Галина Петровна считала, что квартира сына принадлежит ей по праву. Она приходила каждое воскресенье, садилась на кухне и говорила об этом. Пока невестка не достала из шкафа папку с документами.
Галина Петровна пришла в воскресенье, как обычно. Без звонка.
Она всегда приходила без звонка. Говорила, что матери не нужно разрешение, чтобы навестить сына. И Лена больше не спорила, потому что спорить с Галиной Петровной было всё равно что спорить с дождём. Бесполезно и мокро.
На ней было бежевое пальто с большими пуговицами, то самое, которое она купила в Анапе четыре года назад и с тех пор надевала при любой погоде. Под пальто угадывалась знакомая блузка с воротником-стойкой. Туфли на низком каблуке, начищенные до блеска.
— Лена, чайник поставь.
Не «здравствуй». Не «как дела». Чайник поставь.
Лена поставила. Она стояла у плиты, смотрела, как вода начинает мелко подрагивать на дне, и считала про себя. Не секунды. Минуты до того момента, когда свекровь заговорит о квартире.
Три. Ровно три минуты. Пока закипал чайник.
— Я вчера с Тамарой разговаривала, начала Галина Петровна, усаживаясь на свой стул. Она всегда садилась на один и тот же стул, ближний к окну, и Лена давно перестала ставить туда свою кружку. У Тамары дочь квартиру оформила на мать. Двушку. В Бирюлёво, но всё-таки.
Лена достала из шкафчика две чашки. Белую для себя. Синюю с золотым ободком для Галины Петровны, потому что из другой та не пила принципиально.
— Тамара счастлива, продолжала свекровь. Говорит, наконец спит спокойно. Знает, что если что, крыша над головой есть.
Лена разлила кипяток. Пакетик чая качнулся, выпустил рыжую струйку.
— Галина Петровна, у вас есть крыша над головой. Вы живёте в двухкомнатной квартире на Кастанаевской.
— Это Мишина квартира.
— Это ваша квартира. Миша прописан здесь.
— Вот именно. Прописан здесь, а живёт тут. А я одна. В чужих стенах.
Лена села напротив. Чай обжигал пальцы через тонкий фарфор, и она переставила чашку чуть дальше от себя. Этот разговор случался примерно раз в две недели, с небольшими вариациями. Иногда Галина Петровна начинала с Тамары. Иногда с подруги Валентины, у которой зять купил матери студию. Иногда просто с тяжёлого вздоха и фразы «вот помру, и квартира чужим людям достанется».
Миша в такие моменты обычно уходил в комнату. Говорил, что не может это слушать. Что мать невозможна. Что он с ней поговорит.
Он не говорил. Никогда.
Миша вернулся около шести. Куртку бросил на крючок, ботинки не развязал, просто стянул у порога. Пахло холодным воздухом и чем-то сладковатым, вроде ванили. Наверное, заходил в пекарню у метро.
— Мать была? спросил он из коридора.
— Была.
— Про квартиру?
— Угадай.
Он появился на кухне. Высокий, сутулый, с залысинами, которые он прикрывал, зачёсывая волосы набок. Тридцать семь лет, а привычки шестидесятилетнего. Сел, потянулся к хлебнице.
— Я устал от этого, Лен.
— Я тоже.
— Ну и что делать?
— А ты как думаешь?
Он молчал. Жевал хлеб, смотрел в стол. Лена знала этот взгляд. Так он смотрел, когда не хотел принимать решение. Когда хотел, чтобы проблема рассосалась сама. Или чтобы кто-то решил за него.
Когда они познакомились, ей было двадцать шесть, ему тридцать. Он казался взрослым. Спокойным. Надёжным. А потом она поняла, что спокойствие и надёжность были не качествами характера, а способом ничего не делать и не отвечать за последствия.
— Миш, она хочет, чтобы мы оформили на неё эту квартиру.
— Я знаю.
— Ты понимаешь, что это значит?
— Лен, ну она не всерьёз.
— Она очень всерьёз. Она приносила бланки в прошлый раз. Помнишь?
Он помнил. Она видела по тому, как он перестал жевать. Бланки, распечатанные на принтере, договор дарения. Галина Петровна положила их на стол между чашками, аккуратно, как меню в ресторане, и сказала: «Тут всё просто, только подписи поставить».
