Зинаида случайно узнала, что свёкор переписывает дом. Нотариус оказался её одноклассником. И то, что он рассказал после приёма, перевернуло всё, что она знала о своей семье.
Зинаида увидела свёкра случайно. Он стоял у крыльца нотариальной конторы на Пролетарской и разговаривал по телефону, прикрывая рот ладонью. Левой рукой прижимал к боку папку с документами.
Она шла из поликлиники. Младшая, Полинка, третий день кашляла, и участковая выписала направление на анализы. Лаборатория была через дорогу от конторы, и Зинаида свернула на ту сторону улицы просто потому, что светофор горел зелёным.
Геннадий Петрович её не заметил. Он договорил, убрал телефон в карман куртки и толкнул дверь конторы. Папка была коричневая, из кожзама, с потёртыми углами. Зинаида видела её раньше: свёкор хранил в ней документы на дом.
На дом, в котором она жила уже девять лет.
Она довела Полинку до лаборатории, сдала кровь, получила талончик на завтра и всю дорогу обратно думала про эту папку. Про то, как свёкор прикрывал рот ладонью, будто боялся, что кто-то прочтёт по губам.
Дом на Вишнёвой, 14 принадлежал Геннадию Петровичу. Четыре комнаты, участок двенадцать соток, гараж, в котором Костя, муж Зинаиды, держал инструменты и старый мотоцикл «Урал». Они въехали сюда после свадьбы. Свёкор тогда сказал: живите, мне хватит квартиры. И переехал в двушку на Мира, где когда-то жила его мать.
Девять лет Зинаида белила потолки, красила забор, высаживала смородину вдоль дорожки. Костя перестелил полы в двух комнатах и заменил проводку. Они не говорили о собственности вслух. Дом был свёкров. Все это знали. Но жили так, будто он их.
— Пап звонил? — спросила она мужа вечером.
Костя сидел на кухне, листал телефон. На столе остывал борщ.
— Нет. А что?
— Ничего. Просто спросила.
Он поднял глаза. У Кости были отцовские глаза: серые, чуть навыкате, с тяжёлыми веками. Когда он не понимал чего-то, левая бровь поднималась выше правой.
— Зин, ты чего?
— Борщ ешь. Остынет.
Она отвернулась к раковине и включила воду. Тарелки были чистые, но ей нужно было куда-то деть руки.
На следующий день она отвезла Полинку к бабушке. Своей маме, не свекрови. Свекрови не было уже шесть лет: Валентина Ивановна умерла от инсульта, когда Полинке было два года. После её смерти Геннадий Петрович стал тише. Не замкнулся, нет. Просто перестал начинать разговоры первым.
Зинаида зашла в контору в половине двенадцатого. Коридор пах свежей краской и чем-то сладковатым, как леденцы. На стене висела табличка: «Нотариус Волков Д.А.»
Волков. Димка Волков.
Она остановилась перед дверью, и пальцы сами сжали ручку сумки. Димка Волков сидел с ней за одной партой в седьмом классе. Длинный, нескладный, с ушами, которые торчали из-под чёлки, как два лопуха. Списывал у неё алгебру и приносил ей яблоки из своего сада. Крупные, кислые, зелёные.
После школы они не виделись. Зинаида слышала от кого-то, что он выучился на юриста. Но нотариус Волков Д.А. и Димка с яблоками не складывались в одного человека.
Она толкнула дверь.
В приёмной сидела женщина в очках, печатала что-то на компьютере. Подняла голову.
— Вам назначено?
— Нет. Я хотела узнать… Мне нужна консультация.
— Дмитрий Андреевич принимает по записи. Но сейчас у него окно, могу спросить.
Она ушла за дверь кабинета и вернулась через минуту.
— Проходите.
Зинаида вошла и увидела Димку. Он сидел за столом в синем костюме. Уши больше не торчали, потому что волосы он зачёсывал назад. Но глаза были те же: карие, внимательные, с хитрецой в уголках. Ростом он был, наверное, под метр восемьдесят пять. Худой, с длинными пальцами, которые лежали на папке с бумагами.
— Зина? — он встал. — Зинаида Ларина?
— Зинаида Краснова. По мужу.
— Ничего себе. Садись.
Она села. Стул был жёсткий, с деревянными подлокотниками. Она положила руки на колени, потому что подлокотники были холодные.
— Дим, я не по делу. То есть по делу, но не совсем. Я вчера видела здесь одного человека. Моего свёкра.
