Галина двадцать лет терпела. Варила борщ, гладила рубашки, молчала. А потом муж произнёс одну фразу, и что-то внутри неё щёлкнуло. Не сломалось. Именно щёлкнуло.
Галина поставила тарелку перед мужем и заметила, что край у неё чуть отколот. Маленький скол, с внутренней стороны, почти незаметный. Она провела по нему пальцем и отошла к плите.
Борщ был свекольный, густой, с говяжьей косточкой. Тот самый, который Вадим любил с двадцати трёх лет, когда они только начали жить вместе. Тогда он ещё говорил «спасибо» и целовал её в висок, прежде чем сесть за стол.
— Хлеб порежь, — сказал он, не поднимая головы от телефона.
Галина достала буханку из пакета. Нож скользнул по корке, и она порезала палец. Неглубоко, но кровь выступила сразу, яркая, на белой мякоти.
— Вадим.
— Что?
— Я порезалась.
Он посмотрел. Секунду. Потом снова опустил глаза в экран.
— Пластырь в ванной.
Она знала, где пластырь. Двадцать лет в этой квартире, она знала, где всё. Где запасные лампочки, где старые квитанции, где его паспорт, где свидетельство о рождении Кости, где договор на гараж, который Вадим купил три года назад и куда она ни разу не заходила.
Палец пульсировал. Галина обмотала его салфеткой и села напротив мужа.
Утром Костя позвонил из Новосибирска. Ему было двадцать два, он работал в логистической компании и звонил раз в неделю, по средам, ровно в восемь утра по московскому времени.
— Мам, как дела?
— Нормально. Борщ варила.
— Опять?
— Папа любит.
Пауза. Костя молчал так, как молчат взрослые дети, которые хотят что-то сказать, но не решаются.
— Мам, ты бы к нам приехала. Лена спрашивает.
Лена, его девушка. Галина видела её на фотографиях: маленькая, с короткой стрижкой и большими серьгами. Костя присылал снимки в мессенджер, и Галина каждый раз увеличивала лицо этой девушки, пытаясь понять, добрая ли она.
— Приеду. Как-нибудь.
— Ты всегда так говоришь.
Она хотела ответить, но из комнаты крикнул Вадим.
— Галь, где мой ремень коричневый?
Она прижала телефон к плечу.
— В шкафу, на верхней полке, слева.
— Нет там!
— Есть. За курткой.
Тишина. Потом шорох. Нашёл.
Костя на том конце усмехнулся.
— Ладно, мам. Целую.
Она положила трубку и минуту стояла у окна. Во дворе женщина выгуливала таксу. Такса упиралась и не хотела идти к подъезду. Женщина тянула поводок. Такса села.
Галина почему-то подумала: вот так и я.
Вечером Вадим пришёл позже обычного. От него пахло сигаретами и чем-то сладким, вроде ванильного печенья. Он бросил куртку на стул, не повесив на крючок, и прошёл в ванную.
Галина стояла у гладильной доски. Рубашка, голубая, хлопковая, с пуговицами из тёмного перламутра. Она гладила её уже третий раз за неделю, потому что Вадим надевал только эту.
Утюг шипел. Пар поднимался, и в нём на секунду отражался свет лампы, жёлтый, тёплый, обманчиво уютный.
— Галь.
Он стоял в дверях ванной, вытирая руки полотенцем.
— Я тут подумал.
— О чём?
— Мне Серёга предлагает в Калугу переехать. У него там бизнес.
Она не остановила утюг. Провела по воротнику. Потом по манжете.
— Какой бизнес?
— Автосервис. Он расширяется, ему напарник нужен.
— А квартира?
— Сдадим.
— А я?
Вадим пожал плечами. Нет, не пожал. Он сделал то движение, которое делал всегда, когда вопрос казался ему неважным: чуть приподнял правое плечо и тут же опустил, как будто стряхивал что-то.
— Ну, поедешь со мной. Или тут останешься. Разберёмся.
Она выключила утюг. Поставила его на подставку. Провод свернула аккуратно, как всегда.
