– Ну, Нинка, – тяжело выдохнула она, опираясь рукой о край каталки. – Богатырь. Крупный какой.
Я тогда дышать боялась. Смотрела на красное сморщенное личико, на крошечный пульсирующий родничок, и была уверена, что теперь-то в моей квартире всегда будет шумно. Если бы мне, молодой дурочке, вцепившейся побелевшими пальцами в жесткую больничную пеленку, показали, чем это закончится…
Как мой «богатырь» с размаху бьет кулаком по дубовому столу, и тяжелая хрустальная салатница с «Оливье» летит прямо на мою праздничную шелковую блузку. Наверное, я бы просто не поверила.
Но люди не меняются вдруг. Это как трещина в потолке, сначала тонкая нитка, потом ветвится, а однажды ты просыпаешься, а штукатурка уже лежит на полу.
Толя, муж мой, ушел рано, мотор барахлил, не дотянул. Я осталась одна в нашей просторной «трешке» на Ленинском проспекте. По вечерам в квартире скрипели половицы, не с кем было перекинуться словом.
Димка к тому времени успел не раз жениться, каждый раз со скандалом и разделом имущества развестись, сменить кучу работ. Я сидела в главбухах в строительной конторе, получала неплохо. Когда он приходил просить, он всегда смотрел чуть мимо меня. На корешки книг в шкафу, на складку шторы, на свои ботинки.
Сначала я гасила его кредиты. Потом давала наличные на какие-то стартапы по доставке фермерского сыра, от которых через считаные недели оставалась только пустая картонная коробка на балконе и пачка неоплаченных счетов.
Я доставала заначку из шкатулки на антресолях, отсчитывала купюры. Убеждала себя: сейчас время такое. Сложное. Мальчик просто ищет себя. А на деле я до одури боялась, что если перестану давать, звук открывающегося замка исчезнет навсегда. И я останусь одна в пустой квартире.
Впервые я по-настоящему споткнулась об это в ноябре. На улице моросило, мелкий такой, въедливый дождь, от которого набухают рамы.
Димка заскочил за деньгами на ремонт бампера. Я сварила щи из свежей капусты. Достала из холодильника горчицу, нарезала бородинский хлеб толстыми ломтями, как он любил в детстве. Он сидел за кухонным столом в куртке. Даже молнию не расстегнул. Смотрел в экран телефона, быстро водя по нему большим пальцем.
Конверт с деньгами он смахнул со стола в карман не глядя, будто это была использованная салфетка.
– Дим, – я пододвинула к нему тарелку, над которой поднимался густой пар. – Может, с ночевкой на выходные? Я бы ватрушек напекла. С творогом.
– Не, мам. Дела, – он вскочил, стул скрипнул ножками по плитке.
Я вышла за ним в прихожую. На тумбочке под зеркалом лежал крафтовый пакет. Внутри – плотный, колючий шерстяной шарф, темно-синий. Я несколько вечеров после работы ходила по торговому центру, щупала пряжу, выбирала, чтобы горло ему закрывало плотно. Он вечно кашлял с ноября по март.
Димка, натягивая ботинок и прыгая на одной ноге, задел пакет локтем. Тот съехал по полировке и шлепнулся за обувную полку, прямо в серую пыль, скопившуюся в углу.
Димка мельком глянул вниз, дернул плечом, щелкнул замком куртки.
У меня под ногтями вдруг стало горячо. Я смотрела на этот синий край, торчащий из-под его грязного кроссовка, и пальцы сами собой сжали бумагу. Я наклонилась. Подняла пакет, отряхнула бумагу от пыли.
– Дима. Если тебе не нужен, то оставь. Вадику отдам, племяннику.
Он уже был на лестничной площадке. Ткнул кнопку лифта.
– Угу, давай, – донеслось из-за закрывающейся тяжелой двери.
Вечером я сидела на кухне одна. Щи в тарелке давно остыли и покрылись мутной жирной пленкой. Я смотрела на эту застывшую пленку и методично, по одной, крошила на стол хлебные корки.
Через полгода его визиты стали напоминать визиты коллектора. Только вместо угроз он использовал вину. Вздыхал, теребил ключи от машины, стучал ими по столу:
– Ну понятно, ты-то в трешке сидишь, батареи жарят. А мне за аренду склада платить нечем, товар гниет…
В тот день ко мне приехала Люда, моя однокурсница из Смоленска. Мы сидели в гостиной. Пили чай из парадного сервиза с золотой каемочкой, резали «Прагу». Щелкнул замок. Димка зашел без звонка. Он так делал всегда.
Прошел в комнату прямо в уличных ботинках. С Людой не поздоровался, просто кивнул в сторону окна, стряхивая капли с рукава.