Он смотрел на неё и молчал. Не кивал, не переспрашивал. Просто ждал.
— Геннадий Петрович Краснов. Вчера, около двух. С коричневой папкой.
Димка откинулся в кресле. Потёр подбородок. На безымянном пальце правой руки блеснуло обручальное кольцо.
— Зин, ты же понимаешь, что я не могу обсуждать клиентов.
— Понимаю.
— Тогда зачем пришла?
Она посмотрела на свои руки. На ногтях облупился лак, она второй день собиралась его снять и забывала.
— Потому что мне больше не у кого спросить. Костя ничего не знает. Или знает и не говорит. А я живу в этом доме девять лет и не имею на него никаких прав.
Димка молчал. За стеной кто-то включил принтер, и он загудел, как большой жук.
— Зин, я правда не могу. Нотариальная тайна.
— Я не прошу подробности. Просто скажи: мне стоит волноваться?
Он снял очки, которых на нём не было в школе, протёр их краем галстука и надел обратно. Это заняло секунд десять. Зинаида считала.
— Поговори с мужем, — сказал он наконец. — Серьёзно поговори.
Она не поговорила. Не в тот день и не на следующий. Потому что Костя пришёл с работы весёлый, привёз Полинке зайца из магазина игрушек, и вечер получился тёплый, домашний. Они сидели втроём на диване, смотрели мультик, Полинка засыпала у отца на коленях, и Зинаида думала: может, я придумываю. Может, свёкор ходил к нотариусу по другому делу. Мало ли дел у человека.
Но папка. Коричневая папка с документами на дом.
Она вспомнила, как три года назад, на Новый год, Геннадий Петрович обронил за столом: «Надо бы с бумагами разобраться». Костя тогда отмахнулся: потом, пап, не сейчас. И свёкор замолчал. Больше к этому не возвращался.
А может, вернулся. Только не к Косте.
В среду она забирала Полинку из садика и встретила Ларису. Лариса была женой младшего брата Кости, Виталия. Невысокая, плотная, с короткой стрижкой и привычкой говорить быстро, глотая окончания.
— Зин, привет! Ты чё такая?
— Какая?
— Как будто не спала.
— Полинка кашляет, вот и не сплю.
Лариса наклонилась ближе. От неё пахло сладкими духами и чем-то жареным.
— Слушай, а ты в курсе, что Геннадий Петрович дарственную оформляет?
Зинаида почувствовала, как ступни стали тяжёлыми, будто к подошвам прилили свинец.
— Откуда знаешь?
— Виталик сказал. Ему отец позвонил на той неделе, сказал, что хочет дом переписать. На Виталика.
Лариса улыбалась. Она не понимала, что только что сделала. Или понимала, но улыбалась всё равно.
— На Виталика, — повторила Зинаида.
— Ну да. Виталик же младший, ему жить негде нормально. А вы-то в доме, вам и так хорошо.
Полинка дёрнула Зинаиду за руку.
— Мам, пойдём.
— Сейчас, зайка.
Она повернулась к Ларисе. Лицо не двигалось. Ни одна мышца.
— А Костя знает?
— Не знаю. Виталик говорил, что отец хотел сначала всё оформить, а потом уже объявить.
— Понятно.
— Зин, ты не обижайся. Это же его дом, он имеет право…
— Я не обижаюсь.
Она взяла Полинку за руку и пошла к машине. Шаги были ровные. Спина прямая. Ключи нашлись в кармане с первого раза. Она открыла машину, пристегнула дочку, села за руль и положила руки на рулевое колесо.
Руки были ледяные.
Костя вернулся в восемь. Зинаида кормила Полинку кашей. На плите стоял суп, в духовке грелись котлеты. Обычный вечер. Всё как всегда.
— Как день? — спросил он, снимая ботинки.
— Нормально. Полинке лучше.
— Отлично.
Он прошёл на кухню, потрепал дочку по голове, открыл холодильник, достал кефир. Зинаида ждала. Она не знала, чего именно ждала: что он скажет сам, что позвонит свёкор, что случится что-то, что избавит её от необходимости начинать этот разговор.
Ничего не случилось.
Полинка доела кашу, Зинаида отвела её чистить зубы, уложила, прочитала сказку про козлёнка, который считал до десяти. Дочка уснула на семёрке. Зинаида закрыла дверь детской и вернулась на кухню.