— Я не хочу в Калугу.
— А куда ты хочешь?
Вопрос повис. Галина открыла рот и поняла, что не знает ответа. Не потому что не думала об этом. А потому что двадцать лет никто не спрашивал.
На следующий день она пошла в поликлинику. Не к врачу, а мимо, в кофейню через дорогу, которую открыли полгода назад. Она проходила мимо неё каждый раз, когда шла в аптеку за таблетками от давления для Вадима, но ни разу не заходила.
Внутри пахло молотым кофе и корицей. Барная стойка из светлого дерева, на ней три кактуса в глиняных горшках. За стойкой девушка лет двадцати пяти с татуировкой ласточки на запястье.
— Вам что-нибудь?
— Капучино. Большой.
Она села у окна. Кофе принесли в белой кружке, без сколов. Галина обхватила её двумя руками, хотя кружка была горячая, и пальцы покраснели.
За соседним столом сидела женщина примерно её возраста. Тёмные брови, почти сросшиеся на переносице, короткие ногти без лака, на шее тонкая золотая цепочка. Перед ней лежал ноутбук.
Женщина печатала быстро, не глядя на клавиатуру. Галина смотрела на её руки и думала: вот человек, который знает, что делает.
Кофе остыл. Она так и не выпила.
Вечером Вадим ел котлеты и смотрел футбол. Звук телевизора заполнял кухню, как вода заполняет ванну: постепенно, неотвратимо.
— Вадим.
— М?
— Я хочу работать.
Он не сразу отреагировал. Досмотрел момент, когда мяч пролетел мимо ворот, выдохнул и повернулся к ней.
— Где?
— Не знаю пока. Но хочу.
— Галь, тебе сорок два года. Ты двадцать лет дома сидела. Кому ты нужна?
Он сказал это не со зла. Вот что самое страшное. Он правда так думал. Для него это был факт, как температура за окном или курс доллара.
— Я могу научиться.
— Чему?
— Чему-нибудь.
Вадим взял пульт и прибавил звук.
— Ты всё равно ничего не сделаешь.
Пять слов. Она потом считала. Именно пять.
Галина встала из-за стола. Прошла в комнату. Открыла шкаф. На верхней полке, за зимним свитером, лежала папка с документами: диплом, трудовая книжка, старый паспорт с девичьей фамилией.
Она достала диплом. Педагогический институт, специальность «русский язык и литература». Красные чернила на подписи декана выцвели, но буквы ещё читались.
Пальцы дрожали. Она сжала их в кулак, подождала. Разжала.
Утром, пока Вадим спал, она включила его старый ноутбук. Пароль не менялся пять лет: дата рождения сына и цифра семь. Она открыла браузер и набрала: «курсы для женщин после 40».
Список был длинный. Она читала полтора часа. Глаза слезились от яркости экрана, но она не остановилась.
Бухгалтерия. Дизайн интерьеров. Копирайтинг. Флористика. Кондитерское дело.
На кондитерском она задержалась. Программа на три месяца, занятия два раза в неделю, по вечерам. Стоимость, которую она могла покрыть из денег, отложенных на зимнее пальто.
Галина закрыла ноутбук и пошла варить кашу.
Вадим вышел к завтраку в трусах и майке. Сел, зевнул, потянулся за хлебом.
— Каша подгорела, — сказал он, попробовав.
— Нет. Это карамелизация.
Он посмотрел на неё так, будто она сказала слово на иностранном языке.
— Чего?
— Ничего. Ешь.
Она записалась на курсы в тот же день. Позвонила по номеру с сайта, и ей ответила женщина с низким голосом и смехом, который слышался даже сквозь телефонную трубку.
— Кондитерское дело, вечерняя группа? Конечно, записываю. Как вас зовут?
— Галина. Галина Сергеевна.
— Возраст?
— Сорок два.
— Отлично. У нас в группе от двадцати до шестидесяти. Приходите во вторник к семи.
Вадиму она не сказала. Не потому что боялась. А потому что не хотела слышать снова эти пять слов.