Лена тогда молча убрала бланки в ящик. Не порвала. Не выбросила. Убрала.
И Миша промолчал.
История с квартирой тянулась почти два года. Нет, она тянулась дольше. Она началась в тот день, когда Лена и Миша переехали.
Эту двушку на Профсоюзной Лена купила сама. На свои деньги. Не на Мишины, не на семейные, не на ипотечные, а на свои. Она работала бухгалтером в строительной компании с двадцати двух лет. Копила. Подрабатывала. Вела чужую бухгалтерию по вечерам, когда глаза уже слипались и цифры плыли. К тридцати набрала сумму, которой хватило на маленькую двушку в панельке на окраине.
Миша тогда сказал: «Молодец, Лен». И переехал к ней через месяц.
Галина Петровна тогда сказала другое. Она сказала: «Квартира на тебя оформлена? А Миша? А если что случится?»
«Если что» в её словаре означало многое. Если Лена уйдёт. Если Лена найдёт другого. Если Лена выгонит Мишу. Во всех сценариях Лена была угрозой, а Миша жертвой.
О том, что Миша за двенадцать лет совместной жизни не вложил в квартиру ни рубля, Галина Петровна не вспоминала. Это было несущественно. Сын есть сын. А невестка, ну, невестка это временное явление.
Лена не обижалась. Привыкла. Обижаться на Галину Петровну было так же бессмысленно, как на погоду. Она просто была такая. Как дождь. Как ветер в ноябре. Как платёжка за коммуналку: неприятно, но регулярно.
В среду позвонила мать. Лена стояла в очереди на кассу, прижимала телефон плечом к уху и перекладывала продукты на ленту.
— Лена, ты меня слышишь?
— Слышу, мам.
— Папа вчера с Петровичем разговаривал. Петрович адвокат, ты знаешь. Так вот, он говорит, что если квартира оформлена на тебя и куплена до брака, никто не может заставить тебя её подарить. Никто. Ни свекровь, ни муж, ни президент.
— Мам, я знаю.
— Ты знаешь, а делаешь что? Киваешь ей и молчишь. Лена, я тебя не для того растила, чтобы ты свою квартиру чужой женщине отдавала.
— Она не чужая. Она мать Миши.
— Она чужая, Лена. По документам чужая. По закону чужая. И ведёт себя как чужая.
Мать говорила громко. Кассирша покосилась. Лена убавила звук и переложила пакет молока.
— Мам, я разберусь.
— Ты четвёртый год разбираешься.
Это было правдой. Четвёртый год. Нет, если считать с того первого разговора «а если что случится», уже седьмой.
Лена расплатилась, собрала пакеты и вышла на улицу. Март. Воздух пах талой водой и выхлопными газами. Под ногами хрустела ледяная каша. Она шла к дому и думала: почему мне тридцать четыре года, а я до сих пор оправдываюсь перед всеми. Перед свекровью за то, что квартира моя. Перед матерью за то, что не могу отрезать. Перед Мишей за то, что вообще поднимаю эту тему.
Пакет с молоком стукнулся о колено. Ручка пакета врезалась в пальцы. Она перехватила и пошла быстрее.
В пятницу Галина Петровна пришла не одна. С ней была женщина, которую Лена видела пару раз: соседка по лестничной клетке, Зоя Ивановна. Невысокая, полная, в очках с толстой оправой. Говорила мало, но когда говорила, каждое слово весило.
— Зоя Ивановна юрист, сообщила Галина Петровна, снимая пальто. На пенсии, но консультирует. Я её попросила разъяснить нам ситуацию.
Лена стояла в коридоре с полотенцем в руках. Она только вышла из ванной, волосы мокрые, на ногах тапочки с вышитыми вишнями.
— Какую ситуацию, Галина Петровна?
— С квартирой. Зоя Ивановна объяснит, как правильно оформить дарственную.
Лена посмотрела на Зою Ивановну. Та смотрела в пол, как человек, которого привели не туда.
— Проходите на кухню, сказала Лена.
Они сели. Галина Петровна заняла свой стул у окна. Зоя Ивановна устроилась на угловом, положив на колени маленькую сумочку.
— Зоя Ивановна, начала Лена ровным голосом. Вы знаете, что квартира, в которой мы сейчас находимся, куплена мной до брака? На мои личные средства?
Зоя Ивановна кивнула.