– Мам. Сотка нужна. Срочно. До завтра не внесу долю – меня кинут партнеры. Давай быстро, я на «аварийке» стою, эвакуаторщики крутятся.
Люда отставила кружку и уставилась на меня. Я суетливо, путаясь в собачках, дернула молнию на сумке. Достала зеленую карточку, я на нее откладывала на путевку в Мацесту, суставы к весне совсем изнылись.
– Пин-код старый? – он выхватил пластик так резко, что оцарапал мне палец.
– Тот же…
Хлопнула входная дверь. Люда долго смотрела на меня.
– Нин, – она покачала головой. – Ты кого вырастила? Он же об тебя ноги вытирает прямо при чужих людях. Ты для него – банкомат.
Я вцепилась пальцами в край стола. Полированное дерево было холодным.
– Люда, – сказала я спокойно, глядя на рассыпанные по скатерти крошки торта. – Это мой сын. Давай мы просто попьем чай.
Она замолчала, взяла с блюдца кусок «Праги» и стала медленно жевать. Больше мы об этом не говорили.
До утра я не сомкнула глаз. Утром, к открытию, я стояла у окошка в отделении банка. Девушка в белой рубашке щелкала мышкой. Я заблокировала зеленую карту. Оставшиеся деньги перевела на сберкнижку, без всяких пластиков и онлайн-кабинетов.
Димка звонил вечером того же дня. Орал, динамик старенького смартфона дребезжал. Какая-то сделка, какие-то потерянные миллионы, подстава… Я не стала отвечать. Просто нажала на экране красную кнопку сброса. Положила телефон на кухонный стол экраном вниз.
Мой юбилей. Ресторан «Старый город». Белые накрахмаленные скатерти, запах запеченного судака, укропа и чесночных гренок. Народу набралось – Люда приехала утренним поездом, брат двоюродный с женой, девчонки из моей бухгалтерии.
Димка опоздал. Привел с собой высокую брюнетку. На запястьях у нее звенели дутые браслеты, она постоянно поправляла прямые волосы и откровенно скучала, глядя в экран айфона.
К подаче горячего начались тосты. Димка встал, с шумом отодвинул стул. Взял бокал с минералкой.
– Вот мама сегодня празднует юбилей. Все хорошо у нее, пенсия не за горами, стабильность полная. А я… – он покрутил толстое стекло в пальцах. – Я сейчас открываю сеть сервисов. Новый формат, аналогов в городе нет. И семья должна помогать в такие моменты.
Он посмотрел прямо на меня. Улыбнулся. Заискивающей, широкой улыбкой, после которой я обычно шла за кошельком.
– Мам, я знаю, деньги с продажи бабкиного участка у тебя на вкладе лежат. На следующей неделе залог за ангар вносить. Там хватит на залог с лихвой. Сделай материнский жест в честь юбилея. А, гости?
Он обвел стол взглядом, приподняв бокал.
Брат громко закашлялся в тканевую салфетку. Кто-то из коллег опустил глаза, принявшись усердно ковырять вилкой рыбу. Брюнетка перестала листать ленту телефона и с любопытством уставилась на меня.
Я сидела прямо. Чувствовала под ладонями шершавую плотную ткань юбки.
– Нет, Дима, – сказала я негромко. – Денег я не дам.
Улыбка сползла с его лица медленно, как мокрый снег со стекла. Он со стуком поставил бокал. Сделал шаг к моему стулу, нависнув надо мной. От него пахло дорогим одеколоном и бензином.
– Ты чего? – сказал он тихо, сквозь зубы, но за столом притихли все. – На старости лет крыша поехала? Миллионы свои с собой заберешь? Из-за твоих копеек я инвесторов сейчас пошлю?!
Он сжал кулаки. Суставы побелели.
– Всю жизнь мне испортила своей опекой! А теперь хочешь, чтоб я на коленях ползал перед тобой?!
И тут он с размаху ударил кулаком по столу.
Посуда подпрыгнула с хрустальным звоном. Тяжелая салатница, полная салата, перевернулась набок. Кубики вареной картошки, зеленый горошек, густой желтоватый майонез – все это шлепнулось мне на колени, на кремовую шелковую блузку. Зазвенели упавшие вилки. Брюнетка коротко пискнула и вжалась спиной в резную спинку стула.
Я сидела и смотрела на жирное прозрачное пятно, которое на глазах расползалось по шелку на животе. Взяла со стола бумажную салфетку. Медленно, аккуратными промокательными движениями, убрала прилипшую морковку.
