажника со Степаном.
— У тебя их никогда нет, когда речь обо мне, — сказала она. — На пристройку нашлись. На вывеску нашлись. А я, выходит, поторопилась подушку принести.
Она пошла домой без неё. Я не стала догонять с красным свёртком: тогда это показалось бы хуже всего. Павел выслушал меня и позвонил Игорю сам, просил не отменять приезд. Игорь сказал, что без моего согласия ему делать у нас нечего.
После этого Павел пришёл в мастерскую и произнёс слова, с которых начался этот вечер.
Теперь я сидела в прихожей. Телефон лежал на коленях, и обещанный Степану час уже прошёл. Я позвонила, сказала, что мы не покупаем. Попросила утром забрать машину.
— Ребята из Заречья всё ещё готовы ехать. Я с ними к девяти подойду, заодно проверят, что хотели. Нормально будет?
— Приезжайте. Только предупреди, что у нас во дворе тесно, пусть свою машину снаружи оставят. Я освобожу проход.
На кухне Павел ставил тарелки к ужину. Я сказала ему про звонок, не оставила до утра.
Он убрал мою тарелку обратно в шкаф. Потом достал снова и поставил слишком близко к краю.
— Ты всё уже решила. Мне зачем рассказываешь? Чтобы я матери объяснил, что у нас опять ничего не вышло?
— Я ей сама сказала. И тебе сейчас говорю, чтобы завтра не было неожиданности. Машину мы не берём, а про твою мать нужно поговорить отдельно.
Павел сел. Кот запрыгнул на свободный стул, муж машинально почесал его между ушами. Я подумала, что за двадцать два года научилась отличать, когда Павел успокаивается, а когда только ищет, чем занять руки. Сейчас было второе.
— Мать свою машину ради тебя продала, — сказал он. — Ты ей обещала вернуть нормальную жизнь. Не сто восемьдесят тысяч, не выписки свои, а чтобы она перестала всех просить. Я это обещание тоже слышал.
— Ты прав, я обещала. И шесть лет говорила «скоро», хотя сама уже не понимала, когда смогу. Но я не обещала остаться без работы в сорок шесть лет, чтобы исправить это за один день.
Павел отодвинул кота, тот недовольно ушёл под стол. Муж спросил, не собираюсь ли я теперь предложить матери очередные три года ожидания.
Я не знала, что предложить. Сказать про дешёвую машину было легко, только купить исправную на её сбережения мы уже пытались. Павел ездил смотреть две, возвращался злой, рассказывал про ржавчину и чужую хитрость. Брать кредит ради покупки свекровь не хотела.
— Давай посчитаем, сколько можем откладывать оба. И пока сами будем возить её по очереди. Не когда у тебя после работы останутся силы, а заранее договариваться.
— Я и сейчас вожу. У тебя всё через расписание, а человеку хочется самой сесть и поехать. Ты хотя бы это понимаешь?
Я понимала. У меня были права и старая машина, на которой я закупала материалы. Кузов в ссадинах, в салоне поролоновая крошка, зато никого не приходилось просить. Предлагать свекрови пользоваться ею я пробовала; ей было трудно садиться низко, а зимой ещё и дверь заедала.
— Понимаю, — сказала я. — Поэтому и стыдно. Только стыд у меня есть, а трёхсот сорока тысяч нет. Продажа не даст их целиком: за материалы должна, Женя дорабатывает, принятые заказы надо закончить.
Мы впервые заговорили о сумме, которая останется после закрытия. Павел принёс калькулятор, потом заменил его телефоном: батарейка села. Я называла расходы. Он проверял, спрашивал, где уже внесён аванс, где ещё придут деньги. Несколько раз мы начинали сердиться и возвращались к цифрам.
На нужную машину не хватало даже после продажи.
Павел долго смотрел на экран, потом сказал, что я могла объяснить раньше. Я ответила, что пыталась. Он возразил, что я говорила только «не отдам» и «это отцовское». Здесь он тоже оказался прав.
В ту ночь мы не помирились. Я легла в комнате, где обычно спала приезжавшая из города дочь. Павел остался в нашей спальне. Перед сном он спросил из коридора, стоит ли завтра ехать за поролоном. Я сказала, что позвоню поставщику и перенесу доставку.
В девять утра у ворот остановилась синяя легковушка. Из неё вышли мужчина и женщина примерно наших лет. Степан подошёл пешком, поздоровался и открыл серебристую машину. Павел видел их из кухни. Вышел на крыльцо, спустился, помог отодвинуть садовую тачку, мешавшую открыть пассажирскую дверь.