Костя мыл посуду. Он всегда мыл посуду после ужина, это была его территория. Спина широкая, футболка растянута на лопатках. Вода шумела.
— Кость.
Он не обернулся.
— Что?
— Твой отец оформляет дарственную на дом. На Виталика.
Вода продолжала течь. Костя стоял, не двигаясь. Губка в правой руке. Тарелка в левой.
— Кто сказал?
— Лариса. Ей Виталик рассказал.
Он выключил воду. Поставил тарелку. Повернулся. Лицо было спокойное, но вена на виске вздулась, как тонкая верёвка под кожей.
— Ерунда. Отец бы мне сказал.
— Он не сказал.
— Может, Виталик напутал.
— Я видела его у нотариуса. Позавчера. С папкой.
Костя сел на табуретку. Табуретка скрипнула. Он всегда садился на эту, хотя она качалась, и Зинаида три раза просила починить.
— С какой папкой?
— С коричневой. Той, в которой документы на дом.
Он потёр глаза. Провёл рукой по лицу сверху вниз, как будто снимал маску.
— Зин, ты уверена?
— Я была в двух метрах от него.
Тишина. На холодильнике тикали часы в форме кота. Полинка выбирала их в магазине два года назад, и каждый час кот мяукал. Сейчас было без четверти десять.
— Я позвоню ему, — сказал Костя.
— Когда?
— Сейчас.
Он достал телефон, нашёл номер отца и нажал вызов. Зинаида слышала гудки: один, два, три. На четвёртом свёкор ответил.
— Пап, привет. Мне надо с тобой поговорить.
Она не слышала, что отвечал Геннадий Петрович. Только голос Кости, который становился всё тише, всё жёстче.
— Пап, это правда? Ты оформляешь дарственную на Виталика?
Пауза. Длинная, как коридор в поликлинике.
— Понял. Завтра приеду.
Он положил телефон на стол экраном вниз.
— Правда, — сказал он. И больше ничего не добавил.
Кот на часах мяукнул. Десять вечера.
Утром Костя уехал к отцу. Зинаида осталась с Полинкой. Дочка рисовала за кухонным столом: дом, дерево, кошка. Классический детский набор. Дом был жёлтый с красной крышей.
— Мам, а это наш дом?
— Наш, — сказала Зинаида и подумала: пока наш.
Она налила себе чай и села у окна. За стеклом виднелся забор, который они с Костей красили в августе. Краска уже начала облезать в одном месте, у калитки. Смородина стояла голая, без листьев, ветки тонкие, как нервы.
Девять лет. Она помнила, как переехала сюда в июне, с двумя чемоданами и коробкой книг. Костя нёс коробку и сказал: «Это теперь твой дом». Не «наш». «Твой». Тогда ей это показалось щедрым. Сейчас она понимала, что это были просто слова.
Звонил телефон. Номер незнакомый.
— Алло?
— Зин, это Дима. Волков.
Она выпрямилась на стуле. Чай плеснулся на блюдце.
— Дим?
— Слушай, я не должен тебе звонить. Но я подумал вчера. И сегодня. Ты приходила ко мне не просто так, и я не могу делать вид, что ничего не знаю.
— Дим, тебе же нельзя…
— Подожди. Я не буду рассказывать подробности. Я скажу тебе одну вещь, которую ты и так можешь узнать в Росреестре, если закажешь выписку. Это не тайна. Это публичная информация.
— Говори.
Она слышала, как он дышит. И как за стеной у него стучит принтер.
— Дарственная оформлена не только на дом. На дом и на участок. Но в документах есть обременение. Геннадий Петрович вписал условие: вы с мужем имеете право проживания в доме пожизненно.
Зинаида поставила кружку. Медленно, чтобы не расплескать.
— Пожизненно?
— Да. Это его условие. Он настаивал. Я… В общем, он пришёл ко мне с уже готовым решением. И первое, что он сказал: внука и невестку не трогать.
Она молчала. За окном каркнула ворона, и Полинка подняла голову от рисунка.
— Мам, кто звонит?
— Друг. Старый друг.
Димка помолчал.
— Зин, я не знаю, что там у вас в семье. Но твой свёкор… Он сидел у меня полтора часа. И полчаса из них объяснял, почему дом должен быть у младшего, а вы должны быть защищены. У него были аргументы. Много. Виталик без жилья. Виталик непутёвый. Если оставить дом Константину, Виталик останется ни с чем. А вы крепкие, вы на ногах.