— Тогда вы знаете, что дарственная оформляется добровольно. И что никто не может обязать собственника подарить свою недвижимость.
— Знаю, тихо сказала Зоя Ивановна.
— Зоя! Ты же обещала! Галина Петровна повернулась к соседке.
— Галя, я обещала прийти и посмотреть ситуацию. Я посмотрела. Невестка права.
Тишина была такой плотной, что Лена слышала, как тикают часы в комнате. Галина Петровна сидела прямо, двумя руками обхватив край стола.
— То есть ты тоже на её стороне.
— Тут нет сторон, Галя. Есть закон.
Галина Петровна встала. Стул скрипнул по полу. Она достала из сумки платок, промокнула глаза, хотя глаза были сухие. Этот жест Лена знала: он означал «я жертва, вы все против меня».
— Значит, мой сын женился на женщине, которая выкинет его мать на улицу.
— Никто вас не выкидывает, Галина Петровна. У вас есть квартира.
— Мишина квартира!
— Ваша. Приватизированная на ваше имя в девяносто третьем году.
Галина Петровна ушла, забрав Зою Ивановну. Дверь закрылась мягко, без хлопка. Это тоже был приём: не хлопнуть, а прикрыть аккуратно, чтобы потом сказать «я ведь даже дверью не хлопала, я культурный человек».
Лена села на пол в коридоре. Прямо на пол, привалившись спиной к стене. Тапочка с вишней соскользнула с ноги. Она сидела так минут пять, может десять, и слушала, как за стеной у соседей работает телевизор.
Миша пришёл поздно. От него пахло пивом, но не сильно, одна бутылка, может полторы. Он был у друга, смотрели футбол.
— Мать приходила с какой-то юристкой, сказала Лена из кухни.
Он замер в коридоре. Она слышала, как он застыл: ботинок стукнулся о пол, второй нет.
— С юристкой?
— С соседкой. Зоя Ивановна. Пришла «объяснить, как оформить дарственную».
Миша появился на кухне. Лицо красное, то ли от холода, то ли от пива.
— И что?
— Зоя Ивановна объяснила твоей матери, что заставить меня никто не может.
— Ну вот. Вопрос закрыт.
— Миш, вопрос не закрыт.
— Лен, ну что ты хочешь? Чтобы я с ней поругался?
— Я хочу, чтобы ты сказал ей, что это моя квартира. Не «Лен, ну ты же понимаешь, мать она такая». А чтобы ты сел и сказал: мама, это Ленина квартира, она её заработала, мы не будем ничего дарить, тема закрыта.
Он сел за стол. Потёр лицо обеими руками. Его пальцы были короткие, с широкими ногтями. На безымянном пальце обручальное кольцо, чуть впившееся в кожу, потому что он поправился за последний год.
— Лен, ну ты же знаешь, что я на твоей стороне.
— Я знаю, что ты говоришь это мне на кухне. А ей ты ничего не говоришь.
Он молчал. Она встала, подошла к раковине и начала мыть посуду, хотя посуда была чистая. Просто руки требовали действия.
Следующее воскресенье. Галина Петровна пришла снова. На этот раз с папкой.
Синяя пластиковая папка с кнопкой. Лена увидела её из коридора и почувствовала, как челюсть сжалась. Зубы нашли друг друга, и пришлось сознательно расслабить лицо.
— Я принесла документы, сказала Галина Петровна, садясь на свой стул. Я поговорила с другим юристом. Настоящим. Не пенсионеркой с пятого этажа.
— Галина Петровна.
— Дай мне договорить. Вот договор дарения. Вот бланки. Юрист сказал, что если оформить на меня, потом можно будет Мише по наследству оставить. И тебе тоже, если хочешь. Всё законно.
Она раскрыла папку и положила бумаги на стол. Аккуратно. Веером. Как карты. Три листа, отпечатанные на принтере. На одном сверху от руки было написано «Лене подписать здесь» со стрелочкой.
Лена смотрела на стрелочку. На буквы, выведенные синей ручкой. Почерк Галины Петровны: круглый, аккуратный, учительский. Она тридцать лет преподавала математику в школе и привыкла всё расчерчивать и подписывать.
— Миша! крикнула Галина Петровна в сторону комнаты. Миша, иди сюда!
Он не вышел. Лена слышала, как за стеной зашуршало. Потом скрипнула кровать. Он лежал и делал вид, что спит. В два часа дня.
