Вера вернулась с работы и увидела у ворот чужую машину, а на своей кухне семь человек, которые приехали «на недельку». Никто её не спросил. Даже муж. Тогда она решила спросить сама, но уже по-своему.
Чужая машина стояла у ворот так, будто всегда здесь стояла. Серебристый универсал с костромскими номерами, багажник открыт, на асфальте два клетчатых баула и детский самокат с розовыми ручками.
Вера заглушила мотор и посидела ещё немного, не отстёгивая ремень. Из дома доносился смех. Громкий, раскатистый, с тем особым присвистом на вдохе, который она узнала бы из тысячи. Так смеялась только свекровь.
Звонила ли она? Вера достала телефон и пролистала вызовы. Нет. Сообщения от Олега: «купи хлеба», это в обед. И больше ничего.
Калитка скрипнула, как скрипела последние восемь лет, с тех пор как умерла бабушка и дом перешёл к Вере. Олег всё обещал смазать петли. На крыльце сохли чужие шлёпанцы, пять пар, выстроенные неровной шеренгой. Между ними, прямо на ступеньке, стояла её собственная эмалированная миска, в которой она обычно замачивала землянику. В миске плавали окурки.
Вера перешагнула через миску и вошла.
— А вот и хозяюшка наша! — Тамара Ильинична поднялась из-за стола, раскинув руки. Невысокая, плотная, в платье с крупными маками, с укладкой, начёсанной на полголовы выше, чем позволяла природа. От неё пахло «Красной Москвой» и жареными пирожками. — Верочка, ну что ты стоишь, как неродная? Проходи, проходи.
За кухонным столом сидели люди. Вера стала считать машинально, как считала бы строчки в отчёте. Жанна, сестра Олега, в розовой футболке, натянутой на плечах. Её муж Руслан, лысоватый, с загорелой шеей и белой полоской кожи под часами. Их дети: Даня, длинный, двенадцатилетний, с телефоном у самого носа, и маленькая Ксюша, у которой рот был в варенье. И ещё тётя Нелли, двоюродная сестра свекрови, худая, как вешалка, в очках на цепочке.
И Олег. Её муж стоял у холодильника и держал в руке банку огурцов, которые Вера закрывала в прошлом августе.
— Привет, — сказал он. Не ей, а куда-то в сторону её плеча.
— Привет.
— Мы тут решили… мама решила… ну, в общем, погостить приехали.
Семь человек. Вера посчитала ещё раз, вместе с мужем. Семь человек в доме на две комнаты с верандой и мансардой, где летом нельзя спать от жары.
— Надолго? — спросила она.
— Да на недельку всего! — Тамара Ильинична уже подталкивала её к столу. — Садись, я пирожков напекла. С капустой. Олежка сказал, у тебя муки полный шкаф, я и не стала покупать.
Мука. Вера посмотрела на открытую дверцу шкафа. Пакет, который она купила позавчера на всю неделю, стоял пустой, скомканный, прислонённый к банке с гречкой.
Она не села. Она взяла со стола хлебницу, увидела, что хлеба там нет, поставила обратно и пошла мыть руки.
Вода из крана текла тёплая. Бойлер кто-то включил на полную.
Она приехала в этот дом маленькой, лет пяти, на всё лето. Бабушка Зоя встречала её на этом же крыльце, в синем халате, с полотенцем через плечо. У бабушки была любимая чашка: тонкий фарфор, кобальтовая сетка и золотой ободок по краю, почти стёртый от губ. Из неё бабушка пила чай только сама. Даже Вере не давала.
— Вырастешь, будет твоя, — говорила она. — Тогда хоть в ней рассаду сажай.
Чашка стояла в серванте, в гостиной, на верхней полке, справа. Вера так её и не трогала. Пила из других.
А ключи висели в прихожей на гвоздике. Три штуки на красном шнурке: Верин, Олега и запасной. Бабушка вешала их туда, а Вера после её смерти ничего не стала менять. Шнурок выцвел до цвета старого кирпича, но держался.
Запасного ключа на гвоздике не было.
Вера заметила это, когда вышла из ванной, и остановилась. Два ключа. Её и Олега. Шнурок висел свободно, как верёвка от колокола, в который уже позвонили.
Спали в ту ночь так. Тамара Ильинична и тётя Нелли в спальне, на двуспальной кровати, потому что «у Нелички спина, ей на раскладушке нельзя». Жанна с Русланом в гостиной на диване. Дети на мансарде, на надувном матрасе, который Руслан привёз с собой и надувал насосом минут сорок, ругаясь в полголоса. А Вера с Олегом и сыном Мироном на веранде.