Во вторник она надела чистую блузку, белую, с маленькими перламутровыми пуговицами, которую не надевала два года. Блузка пахла шкафом и лавандовым мылом, которое она кладёт между стопками белья.
— Ты куда? — спросил Вадим из зала.
— К Нине. Посидим, чай попьём.
Нина, её подруга с третьего этажа. Удобное прикрытие. Нина всё равно не выходила из дома после семи.
Курсы располагались в подвальном помещении на Ленинградском проспекте. Ступеньки вниз, тяжёлая дверь, запах ванили и масла. Длинный стол, накрытый белой скатертью, на нём формы для выпечки, миски, венчики.
Преподавательница Зоя Павловна. Шестьдесят один год, рост примерно метр пятьдесят восемь, короткие седые волосы, руки в муке до локтей. Говорила быстро и всегда через деепричастия, как будто жизнь не ждёт.
— Замешивая тесто, не давите. Чувствуя сопротивление, отпускайте. Тесто живое. Оно вам скажет, когда хватит.
В группе было девять человек. Восемь женщин и один мужчина лет тридцати с бородой и в фартуке с надписью «Шеф сказал».
Галина встала к своему месту. Перед ней лежали: мука, яйца, сливочное масло, щепотка соли. Простые вещи. Она работала с ними каждый день двадцать лет, но сейчас они выглядели иначе.
Мука была другая. Не из пакета на полке, а из большого мешка, и пахла она не кухней, а мастерской.
Она опустила руки в миску. Тесто было холодным, плотным, и ей пришлось надавить сильнее, чем ожидала. Под ногтями забилась мука. Она не стала вытирать.
Зоя Павловна подошла, посмотрела.
— Мягче. Вы не деретесь с ним. Вы договариваетесь.
Галина ослабила пальцы. И тесто поддалось.
Домой она вернулась в десять. Вадим лежал на диване, телевизор бубнил что-то про политику.
— Долго вы с Ниной.
— Заболтались.
Он не стал уточнять. Ему было всё равно, если честно. Двадцать лет её отсутствие вмещалось в одну фразу: «Долго ты».
Галина приняла душ. Стоя под водой, она смотрела на свои руки. Под ногтями всё ещё оставалась мука. Она не стала её вымывать.
В спальне было темно. Вадим уже храпел, повернувшись к стене. Она легла на свою сторону, натянула одеяло до подбородка и лежала с открытыми глазами.
Потолок в темноте казался низким. Она подумала: вот так двадцать лет. Лежишь и смотришь в потолок. И думаешь: завтра будет так же.
А потом подумала: нет. Завтра будет четверг. Второе занятие.
Через три недели она испекла свой первый торт. Не дома, а на курсах, на длинном столе с белой скатертью, под светом ламп, от которых всё казалось немного желтоватым.
Медовик. Четырнадцать коржей, крем из сметаны и сгущённого молока, каждый корж раскатан вручную. Руки болели, особенно запястья, но Галина раскатывала последний корж и чувствовала, как тесто слушается её, как оно стало тонким и ровным, и это было странное, забытое чувство: что-то получается.
Зоя Павловна попробовала. Прожевала медленно, закрыв глаза.
— Крем чуть жидковат. Но корж хорош.
Галина кивнула. Горло сжалось. Она кивнула ещё раз, чтобы скрыть это.
Она забрала кусок торта домой, в пластиковом контейнере. Поставила на кухонный стол.
Вадим вышел за водой, увидел контейнер.
— Это что?
— Торт. Я испекла.
— Где?
Пауза. Галина смотрела на его лицо. Оно было сонным, помятым, с красной полосой от подушки на правой щеке.
— На курсах.
— Каких курсах?
— Кондитерских. Я хожу три недели.
Он моргнул. Открыл контейнер. Отломил кусок пальцами, положил в рот.
— Нормально, — сказал он, жуя. — Сладковато.
И ушёл в комнату.
Галина стояла у стола и слушала, как он шаркает тапками по коридору. Потом услышала скрип дивана. Потом тишину.