Лена встала из-за стола.
— Подождите, Галина Петровна. Минуту.
Она пошла в спальню. Открыла шкаф. На верхней полке, за коробкой с зимней обувью, стояла картонная папка. Не синяя. Коричневая. Потёртая по углам. Лена достала её, почувствовав знакомую тяжесть. Бумага весит мало, но эта папка весила как кирпич.
Миша лежал лицом к стене.
— Вставай, сказала Лена.
— Лен, разберитесь сами.
— Вставай, Миша. Сейчас.
Что-то в её голосе заставило его повернуться. Он увидел папку и сел.
— Что это?
— Пойдём на кухню.
Они сели втроём. Галина Петровна со своей синей папкой. Лена с коричневой. Миша между ними, в мятой футболке, со следом от подушки на щеке.
Лена открыла свою папку. Внутри были документы. Много документов. Она собирала их не специально. Просто складывала. Год за годом.
— Вот, начала она. Договор купли-продажи квартиры. Дата: 14 марта 2019 года. Покупатель: Елена Сергеевна Вострякова. Это я. До замужества. Продавец: Анатолий Григорьевич Пименов. Сумма: четыре миллиона двести тысяч рублей.
Галина Петровна поджала губы.
— Вот выписка из банка. Перевод средств с моего счёта. Четыре миллиона двести. Дата совпадает.
Лена перевернула лист.
— Вот справка о моей зарплате за 2014, 2015, 2016, 2017, 2018 годы. Средняя зарплата: сорок семь тысяч. Плюс подработки. Вот договоры на ведение бухгалтерии. Семь договоров за пять лет. Вот выписки по всем счетам.
Она выкладывала бумаги на стол, одну за другой, поверх бланков Галины Петровны. Синяя папка скрылась под слоями.
— Вот копия свидетельства о браке. Дата: 8 июня 2020 года. Квартира куплена за год и два месяца до брака. Вот выписка из ЕГРН. Единственный собственник: я.
Миша сидел тихо. Он смотрел на бумаги, как человек, который видит что-то знакомое и всё равно не может это узнать.
— Вот квитанции об оплате коммунальных услуг за все годы, продолжала Лена. Плательщик: я. Вот чеки за ремонт. Обои, ламинат, плитка в ванной, сантехника. Общая сумма: триста сорок тысяч. Плательщик: я.
Она посмотрела на Мишу. Он не отвёл глаза, но и не сказал ничего.
— Вот выписка с Мишиного счёта. Нет, не волнуйся, Миш, я не рылась в твоих данных. Это за тот период, когда мы оформляли совместный кредит на машину. Банк запросил выписки у обоих. Ты сам мне дал. Помнишь?
Он помнил. Она видела это по тому, как он слегка отодвинулся от стола.
— За 2020 год. За 2021. За 2022. Ни одного перевода мне. Ни одного платежа по коммуналке. Ни одного чека за стройматериалы. Ноль рублей.
Тишина. Часы тикали. За окном проехала машина с громкой музыкой, басы прошли сквозь стекло и затихли.
Галина Петровна смотрела на стол. На бумаги. На свои бланки, которых уже не было видно под документами Лены.
— Это… Это не имеет значения, сказала она. Миша работает. Он содержит семью.
— Миша оплачивает продукты. Иногда. Бензин для своей машины. Интернет. Это не «содержит семью», Галина Петровна. Это его личные расходы.
— Ты считаешь деньги моего сына?
— Я бухгалтер. Я всё считаю.
Лена сказала это спокойно. Без нажима. Просто факт. Как температура воздуха. Как курс доллара.
Галина Петровна молчала. Это было непривычно. Обычно пауза длилась секунд пять, максимум десять, а потом она находила новый аргумент, новую историю про Тамару или Валентину, новый способ объяснить, почему всё должно принадлежать ей.
Но сейчас она молчала. Смотрела на бумаги. На выписки. На чеки.
Миша кашлянул.
— Мам, ну вот видишь…
— Что я вижу? Она подняла голову. Глаза были красные. По-настоящему красные, не как тогда, с платком. Я вижу, что моего сына женщина считает нахлебником. Вот что я вижу.