Мирону было десять, и ему всё это нравилось. Он лежал на раскладушке, закинув руки за голову, и шёпотом рассказывал, что Даня обещал научить его играть в какую-то стрелялку.
— Мам, а они долго будут?
— Неделю, говорят.
— Круто.
Вера лежала на старом кресле-кровати и смотрела в потолок. Доски там были некрашеные, с сучками. В детстве она придумывала им имена. Этот, похожий на глаз, звался Филин.
Олег лежал рядом, на надувной подушке, и тоже не спал. Она слышала по дыханию.
— Ты знал, — сказала она. Не спросила.
— Вер…
— С какого числа знал?
Он молчал. Где-то в саду стрекотал кузнечик, так громко и уверенно, будто ему платили.
— С прошлой пятницы, — сказал Олег наконец. — Мама позвонила. Сказала, Жанка с Русланом в отпуске, дети на каникулах, тётя Неля одна совсем, давление. Говорит, свежий воздух, речка. Я хотел сказать.
— Хотел.
— Ну да. Но ты бы… ты бы начала.
— Что начала?
— Ну вот это. Вот как сейчас.
Вера повернула голову. В темноте его лицо было просто пятном, и на этом пятне она всё равно видела, как у него дёргается уголок рта. Он всегда так делал, когда врал ей про мелочи. Что не забыл про оплату интернета. Что вовсе не курил на работе.
— А ключ? — спросила она.
— Какой ключ?
— Запасной. С гвоздика.
Пауза была длиннее, чем нужно для честного ответа.
— Я маме дал. Чтобы, если нас нет, они могли зайти. Ну мало ли.
Мало ли. Вера закрыла глаза. Филин смотрел на неё с потолка, она это знала и так.
Раз он дал ключ в пятницу, а приехали они в среду, значит, пять дней свекровь носила в сумочке ключ от бабушкиного дома. От её дома. И ни разу не позвонила. Ни разу.
Спать она так и не смогла. Около четырёх в спальне заскрипела кровать, и тётя Нелли громко, на весь дом, сказала:
— Тома, ты мне всю ногу отлежала!
Утро началось с очереди в туалет.
Вера встала в шесть, как вставала всегда, чтобы до работы полить огород и успеть выпить кофе в тишине. Тишины не было. У двери туалета уже стоял Руслан с полотенцем на шее и зевал так, что щёлкала челюсть.
— Там Нелли Павловна, — сообщил он. — Уже минут двадцать.
— Понятно.
— Слушай, а у вас душ где? Нормальный, в смысле.
— Летний. В огороде. Бочка на столбах.
— Бочка, — повторил Руслан, как будто она сказала «ведро с лягушками». — Ну ладно. Ну нормально.
На кухне Тамара Ильинична уже гремела сковородками. Стояла у плиты в Верином фартуке, том самом, в мелкий горошек, который Вере подарила подруга, и жарила яичницу. Судя по скорлупе в раковине, из всего десятка.
— Встала уже? А я думала, ты поспишь, — сказала свекровь, не оборачиваясь. — Я тут похозяйничала, ты не против. Олежке надо плотно завтракать, он у меня всегда плотно завтракал. А ты его, я смотрю, мюслями кормишь.
— Он сам просил мюсли.
— Ну мало ли что он просил. Мужик должен есть мясо и яйца. Ты вот мне скажи, у вас сосиски есть?
Вера открыла холодильник. Сосисок не было. Не было и колбасы, и сыра, и половины кастрюли борща, которую она сварила в понедельник. Остались банка горчицы, лимон и контейнер с чем-то, что Мирон вчера не доел.
— Нет, — сказала Вера. — Сосисок нет.
— Ну так купишь, — легко согласилась свекровь. — Ты же в город едешь? Вот и купишь. Я список напишу.
Список Тамара Ильинична написала на обороте Вериного счёта за электричество, который лежал на подоконнике. Почерк у неё был крупный, учительский, с нажимом. Свекровь тридцать лет преподавала в школе химию и до сих пор писала так, будто каждую букву кто-то проверит. Сосиски. Колбаса «докторская», два батона. Сыр. Сметана жирная, для Нели. Пельмени, три пачки. Кетчуп. Пиво Руслику. Мороженое детям. Творог. Курица, две штуки. Помидоры, огурцы нормальные, не как у вас в теплице.
— А деньги? — спросила Вера.
Свекровь посмотрела на неё поверх очков так, как, наверное, смотрела на восьмиклассника, перепутавшего кислоту со щёлочью.
— Верочка. Мы же гости.