Я не заплакала. Не сорвалась с места, не побежала в туалет отмываться холодной водой и прятать красное лицо, как делала раньше. Я отодвинула стул. Он громко, противно скрипнул по плитке. Встала.
– А теперь послушайте, – я посмотрела поверх его головы, на побледневшую жену брата, комкающую в руках салфетку. – Раз у нас тут вечер откровений… Дима назвал меня жадной.
Я перевела взгляд на сына. У него на шее часто-часто билась синяя жилка.
– За эти годы, – я подняла руку и загнула указательный палец, – этот бизнесмен вытянул у меня столько, что хватило бы на квартиру. Я закрыла его кредиты после судов с женами. Я купила ему белый «Солярис», который он влупил в столб пьяным через считаные недели. И я же откупила его от мужика, чью «Мазду» он тогда зацепил на перекрестке. Чтобы дело не дошло до суда.
Люда тихо охнула. Моя заместительница, которая всегда приносила Димке конфеты, когда он заходил к нам в офис, замерла с вилкой в руке.
– Я оплачивала ему съемные квартиры и покупала продукты, пока он искал себя, лежа до обеда на моем диване. Я отдавала все, потому что мне было стыдно вслух признаться, что я вырастила трутня.
Я посмотрела прямо в глаза его девице. Она хлопала густыми наращенными ресницами, забыв про свой телефон.
– С сегодняшнего дня касса закрыта. Ни на аренду сервиса. Ни на бензин. Ни на макароны.. Так что, сынок… Забирай свою спутницу и иди к выходу. Пальто в гардеробе.
Он стоял и тяжело дышал. Воротник его голубой рубашки потемнел от пота. Он попытался что-то сказать, но только дернул кадыком. Потом круто развернулся на каблуках. Схватил пиджак со спинки стула, дернул девицу за локоть и быстрым, ломаным шагом пошел к стеклянным дверям ресторана.
Дверь закрылась на тугом доводчике с мягким щелчком.
Тишину в зале нарушила Люда. Она просто хлопнула в ладоши. Раз, потом еще раз. К ней присоединился мой брат. Это не были овации, никто не кричал «браво». Это был просто ритмичный, сухой звук. Как стук молотка, забивающего последний гвоздь.
Прошло время.
Я продала ту огромную трешку на Ленинском. Купила себе уютную «однушку» с широким балконом и окнами на парк, а еще студию в новостройке, которую сдаю квартирантам. На эти деньги съездила в Кисловодск, пила воду из источников, ходила на массажи.
Каждую среду я теперь веду кружок вязания в местном доме культуры, нас там собирается небольшая компания, вяжем пледы, пьем чай с чабрецом.
А Дима? Без моих вливаний «сеть автосервисов» так и осталась красивыми словами за чужим столом. Брюнетка с браслетами испарилась через месяц, когда поняла, что за ее прихоти платить нечем. Машину пришлось продать за долги кредиторам. Сейчас он сидит на телефоне в конторе по продаже запчастей для спецтехники. Снимает крошечную комнату в Люберцах, делит кухню с соседями.
Иногда он звонит. Поначалу были угрозы, кричал, что подаст в суд, что признает меня невменяемой, грозил опекой. Потом просто сопел в трубку и сбрасывал.
А месяц назад позвонил поздно вечером. На фоне гудели проезжающие фуры.
– Мам, – он шмыгнул носом, помолчал. – Скинь хоть что-нибудь. Реально макароны жру который день без ничего.
Я стояла на балконе и смотрела вниз. Там во дворе дворник в оранжевой жилетке методично сгребал жесткие осенние листья в большую кучу. Ветерок трепал край моей шали.
– Нет, Дима, – сказала я в трубку. – Учись сам.
Я нажала красную кнопку отбоя. Вернулась на кухню и пошла ставить чайник на плиту. Щелкнула искра пьезоподжига, загорелся синий венчик газа. Вода зашумела в металлическом брюхе чайника, заглушая гул города за окном. Я прислушалась к себе. В груди не кололо, не давило под ребрами. Было только спокойное, ровное дыхание.
Одни говорят, что я поступила как надо. Выбила из-под него мягкую табуретку, чтобы он, наконец-то, почувствовал пол под ногами и встал прямо. Другие поджимают губы, когда мы сталкиваемся в магазине.
Говорят, что это жестоко. Что мать должна кормить своего ребенка, даже если он с рычанием вырывает куски из ее тарелки. Что кровь не водица, и в самый трудный момент, когда от него отвернулись все, нужно было протянуть руку и простить. Но я видимо плохая мать, раз этого не понимаю.
– У Верочки двое детей. Ей квартира нужнее! Тем более ты ее в наследство получила, а не купила! – взвизгнула свекровь