— Он так и сказал? Крепкие?
— Дословно. «Зинка крепкая. Она на ногах. А Виталька пропадёт».
Она закрыла глаза. Под веками было темно и тепло.
— Спасибо, Дим.
— Не за что. И, Зин… Закажи выписку. Чтобы на бумаге было. Мало ли.
— Закажу.
Он повесил трубку. Зинаида открыла глаза и посмотрела на рисунок Полинки. Дом с красной крышей, дерево, кошка. И маленький человечек у забора. С двумя чемоданами.
— Мам, это ты, — сказала Полинка и ткнула пальцем в человечка.
Костя вернулся после обеда. Он вошёл, снял куртку, повесил её на крючок и сел на лавку в прихожей. Не разулся. Просто сел.
Зинаида стояла в дверях кухни.
— Ну что?
Он поднял голову. Глаза красные, как после бессонницы. Но он не плакал. Костя вообще не плакал при ней ни разу за все годы.
— Он переписывает на Виталика, — сказал он. — Всё. Дом. Участок. Гараж.
— Я знаю.
— Откуда?
— Лариса. И… я кое-что выяснила сама.
Он смотрел на неё, и левая бровь медленно поползла вверх.
— Что выяснила?
— Там есть обременение. Право пожизненного проживания. Для нас.
Костя не двигался. Потом наклонился вперёд, упёрся локтями в колени.
— Откуда ты знаешь?
— Росреестр, — сказала она. И это была почти правда. Она закажет выписку сегодня. Димка подсказал, что искать.
— Он мне не сказал про обременение, — тихо произнёс Костя.
— Что он сказал?
— Что решение принято. Что Виталику нужнее. Что мы не пропадём.
Зинаида подошла и села рядом с ним на лавку. Его ботинки были грязные, на полу осталась полоска от подошвы. Она обычно сразу бы вытерла. Не стала.
— Кость, он нас не выгоняет.
— Он отдаёт наш дом Виталику.
— Это его дом.
Он повернулся к ней, и что-то в его лице треснуло. Не злость. Не обида. Что-то глубже. Как трещина в стене, которую замазывают каждую весну, а она всё равно проступает.
— Я здесь полы перестилал, — сказал он. — Проводку менял. Крышу латал. Девять лет, Зин.
— Знаю.
— Он мне слова не сказал. Ни спасибо, ни посоветовался. Позвонил Виталику, а мне нет.
— Может, он не знал, как сказать.
— Он знал. Он просто решил, что незачем.
Они сидели на лавке в прихожей, и за стеной было слышно, как Полинка поёт себе под нос что-то из мультика. Фальшиво и старательно.
Три дня они не разговаривали о доме. Костя ходил на работу, возвращался, ужинал, играл с Полинкой. Всё как обычно. Но он перестал мыть посуду. Зинаида заметила на второй день. На третий она сама вымыла тарелки и ничего не сказала.
На четвёртый день позвонил Геннадий Петрович.
Зинаида взяла трубку, потому что Костя был в душе.
— Зина, здравствуй.
— Здравствуйте, Геннадий Петрович.
— Костя дома?
— В душе. Перезвонит?
— Нет. Я хотел поговорить с тобой.
Она вышла на крыльцо. Вечер был прохладный, пахло сырой землёй и прелыми листьями из соседского сада. Под ногами скрипнула доска, та самая, которую Костя обещал прибить и не прибил.
— Слушаю вас.
— Зина, я знаю, что ты была у нотариуса. Дмитрий Андреевич ничего не рассказывал, не подумай. Но я видел тебя. Через окно. Ты заходила после меня.
Она прислонилась к перилам. Краска на них была шершавая, с мелкими трещинками.
— Видели.
— Зина, ты обижаешься?
— Нет.
— Врёшь.
— Может быть.
Он помолчал. Она слышала его дыхание: тяжёлое, с хрипом. Геннадию Петровичу было шестьдесят семь, и он курил сорок лет, хотя бросал раз пять.
— Я хочу объяснить.
— Вы не обязаны.
— Обязан. Ты моя невестка, ты живёшь в этом доме, и ты имеешь право знать.
Она молчала. Ветер качнул яблоню у забора. Яблоки давно облетели, но одно, последнее, маленькое и сморщенное, ещё висело на верхней ветке.