Павел держал тачку за ручки, пока Степан показывал салон. Я с крыльца видела мужа и не решалась подойти.
Я вынула красную подушку и отнесла в дом. Женщина из Заречья спросила, удобно ли у машины устроено водительское сиденье. Я ответила, что сама не ездила, лучше пусть попробует. Она села, подвинулась вперёд и позвала мужа посмотреть, достаёт ли спокойно до педалей.
Потом появилась Вера Андреевна. Шла с пустой сумкой к магазину и остановилась возле ворот. Я подошла к ней с подушкой.
— Это они покупать приехали? — спросила она, глядя мимо меня. — Я думала, вы со Степаном ещё будете разговаривать. Павел мне вчера сказал, что попробует решить.
— Он попробовал, но мы не покупаем. Вера Андреевна, я понимаю, что вы сейчас не хотите меня слушать. Только подушку возьмите, я её для вас шила.
Она прижала подушку к сумке. Новая покупательница тем временем смеялась: муж никак не мог устроиться сзади, ударился коленом. От этого обычного смеха мне захотелось захлопнуть ворота, чтобы Вера ничего не видела.
— Приходите вечером, — попросила я. — Я расскажу, что мы можем. Без «скоро», я больше не буду.
— Сегодня не приду. И завтра не зови, мне надо успокоиться. А то наговорю тебе, потом сама же буду мучиться.
Она пошла дальше. Павел догнал её у поворота, взял сумку, и они вместе отправились в магазин. Я осталась во дворе со Степаном и покупателями.
Машину они забрали ближе к полудню. Пока осматривали, пока съездили проверить на ходу, я успела закончить сиденье и найти вчерашнюю пуговицу. Вернулась в мастерскую, пришила её, села на готовое кресло. Впервые за долгое время не проверяла, ровно ли натянута ткань. Просто сидела.
В понедельник Женя принесла свои записи по заказам. Я попросила её показать, сколько времени на что уходит. Она не стала говорить «я давно предлагала», хотя предлагала дважды.
К обеду мы разобрались, почему я работала всё больше, а денег постоянно не хватало. Я считала ткань и поролон, но плохо считала переделки, поездки, мелкие покупки. Родственникам сбрасывала цену ещё до того, как они спрашивали. Последний диван для двоюродной сестры вообще делала почти за материалы — у неё сын женился, хотелось помочь.
Женя осторожно напомнила, что шила его за обычную оплату. Скидку сестре я дала из денег, которых у самой не было.
Я позвонила сестре. Доплачивать за уже готовый диван не просила: цена была согласована. Сказала, что обещанные к нему кресла за прежнюю сумму сделать не смогу. Она расстроилась, потом спросила, сколько нужно. Услышав новую цену, решила пока оставить старую обивку.
Положив телефон, я минуту ждала, не перезвонит ли она ругаться. Не перезвонила. Вечером прислала фотографию огурцов и спросила, не нужны ли мне банки меньшего размера.
Дальше оказалось труднее. Я отказалась от двух тяжёлых заказов, которые без Павла не могла бы даже занести в помещение. Освободила пристройку от лишних образцов, договорилась пока её не отапливать. Продажу запасного оборудования только наметила, денег от неё заранее никому не обещала.
Работы оставалось достаточно, чтобы прожить. На покупку машины свободных денег по-прежнему не было. Зато я впервые могла сказать, во сколько закончу, и не остаться ещё на три часа.
Первый вечер без доставки мы с Павлом провели порознь. Он ушёл к матери, я осталась дома и долго не могла придумать, что делать с освободившимся временем. Включила телевизор, выключила. Вышла проверить, не забыла ли закрыть мастерскую, хотя прекрасно помнила, что закрыла.
Возле калитки меня окликнул двоюродный брат Сашка, Женин отец. Привёз дочери зимнее одеяло из города и заехал узнать, не обижаюсь ли я на неё. Я ответила, что обижаюсь, но это пройдёт.
— Она переживает, что тебя подвела, — сказал он. — Я ей объясняю, что работу менять можно. Она кивает, а потом снова спрашивает, как ты тут одна будешь.
— Я сама её этим пугала. Я ещё поговорю с ней, пусть спокойно собирается. Только ты её каждые выходные обратно на огород не вытаскивай, ей в городе тоже жить надо.
Сашка засмеялся, затем признался, что уже попросил приехать на уборку. Мы постояли возле калитки. Каждый успел придумать Жене дела, прежде чем она уехала.