Она закрыла контейнер. Руки не дрожали.
На пятой неделе Зоя Павловна отвела её в сторону после занятия.
— Галина Сергеевна, у вас руки.
— Что с руками?
— Они чувствуют тесто. Это не все умеют. Этому не учат. Либо есть, либо нет.
Зоя Павловна вытерла ладони о фартук, посмотрела на неё прямо.
— У моей знакомой кондитерская на Таганке. Ей нужен помощник. Три дня в неделю, с утра. Хотите, дам номер?
Галина почувствовала, как кровь прилила к щекам. Жар поднялся от шеи к вискам, и она прижала ладонь к щеке, чтобы остудить.
— Я… не знаю. Я двадцать лет нигде не работала.
— И что?
— Мне сорок два.
— А мне шестьдесят один. Я в пятьдесят три открыла эти курсы. До этого была бухгалтером в строительной фирме, и единственное тесто, которое я знала, было слоёное из магазина.
Зоя Павловна достала из кармана фартука мятую визитку и протянула ей.
— Подумайте. Но не долго.
Дома Галина спрятала визитку в ту же папку, где лежал диплом. Между старым паспортом и свидетельством о браке.
Три дня она не доставала её. Ходила по квартире, готовила, гладила, стирала. Привычные действия, привычные маршруты: кухня, ванная, спальня, балкон. Но что-то изменилось в траектории. Она стала останавливаться у шкафа чуть дольше, чем нужно.
На четвёртый день позвонил Костя.
— Мам, как дела?
— Хорошо.
— Правда хорошо или как обычно?
Она засмеялась. Тихо, в кулак, чтобы Вадим не услышал из комнаты.
— Правда. Я на курсы хожу.
— Какие?
— Кондитерские.
Молчание. Потом Костя сказал:
— Мам. Это круто.
Два слова. Она потом тоже считала.
— Мне предложили работу.
— Где?
— В кондитерской. Помощником. Три дня в неделю.
— И что ты?
— Не знаю.
— Мам.
— Что?
— Иди.
Она услышала, как он улыбается. По голосу слышно: верхняя губа чуть поднимается, и звук становится теплее.
— Ладно, — сказала она. — Ладно.
Она позвонила по номеру на визитке на следующее утро. Женщину звали Римма. Голос низкий, с хрипотцой, и она говорила так, будто у неё одновременно три дела.
— Зоя про вас рассказала. Приходите в понедельник. С восьми. Фартук свой, обувь сменная, ногти короткие.
— Хорошо.
— И ещё. У нас не курят, не опаздывают и не жалуются. Всё остальное можно.
Галина положила трубку. Сердце стучало где-то в горле, она чувствовала его пульс на языке.
Вадиму она сказала вечером. За ужином. Борщ, тот самый, с говяжьей косточкой.
— Я выхожу на работу.
Он опустил ложку.
— Куда?
— В кондитерскую. На Таганке.
— Кем?
— Помощником кондитера.
Он смотрел на неё. Она видела, как двигаются мышцы его челюсти: сжимает, разжимает, сжимает.
— Галь, какая кондитерская? Кто тебя возьмёт?
— Уже взяли.
— Сколько платят?
Она назвала сумму. Небольшую. Он фыркнул.
— Это несерьёзно.
— Мне серьёзно.
Он отодвинул тарелку. Борщ качнулся, и красная капля упала на скатерть. Она видела, как пятно расплывается по белой ткани, медленно, как чернила на промокашке.
— Делай что хочешь. Только потом не жалуйся.
Галина промокнула пятно салфеткой. Оно не исчезло, но стало бледнее.
В понедельник она встала в шесть. Вадим ещё спал. Она оделась тихо: джинсы, белая футболка, кроссовки. Фартук сложила в сумку.
На кухне съела бутерброд стоя. Хлеб с маслом и ломтиком сыра. Запила водой. Руки были холодные, она подержала их под тёплой водой из крана, пока пальцы не порозовели.
До Таганки добиралась на метро. Сорок минут. В вагоне прижалась спиной к двери и смотрела на отражение в тёмном стекле. Женщина с хвостом, без макияжа, с сумкой, в которой лежит фартук.