— Виталий не устроен. Ты это знаешь. Ему тридцать два, а у него ни квартиры, ни работы нормальной. Лариска его тянет, но она не вечная. Если я умру, а дом останется Косте, Виталик будет по съёмным углам до старости. А Костя… Костя крепкий. Вы оба крепкие. Вы не пропадёте.
Зинаида сглотнула. В горле было сухо, как будто она не пила целый день.
— Геннадий Петрович, вы понимаете, что мы тут девять лет живём? Что мы вложили в этот дом всё, что могли?
— Понимаю. Поэтому обременение. Вы останетесь. Никто вас не выгонит. Ни Виталик, ни Лариска, никто.
— А если Виталик продаст?
— С обременением не продашь. Пока вы живы, дом ваш. По факту, не по бумагам, но ваш.
Яблоко на ветке качнулось. Она подумала: оно упадёт до первых заморозков. Или не упадёт. Повиснет, высохнет, превратится в сморщенную тёмную точку на голой ветке.
— А почему вы не сказали Косте?
— Я сказал.
— Вы ему сказали, что дом уходит Виталику. Но не сказали про обременение.
— Не успел. Он хлопнул дверью.
Зинаида закрыла глаза. Представила: Костя стоит у отца в прихожей, слышит первые два предложения и уходит. Не дослушав. Как всегда.
— Геннадий Петрович.
— Да?
— Вы могли бы просто поговорить с нами обоими. До того, как пойти к нотариусу. Не после.
Молчание. Долгое. Она слышала, как где-то далеко лает собака и как шуршит ветер в облетевших кустах.
— Мог. Но я старый дурак, Зина. Мне проще сделать и потом объяснять, чем спрашивать и слушать, как Костя кричит.
— Он бы не кричал.
— Кричал бы. Ты его знаешь.
И она знала. Костя кричал, когда чувствовал несправедливость. Не от злости, от бессилия. Голос поднимался, лицо краснело, и через пять минут он замолкал и уходил в гараж. Там стоял «Урал», и Костя перебирал его руками, как чётки, пока не успокаивался.
— Приезжайте в субботу, — сказала Зинаида. — К обеду. Я приготовлю.
— Костя будет?
— Будет.
— Он не хочет меня видеть.
— Я поговорю с ним.
Она повесила трубку и осталась на крыльце. Доска скрипела, когда она переносила вес с ноги на ногу. Из дома доносился голос Полинки: «Мам, иди, тут козлёнок считает!» Дочка пересматривала мультик по второму разу.
Зинаида вошла в дом.
Разговор с Костей случился ночью. Полинка уснула, дом затих, и они лежали в темноте. Костя на спине, она на боку, лицом к его плечу.
— Кость.
— М.
— Твой отец вписал обременение. Мы остаёмся здесь.
— Знаю. Ты уже говорила.
— Я не про это. Я про другое. Он позвонил мне сегодня.
Костя повернул голову. В темноте она видела только контур его лица и блеск глаз.
— Тебе?
— Мне. Он хотел объяснить.
— И что объяснил?
— Что боялся твоей реакции. И что Виталик пропадёт без жилья.
Он молчал. За окном гудел ветер, и ставень на чердаке постукивал. Костя каждую осень собирался его закрепить и каждую осень забывал.
— Зин, я понимаю. Умом понимаю. Виталик правда раздолбай. Он всю жизнь такой. Но я… Я не могу простить, что отец решил за моей спиной.
— Он приедет в субботу.
— Я его не звал.
— Я позвала.
Костя сел в кровати. Одеяло сползло, и она увидела его голую спину: широкую, с родинкой под правой лопаткой.
— Ты позвала моего отца без моего ведома?
— Да.
— Зин.
— Кость, он шестьдесят семь лет. У него хрипы, когда он дышит. Он курит с двадцати пяти. Ты с ним не разговариваешь четвёртый день. Сколько ещё не будешь? Год? Пять? У тебя нет этих пяти лет.
Он лёг обратно. Потолок в спальне был белый, она белила его в марте. В одном месте, у люстры, осталось пятно. Она каждый вечер видела это пятно и каждый раз думала: надо подкрасить. И не подкрашивала.
— Я не готов, — сказал он.
— Ты никогда не будешь готов.
— Может быть.
— Но он приедет. И ты выйдешь из гаража и сядешь за стол.
— С чего ты взяла, что я буду в гараже?
Она улыбнулась в темноте. Он не видел.
— Потому что ты всегда в гараже, когда не хочешь чувствовать.