Он спросил, не нужна ли помощь в мастерской. Я по привычке начала перечислять: стол подтянуть, полку перевесить, два кресла отвезти. Сашка слушал, потом сказал, что может только полку, на остальное времени нет. Я едва не ответила, что отец никогда бы не отказал.
— Полку и сделаем, — сказала я. — Остальное сама организую. Хочешь сначала поесть? У меня тёткина свёкла осталась, салат быстро соберу.
Брат остался. Мы вспомнили, как отец заставлял нас собирать из травы выпавшие мебельные гвоздики, а сам потом наступал на самый крупный и ругался на собственную рассеянность. Сашка показал старый шрам на пальце: пытался когда-то помочь, не спросив, как держать инструмент.
После ужина он перевесил полку, я придерживала её снизу. Кресла мы не тронули. Провожая брата, я вдруг поняла, что мы впервые за несколько месяцев нормально поговорили, хотя он помог меньше, чем обычно.
В четверг Зоя позвала помочь спустить свёклу в погреб. Я пришла с фонарём, тётка уже стояла у лестницы и спорила с Михалычем. Он притащил мешок, желая унести всё за один раз. Зоя разрешала только ящиками и небольшими порциями.
— Я ещё вполне крепкий, — уверял он, примеряясь к ручкам. — Ты мне недоверие объявляешь при родственнице. Мне теперь Алёне в глаза как смотреть?
— Сверху погреба, пожалуйста. Если ты с этим мешком там застрянешь, я тебя свёклой до весны прикрою. Ешь запас постепенно, освободишься.
Михалыч рассмеялся, отставил мешок и взял маленький ящик. Я пошла вниз принимать. Корнеплоды мы ещё раз осмотрели: один с повреждением при уборке пропустили, теперь нашли и отложили для кухни. Зоя раскладывала урожай свободно, не наваливала до самого верха, проверяла, чтобы в углу не было капели.
Потом наверху мы ели хлеб с тёплой свёклой, которую тётка запекла к обеду. Я рассказала, что Женя уходит в город. Зоя спросила, помогу ли перевезти вещи.
— Помогу. Только мне до сих пор обидно. Всё кажется, что я для неё старалась, а она дождалась удобного момента и ушла.
— Её отец из Светлоречья тоже уехал, — напомнила тётка. — Твой брат. Мы с твоей матерью месяц ворчали, потом поехали ему занавески вешать. Теперь половина наших у него ночует, когда в район рано надо.
Я отломила ещё хлеба. Зоя заговорила про его огород, спросила, правда ли брат в этом году купил готовую рассаду вместо своей. Мы стали вспоминать, как он в детстве путал грядки и поливал пустую, потому что отец велел пролить «до конца». Тётка смеялась, я тоже. Женин отъезд на полчаса перестал казаться потерей семьи.
В пятницу я встретила Веру Андреевну у почты. Она перекладывала покупки из одного пакета в другой: ручка надорвалась. Я остановилась, предложила подвезти. Свекровь согласилась, хотя разговаривать со мной ей явно не хотелось.
Пока укладывала сумки, увидела в них рулон обоев. Не для её дома — там ремонт сделали весной.
— Сестре выбрала, она по телефону цвета не понимает, — объяснила Вера. — В среду повезу показать. Теперь только образец отрежу, весь рулон в автобусе неудобно держать.
Я сказала, что Павел мог бы забрать её после смены. Она поправила пакет с хлебом, который я слишком близко поставила к обоям.
— Я знаю, что мог бы. Но сестра меня к обеду ждала, хотела суп сварить, посидеть без спешки. У вас всё «после смены», «после заказа», «на обратном пути». Я уже сама начинаю спрашивать виноватым голосом.
Мы стояли с открытым багажником. Сзади подошла женщина, попросила подвинуться, чтобы пройти. Вера Андреевна закрыла пакет ладонью, придерживая хлеб.
— Алёна, я ведь не каждый день туда езжу. Просто хочу сама решать, когда мне к сестре. Мы с ней ещё с утра можем по телефону час разговаривать, а встретимся — снова есть о чём.
— Мы с Павлом хотим заранее договариваться о поездках. Чтобы вы хотя бы знали, когда точно повезём. Только это не значит, что вам теперь по часам к сестре ходить.
Она кивнула, но благодарить не стала. Села в машину, долго вытягивала ремень, который цеплялся за куртку. Я помогла освободить его, и мы поехали.
У её дома свекровь попросила оставить рулон у меня до среды: целее будет. Я согласилась. Оказалось, она верит, что обои я довезу, хотя денег на автомобиль уже не ждёт.