— Я не считаю его нахлебником, ответила Лена. Я считаю, что вы не можете требовать подарить вам квартиру, которую вы не покупали. В которую не вложили ничего. За которую не заплатили ни копейки. Это не жадность, Галина Петровна. Это здравый смысл.
— Здравый смысл, повторила свекровь. Хорошее слово. Бухгалтерское.
Она собрала свою синюю папку. Бланки, которые удалось вытащить из-под документов Лены, были помяты. Один порвался по краю.
— Миша, пойдём.
— Куда?
— Домой.
— Мам, я дома.
Галина Петровна посмотрела на сына. Долго. Потом на Лену. Потом снова на сына. И вышла. На этот раз дверь хлопнула.
После её ухода они сидели на кухне молча. Минуту. Две. Пять.
Миша крутил обручальное кольцо на пальце. Вперёд-назад. Вперёд-назад. Металл поскрипывал по коже.
— Ты правда всё это хранила? спросил он.
— Да.
— Зачем?
— Потому что знала, что этот день наступит.
Он поднял глаза. В них было что-то новое. Не обида. Не злость. Что-то вроде удивления человека, который семь лет жил рядом и только сейчас увидел, с кем.
— Лен, ты правда считаешь, что я ничего не вкладывал?
— Миш, я не считаю. У меня есть цифры.
Он встал. Прошёлся по кухне. Четыре шага до стены, поворот, четыре шага обратно. Кухня была маленькая.
— Я работаю, сказал он.
— Я знаю.
— Я не бездельник.
— Я не говорила, что ты бездельник.
— Но ты так думаешь.
— Я думаю, что за семь лет ты ни разу не сказал матери, что эта квартира моя. Ни разу не заплатил за коммуналку. Ни разу не предложил: давай я хотя бы за ремонт отдам. И сейчас ты злишься не на себя. На меня.
Он остановился у окна. За стеклом темнело. Фонари ещё не зажглись, и двор выглядел серым, как старая фотография.
— Я не злюсь, сказал он.
— А что тогда?
— Не знаю.
Он стоял спиной к ней. Плечи чуть опущены, руки в карманах. Она смотрела на его затылок, на залысину, на воротник футболки, который растянулся и сполз набок.
Семь лет она смотрела на этот затылок. Семь лет он был тёплым и родным. Сейчас он был просто затылком.
На следующий день Лена не пошла на работу. Позвонила, сказала, что температура. Температуры не было. Было другое: тяжесть в груди, которая не проходила с вечера. Как будто кто-то положил на рёбра стопку книг.
Она сидела на кухне и пила чай. Тот самый, из белой кружки. Синяя с золотым ободком стояла в шкафу.
Телефон звонил дважды. Первый раз мать: «Ну что, сказала ей?» Лена ответила «да» и повесила трубку. Второй раз незнакомый номер. Не взяла.
Миша ушёл рано, раньше обычного. Не позавтракал. Не попрощался. Просто щёлкнул замком.
Лена открыла коричневую папку, которая так и лежала на столе с вечера. Перебрала бумаги. Выписки. Чеки. Договоры. Семь лет жизни, уместившиеся в картон.
На дне папки лежал ещё один документ. Старый. Она положила его туда давно, три года назад, когда впервые подумала о том, что брак, возможно, не навсегда. Это было соглашение о разделе имущества. Пустое. Незаполненное. Просто бланк.
Она вытащила его. Разгладила ладонью.
И убрала обратно.
Прошла неделя. Галина Петровна не звонила и не приходила. Это было странно. Тишина от неё пугала больше, чем разговоры.
Миша вёл себя как обычно. Приходил, ужинал, смотрел телефон, ложился. Про документы не вспоминал. Про мать тоже. Как будто пятницы не было.
В четверг вечером Лена мыла пол в коридоре. Тряпка была старая, серая, с вылезшими нитками. Она возила ей по линолеуму и думала о том, что тряпку пора менять, уже полгода как пора, но каждый раз она про это забывала.
Звонок. Городской телефон, которым они почти не пользовались. Лена вытерла руки о джинсы и сняла трубку.
— Лена, это Галина Петровна.
Голос был другой. Не командный. Не учительский. Тихий.
— Слушаю.
— Можно я приду в субботу? Поговорить.
— Поговорить о чём?
— Не о квартире.
Пауза.
— Приходите.
В субботу Галина Петровна пришла без папки. Без бланков. Без Зои Ивановны.