Он не ответил. Через минуту его дыхание стало ровным. Уснул. Или притворился. Зинаида лежала и слушала ставень. Стук, пауза, стук. Как пульс дома.
В субботу она встала в семь. Поставила тесто на пироги, почистила картошку, нарезала салат. К одиннадцати дом пах как надо: сдобой, укропом и чем-то мясным из духовки.
Костя вышел из спальни в десять. Молча выпил кофе, оделся и вышел во двор. Зинаида видела из окна, как он открывает гараж. Мотоцикл стоял внутри, накрытый брезентом. Костя снял брезент, сел рядом на перевёрнутый ящик и закурил. Он курил редко, только когда нервничал.
В двенадцать у калитки остановилось такси. Геннадий Петрович вылез с пакетом в руках. Зинаида видела из кухни: он стоял у калитки и смотрел на дом. Долго. Как будто фотографировал глазами.
Она вышла на крыльцо.
— Заходите, Геннадий Петрович.
Он вошёл во двор. Куртка была та же, что в день у нотариуса. Но папки не было. Вместо неё он нёс пакет, из которого торчала бутылка вина и пачка сока для Полинки.
— Костя где?
— В гараже.
Он кивнул и пошёл к гаражу. Зинаида не стала следить. Вернулась на кухню, достала пироги, переставила тарелки. Полинка крутилась рядом, пытаясь стащить кусок пирога с протвиня.
— Горячий ещё, подожди.
— А дедушка приехал?
— Приехал.
— А почему он к нам редко ходит?
Зинаида присела на корточки и посмотрела дочке в глаза. Карие, как у деда. Как у отца.
— Потому что взрослые иногда забывают, что нужно приходить. И им нужно напоминать.
— А ты напомнила?
— Напомнила.
Полинка кивнула, как будто это объяснение её полностью устроило, и убежала в комнату.
Через двадцать минут из гаража вышли оба. Костя шёл впереди, свёкор чуть позади. Они не разговаривали. Но Костя держал дверь, пропуская отца.
Этого было достаточно.
Они сели за стол. Зинаида разлила суп. Полинка залезла деду на колени и стала рассказывать про козлёнка, который считал до десяти.
— А он считал и считал, и все говорили «не считай меня», а он всё равно считал, понимаешь, деда?
— Понимаю, — сказал Геннадий Петрович и погладил её по голове.
Костя смотрел в тарелку. Суп остывал. Ложка лежала рядом, он даже не взял её.
— Пап, — сказал он, не поднимая глаз.
— Да.
— Мне надо было дослушать. Тогда.
— Мне надо было начать раньше.
Тишина. Полинка замерла на дедовых коленях, чувствуя что-то, чего не могла назвать. Потом сказала:
— Деда, а ты любишь пироги?
— Люблю.
— Мама испекла. С капустой и с яблоками. С яблоками вкуснее, но с капустой тоже ничего.
После обеда Геннадий Петрович вышел на крыльцо покурить. Зинаида вышла за ним. Они стояли рядом, и доска под ногами скрипела, как всегда.
— Зина.
— Да?
— Спасибо, что позвала.
— Это ваш дом. Вы не гость.
Он затянулся. Дым уходил вверх, в серое небо.
— Уже не мой.
— Вы знаете, что я имею в виду.
Он посмотрел на забор, который они с Костей красили в августе. На облупившуюся краску у калитки. На смородину без листьев.
— Знаю, — сказал он. — Знаю.
Яблоко на верхней ветке всё ещё висело. Маленькое, сморщенное. Но держалось.
Зинаида зашла в дом. На кухне Костя мыл посуду. Впервые за неделю. Вода шумела, и ложки звякали о раковину.
Полинка сидела за столом и рисовала. Дом с красной крышей. Дерево. Кошка. И три человечка у забора. Один маленький, два больших. А рядом с ними, чуть в стороне, ещё один. В клетчатой рубашке.
— Это деда, — сказала Полинка, не отрываясь от рисунка.
Зинаида положила руку на спинку стула. Дерево было тёплое. Она провела по нему пальцами и оставила руку.
Вода шумела. Костя мыл тарелку за тарелкой. За окном свёкор докуривал на крыльце, и дым поднимался над забором тонкой белой нитью.
Доска скрипнула.
Либо ты терпишь мою мать, либо уходи! — поставил ультиматум муж. Я выбрала второе. Жаль, что ты не ожидал