Она не узнавала себя. Не потому что изменилась. А потому что давно не смотрела.
Кондитерская «Римма» занимала первый этаж углового дома. Витрина с золотыми буквами, за стеклом торты на белых подставках. Она толкнула дверь.
Внутри было тесно и жарко. Печи работали с шести утра. Пахло сливочным маслом, ванилью и чем-то цитрусовым. Стоял гул вытяжки. На столах лежали противни с заготовками.
Римма оказалась крупной женщиной с короткой стрижкой и руками, которые двигались быстрее, чем она говорила. На вид ей было около пятидесяти. Рост под метр семьдесят пять, широкие плечи, фартук заляпан шоколадом.
— Ты Галина? Руки мой, фартук надевай, встань к тому столу. Будешь бисквит нарезать.
Без предисловий. Без вопросов о возрасте и опыте. Просто работа.
Галина вымыла руки. Вода здесь была другая, с привкусом железа. Она надела фартук, завязала тесёмки на спине и подошла к столу.
Бисквит. Высокий, пористый, тёплый. Нож вошёл мягко, и Галина повела его медленно, ровно, как учила Зоя Павловна.
— Ровнее, — сказала Римма, проходя мимо. — И не бойся.
Галина не боялась. Она концентрировалась.
Первый месяц был тяжёлым. Она приходила домой с ноющими руками, с запахом масла в волосах, с мукой под ногтями, которую перестала вымывать.
Вадим молчал. Это было не молчание одобрения и не молчание обиды. Это было молчание человека, который ждёт, когда всё закончится само.
Он продолжал есть её борщ. Продолжал спрашивать, где ремень. Продолжал смотреть футбол.
А она продолжала ходить на Таганку. Три дня в неделю, с восьми до четырёх. Бисквиты, кремы, глазури, начинки. Римма не хвалила. Римма говорила: «нормально» или «переделай». Третьего варианта не было.
К концу первого месяца Галина научилась делать крем-чиз, который не расслаивался, и темперировать шоколад до нужного блеска. Руки привыкли к жару духовки, и кожа на подушечках пальцев огрубела.
Она смотрела на свои руки вечером, сидя на кухне, пока Вадим храпел за стеной. Руки изменились. Они стали увереннее. Движения точнее. Ногти коротко острижены. Под указательным пальцем маленький ожог от противня, уже заживающий, розоватый.
На втором месяце Римма подозвала её к витрине.
— Видишь вот этот торт?
Шоколадный, с зеркальной глазурью. Красивый, как журнальная обложка.
— Вижу.
— Завтра его делаешь ты.
Галина сглотнула. Во рту стало сухо, и она провела языком по губам.
— Одна?
— Одна. Я буду рядом, но руки твои.
Она кивнула. Пришла домой и не стала готовить ужин. Вместо этого села на кухне с блокнотом и записала рецепт по памяти: температура, время, пропорции. Потом перечитала трижды.
Вадим заглянул на кухню.
— А жрать?
— Пельмени в морозилке.
Он хотел что-то сказать. Она видела, как он открыл рот, и нижняя губа чуть выдвинулась вперёд, как бывает, когда он собирается возразить. Но он промолчал. Достал пельмени. Поставил воду.
Галина слышала, как он гремит кастрюлей, и продолжала писать.
Торт получился. Не идеальный. Глазурь легла чуть неровно на левой стороне, и один слой бисквита оказался на миллиметр тоньше остальных. Но Римма попробовала, посмотрела на свет и сказала:
— Можно в витрину.
Галина стояла и смотрела, как её торт ставят на белую подставку за стеклом. Рядом с другими тортами, сделанными Риммой. Её торт был чуть ниже, чуть проще. Но он стоял.
Она вышла на улицу. Декабрь, два часа дня, темнело. Фонари зажглись. Снег шёл мелкий, как крупа, и оседал на плечах.
Она стояла перед витриной и смотрела на свой торт снаружи. Мимо прошла женщина с ребёнком. Ребёнок ткнул пальцем в стекло.