Пальто то же. Блузка та же. Но что-то неуловимо изменилось. Может быть, осанка. Она не держала спину так прямо, как обычно. И села не на свой стул у окна, а на ближний, у двери.
Лена поставила чайник. Достала синюю кружку с золотым ободком.
— Я на этой неделе ходила к Тамаре, начала Галина Петровна. Той самой, у которой дочь квартиру оформила.
— И?
— Тамара несчастна, Лена. Дочь оформила на неё двушку, а потом перестала звонить. Говорит, мама, ты теперь обеспечена, чего тебе ещё. Тамара сидит одна в этой двушке и плачет по вечерам.
Лена молчала.
— Я рассказала ей про нас. Про бланки. Про пятницу. Тамара сказала: «Галя, ты дура. У тебя невестка каждое воскресенье чай наливает, в синюю кружку, между прочим, а ты ей дарственную суёшь».
Галина Петровна замолчала. Помешала чай ложкой. Ложка стукнула о стенку кружки, звук был тонкий, почти музыкальный.
— Я не буду просить прощения, сказала она. Не умею. Не привыкла. Но я больше не буду приносить бланки.
Лена кивнула.
— И я… Я не знала, что ты сама всё заработала. Миша никогда не говорил. Я думала, вы вместе купили. Или твои родители помогли.
— Мои родители живут в однокомнатной квартире в Серпухове, Галина Петровна. Им нечем было помочь.
Свекровь подняла глаза. В них было что-то, что Лена видела впервые за все эти годы. Не жалость к себе. Не обида. Что-то похожее на стыд, но не совсем стыд. Скорее как осознание, которое приходит медленно, как рассвет зимой: долго-долго серо, а потом вдруг видно.
— Ты сильная, Лена.
— Я не сильная. Я уставшая.
— Это одно и то же.
— Нет. Это совсем разное.
Галина Петровна ушла через час. Не задержалась. Не стала ждать Мишу. На пороге обернулась.
— Кружку помой. Я помадой испачкала.
Это была шутка. Или не шутка. С Галиной Петровной никогда не разберёшь.
Лена закрыла дверь и прижалась к ней лбом. Дерево было прохладным. Она стояла так, пока не услышала шаги на лестнице. Миша.
Он вошёл, увидел две кружки на столе и остановился.
— Мать была?
— Была.
— Про квартиру?
— Нет.
Он посмотрел на неё. Она стояла в коридоре, прислонившись к стене, мокрые руки от тряпки, которую так и не выжала.
— Нет? Правда?
— Правда.
Он прошёл на кухню, сел на стул у окна. На тот самый. Стул Галины Петровны. Первый раз за семь лет.
— Лен, я хочу тебе кое-что сказать.
Она вошла. Встала у плиты.
— Я позвонил матери в среду. Сказал ей, что квартира твоя. Что ты заработала. Что я не вложил ни копейки. Что мне стыдно.
— Ты… позвонил?
— Да.
— Сам?
— Сам.
Лена смотрела на него. На мятую футболку. На обручальное кольцо. На след от подушки, которого сейчас не было, потому что он не лежал на кровати, он звонил матери.
— Почему ты не сказал мне?
— Я хотел, чтобы ты увидела результат, а не обещание.
Она подошла к столу. Взяла его кружку, свою, чайник. Налила. Молча. Поставила перед ним. Он обхватил её двумя руками.
За окном зажглись фонари. Двор стал жёлтым и тёплым, как фотография из девяностых.
Коричневая папка лежала на верхней полке шкафа, за коробкой с зимней обувью. Лена знала, что она там. И знала, что бланк соглашения о разделе имущества всё ещё лежит на дне.
Она не стала его доставать.
Но и выбрасывать не стала.
В следующее воскресенье Галина Петровна пришла в десять утра. Со звонком. С пирогом с капустой. На пороге протянула Лене пакет.
— Что это?
— Тряпка для пола. Хорошая, микрофибра. У тебя старая совсем никуда.
Лена взяла пакет. Внутри действительно была тряпка. Зелёная. Мягкая. С биркой.
Она стояла в коридоре с тряпкой для пола в руках и не знала, смеяться ей или плакать. Выбрала третье: просто пошла ставить чайник.
Синюю кружку с золотым ободком она поставила на стол первой.
6 советских вездеходов, которые могли проехать там, где дороги не существовало