Вечером я рассказала об этом Павлу. Он сперва обиделся: матери никогда не отказывал. Потом вспомнил, как дважды переносил поездку к её сестре, потому что у меня не получалось закончить заказ к сроку.
Мы оба привыкли считать, что обязательно поможем. А Вера привыкла держать собранную сумку возле двери, не зная, когда выходить.
В субботу Вера Андреевна пришла сама. Принесла банку маринованного перца и поставила на кухонный стол. Сказала, что это Павлу, он любит. Я не стала выяснять, можно ли мне тоже.
Мы сели втроём. Я предложила откладывать восемь тысяч в месяц, Павел добавил семь от себя. Пока мы считали, Вера Андреевна сняла крышку с принесённой банки, попробовала перец и подвинула к сыну: соли многовато, но ему понравится.
Выходило почти два года, если цены не изменятся. Свекровь это сразу сказала. Мы не спорили.
Павел объяснил, что придётся отложить покупку нового инструмента для гаража. Я собиралась брать меньше заказов со сложной доставкой, зато перестать отдавать свою работу почти даром. Восемь тысяч были посильной суммой, но говорить, что теперь никаких сбоев не случится, я побоялась.
— Если не получится в какой-то месяц, я сразу скажу. Не стану делать вид, что всё идёт по плану. И машину вы потом сами выберете, когда деньги соберутся.
Вера Андреевна слушала без прежней радости. Попросила только не обсуждать будущую покупку с её подругами. Она сама уже всем рассказала про серебристую, теперь не хотела отвечать на вопросы.
— Обещать ещё раз я тебе не верю, — сказала она мне. — Деньги придут, тогда и посмотрим. А пока мне в среду к сестре нужно, она после ремонта вещи разбирает.
Павел полез в телефон смотреть смены. Я сказала, что в среду свободна после обеда, отвезу. Свекровь согласилась, но чаю пить не осталась. Забрала пустую банку, которую давно просила вернуть, и ушла.
Павел задержался на кухне. Всю неделю мы разговаривали о делах; про то, как он назвал меня в мастерской, больше не начинали.
— Я за мать сорвался, — сказал он наконец. — Она мне каждый день звонила, радовалась. Я уже сам хотел, чтобы это закончилось, чтоб купили и всё.
— Я тоже за неё переживала. Но ты выбрал, чем я должна расплатиться, и даже не спросил, что со мной будет дальше. Со словом «бездарная» я теперь работаю каждый день, Паш. Оно не ушло вместе с машиной.
Он опустил телефон на стол. Сказал, что был неправ, и на этот раз ничего к этому не добавил.
Я пока осталась спать в дочерней комнате.
В воскресенье я перезвонила Жене. Не стала рассказывать о ночном разговоре с Сашкой, только сказала, что помощника буду искать сама и ей незачем решать это за меня. Она спросила, могу ли я дать телефон заказчицы, которая хвалила её чехлы: в ателье просили показать работы.
Я отправила номер, потом отыскала фотографии готовых вещей. Выбирала те, где были видны её ровные строчки, а не мой порядок в мастерской. На одном снимке в кадр попала моя рука, придерживающая ткань. Женя спросила, можно ли обрезать.
— Обрезай, конечно. Это твоя работа, тебе её показывать. И если позвонят насчёт рекомендации, пусть со мной говорят.
Она прислала сердечко. Я ещё долго смотрела на уменьшенную фотографию: без моей руки чехол выглядел ничуть не хуже.
В среду мы со свекровью ехали к её сестре. На заднем сиденье стоял ящик Зоиной свёклы: тётка просила передать, у сестры огорода не было. Вера Андреевна сперва молчала, потом попросила остановиться у магазина. Вернулась с двумя пакетами молока: один сестре, второй мне.
— Твоя Зоя всегда мелкую выращивает, — сказала она, пристёгиваясь. — Зато варить удобно, целиком в кастрюлю входит. Моя мать такую любила на винегрет, не терпела, когда половину огромной свеклины потом в холодильнике таскают.
Я спросила, что ещё готовила её мать. Вера стала рассказывать, поправляла себя, вспоминала названия. На развилке я притормозила, и она показала направо — к старому дому, где когда-то собиралась вся их родня.
Красная подушка лежала у неё за спиной. Я отвезла её к сестре и вернулась в мастерскую. На сегодня у меня было одно кресло, и я собиралась закончить его до ужина.
Что за цирк вы тут устроили? — закричала сноха. — Мне нужны деньги, а не ваши семейные воспоминания