— Мама, хочу вот этот!
Он показывал на её торт.
Галина отвернулась. Не чтобы скрыть что-то. Просто нужно было вдохнуть. Воздух был холодным, колючим, и он заполнил лёгкие целиком.
Вечером она пришла домой и застала Вадима на кухне. Он сидел за столом, перед ним лежал телефон экраном вниз.
— Галь, сядь.
Она села. Куртку не сняла.
— Серёга звонил. Калуга не получается. Он с партнёром разругался.
Пауза.
— Ну, значит, не переезжаем.
Он кивнул. Потом посмотрел на неё. Внимательно. Так, как не смотрел давно, может быть, несколько лет.
— Ты… другая какая-то стала.
— Какая?
— Не знаю. Другая.
Он покрутил телефон на столе. Телефон проехался по скатерти с тихим шорохом.
— Тебе нравится там?
— Где?
— В этой кондитерской.
— Нравится.
— Ну ладно.
Он встал, пошёл к двери. Остановился.
— Галь.
— Что?
— Тот торт, который ты приносила. Который медовик. Он… нормальный был.
И вышел.
Галина сидела за столом. Скатерть была та самая, с бледным пятном от борща. Она положила ладонь на это пятно и подержала. Ткань была прохладной и чуть шершавой.
Через полгода Римма предложила ей полную ставку. Пять дней, с утра, с повышением.
— Ты работаешь как надо. Руки хорошие. Голова тоже. Оставайся.
Галина согласилась в ту же секунду. Не раздумывая. Потому что думать было нечего.
Вадиму она сказала за ужином. На этот раз она не готовила борщ. На столе стоял торт, который она принесла с работы: ореховый, с карамельной прослойкой и щепоткой морской соли сверху.
— Я теперь на полной ставке.
Он посмотрел на торт. Потом на неё.
— Галь, я тогда…
— Что?
— Ну, когда сказал, что ты ничего не сделаешь.
Тишина. Часы на стене тикали. Холодильник гудел.
— Я не должен был так говорить.
Она отрезала кусок торта. Положила ему на тарелку. Нож прошёл ровно, и карамельная прослойка блеснула в свете лампы, как янтарь.
— Знаешь, — сказала она, — если бы ты не сказал, может, я бы не сделала.
Он взял вилку. Попробовал. Прожевал медленно.
— Вкусно, — сказал он тихо.
И она поняла, что это первый раз за двадцать лет, когда он произнёс это слово.
Костя приехал на Новый год. С Леной. Лена оказалась маленькой, с короткой стрижкой и большими серьгами, точно как на фотографиях. И с ямочками на щеках, которых на снимках видно не было.
Галина накрыла стол. Не борщ, не котлеты, не салат оливье. Вернее, оливье был, куда без него. Но в центре стоял торт. Трёхъярусный, с белой глазурью и засахаренными ягодами сверху.
Костя замер в дверях кухни.
— Это ты?
— Я.
— Мам.
Он обнял её. Крепко, прижав к себе, как обнимают, когда слов не хватает. Она чувствовала его ладони на спине, широкие, тёплые, и подумала: вырос.
Лена попробовала торт первой.
— Галина Сергеевна, это невероятно. Серьёзно.
— Спасибо, Леночка.
Вадим сидел в углу стола. Ел молча. Потом попросил добавки. Потом ещё.
Когда все разошлись, Галина мыла посуду. Вадим подошёл. Встал рядом. Не помогал. Просто стоял.
— Галь.
— М?
— Я тебя недооценивал.
Она повернула кран. Вода хлынула сильнее, горячая, и пар поднялся к лицу.
— Я знаю, — сказала она.
И продолжила мыть.
В январе ей исполнилось сорок три. Римма подарила ей собственный набор кондитерских инструментов: лопатки, насадки, термометр для шоколада, и всё это в кожаном чехле, мягком, с запахом новой сумки.
— Это серьёзный подарок, — сказала Галина.
— Ты серьёзный работник.
Зоя Павловна прислала открытку по почте. Бумажную, с нарисованным тортом и надписью от руки: «Рукам, которые чувствуют». Почерк был крупный, с наклоном влево.
Костя перевёл деньги на карту и написал: «На мечту».
Вадим забыл. Потом вспомнил, вечером, и принёс из магазина торт. Покупной, в пластиковой коробке, с розочками из крема.
Галина посмотрела на этот торт. На розочки, слепленные машиной, одинаковые, ровные, безупречные и мёртвые. И засмеялась.
— Ты чего? — спросил Вадим.
— Ничего. Спасибо.
Она поставила его торт на стол рядом со своим набором инструментов. Пластик и кожа. Магазин и мастерская.
Потом достала свой торт из холодильника. Фисташковый, с малиновой прослойкой. Испекла утром, до работы, встав в пять.
— Будешь? — спросила она.
— Буду.
Они ели молча. Но это было другое молчание. Не пустое. Заполненное.
Весной Галина начала вести инстаграм кондитерской. Римма сказала: «Я в этом не понимаю, а ты понимаешь». Галина не понимала тоже, но научилась. Как научилась темперировать шоколад. Как научилась вставать в шесть. Как научилась говорить «нет» и «я хочу».
Фотографии тортов набирали просмотры. Люди писали комментарии. Одна женщина написала: «Хочу такой на свадьбу дочери». Галина ответила: «Сделаем».
И они сделали.
Свадебный торт. Четыре яруса, живые цветы, карамельные нити, как паутинка на утренней траве. Галина работала над ним два дня. Римма помогала с каркасом, но декор был её.
Когда торт увезли, Галина сидела в пустой кондитерской. Было восемь вечера, свет погашен, только витрина горела тёплым жёлтым.
Она смотрела на свои руки. Мука под ногтями, ожог на запястье, мозоль от венчика на среднем пальце.
Это были руки человека, который что-то делает.
Домой она шла пешком. Май, тепло, листья на деревьях ещё маленькие и клейкие. Пахло дождём и тополями.
В подъезде встретила соседку с третьего этажа, Нину. Ту самую, которая была прикрытием.
— Галь, ты светишься прям.
— Устала просто.
— Не, не от усталости так светятся.
Нина улыбнулась и пошла вверх по лестнице, придерживая перила.
Галина открыла дверь квартиры. В прихожей стояли ботинки Вадима, аккуратно, носами к стене. Раньше он их бросал. Она заметила это только сейчас.
На кухне, на столе, стояла её белая кружка. Та самая, без сколов, которую она купила в кофейне полгода назад. Рядом лежала записка.
Почерк Вадима: крупный, с нажимом, буквы «а» всегда с незакрытой петлёй.
«Купил молоко. И хлеб. Борщ сварил сам. Попробуй».
Она подошла к плите. Кастрюля. Подняла крышку.
Борщ. Свекольный, с косточкой. Жидковатый, картошка переварена, свёкла нарезана слишком крупно.
Галина зачерпнула ложкой. Поднесла к губам. Горячий. Солоноватый. Не тот вкус, который она делала двадцать лет.
Другой.
Она ела стоя, прислонившись к плите, и смотрела в окно. Во дворе женщина выгуливала таксу. Такса бежала впереди, натягивая поводок. Женщина за ней еле поспевала.
Галина доела борщ. Вымыла тарелку. Поставила в сушилку.
Записку она не выбросила. Сложила и убрала в папку. Между дипломом и визиткой Риммы.
Там, где раньше лежал только старый паспорт с девичьей фамилией, теперь было тесно от бумаг. От свидетельств того, что она сделала.
За стеной Вадим переключал каналы. Телевизор бубнил. Потом замолчал.
— Галь, — позвал он.
— Что?
— Ну как борщ?
Она провела пальцем по краю раковины. Тому самому, где полгода назад лежала тарелка со сколом.
— Нормально, — сказала она.
И улыбнулась. Не ему. Себе.
Соседка заявилась на порог, заявив что ждет ребенка от моего мужа