В магазине Вера сложила всё по списку в тележку и остановилась у кассы. Пиво Руслику стояло сверху, шесть бутылок, звякало. Кассирша, знакомая, Люба с крашеными в баклажан волосами, пробила всё и назвала сумму.
Вера достала карту. Карта была её, зарплатная. Олег свою последние полгода держал «на ремонт машины». Ремонт так и не случился.
Сумма была почти равна её недельному бюджету на продукты. За один поход.
— Гости, что ли? — спросила Люба, укладывая пельмени в пакет.
— Гости.
— Надолго?
— На недельку.
Люба хмыкнула. Она жила в этом посёлке всю жизнь и знала, что такое «недельку» летом у дома с садом и речкой в пяти минутах.
В машине Вера положила руки на руль и долго смотрела на свои пальцы. Ногти коротко острижены, на указательном следы от земли, которые не отмылись. Кольцо обручальное сидело туго: она его с весны не снимала, хотя в жару пальцы отекали.
Что она должна была сказать им всем? Вон? Своему сыну, который в восторге от двоюродного брата? Олегу, который пять дней знал и молчал? Тамаре Ильиничне, которая через полчаса расскажет всему посёлку, какая у Олежки жена жадная, что куска хлеба пожалела для родни?
Нет. Она знала, что скажет. Ничего. Пока.
Вера завела машину и поехала на работу. Отчёт по НДС никто за неё сдавать не собирался.
К вечеру третьего дня дом стал чужим.
Это случилось незаметно, как случается плесень в углу ванной: сначала пятнышко, потом ещё одно, а потом стоишь и не понимаешь, когда это стало стеной. Верин фартук теперь висел на крючке у плиты, где висел фартук свекрови, и Вера им больше не пользовалась. Её кружка, белая с отбитой ручкой, пропала, и из неё, как выяснилось, пил пиво Руслан. На полке в ванной вместо её кремов стояли баночки тёти Нелли: от варикоза, от суставов, для сна, от «нервного». Вера нашла свои кремы в пакете под раковиной.
В огороде Жанна собирала клубнику. Ягоды только начали краснеть, и Вера ждала ещё неделю, чтобы собрать первую партию и сварить Мирону варенье, пятиминутку, как бабушка.
— Жанна, она ещё не поспела.
— Да ладно, детям и такая пойдёт. Ксюха, иди сюда, смотри какая!
Ксюша прибежала, сунула в рот зеленоватую ягоду и скривилась.
— Кислая!
— Ну выплюни. Вон, в траву.
Жанна выпрямилась, отряхнула колени. Она была выше Олега, крупная, широкоплечая, говорила быстро и всегда немного громче, чем нужно, будто на рынке. Она и работала на рынке, торговала детской одеждой в Костроме.
— Верунь, слушай, — сказала она, понизив голос до обычного. — Ты не обижайся на маму. Она же как лучше хочет. Ей вон Олежка написал, что вы тут одни, скучно, дом пустует. Она и подорвалась.
— Олег написал?
— Ну да. Ещё в мае. «Приезжайте летом, места полно». Ты чего?
Вера посмотрела на грядку. На листьях клубники лежали кислые, надкушенные, выброшенные ягоды. Пять или шесть.
В мае. Она вспоминала май. Олег тогда ходил хмурый, говорил, что устал, что начальство давит. Она жалела его, покупала ему пиво по пятницам, хотя сама не пила. А он в это время писал матери: места полно.
— Нет, ничего, — сказала Вера. — Собирай. Пусть едят.
И ушла в дом, потому что руки у неё начали дрожать, и она не хотела, чтобы Жанна это видела.
Вечером за ужином Тамара Ильинична объявила программу.
— Значит так, — сказала она, постукивая вилкой по краю тарелки. — В субботу приедут Виталик с Олей и мальчиками. Олежкин двоюродный брат, Вера, ты его на свадьбе видела, высокий такой. Они тоже в отпуске, я им сказала: места хватит, в палатке поспят, в саду. Мальчишкам только в радость.
За столом никто не удивился. Руслан кивнул, отправляя в рот пельмень. Жанна сказала: «Ой, как хорошо, давно не виделись». Тётя Нелли протёрла очки подолом кофты и сообщила, что Виталик в детстве ел землю.
Вера положила вилку. Точно рядом с тарелкой, параллельно ножу.
— Тамара Ильинична.
— Да, Верочка?
— А меня вы спросить не хотели?
На секунду стало тихо. Даже Даня оторвался от телефона. Потом свекровь рассмеялась, со своим присвистом, и замахала рукой.
— Ой, Вера, ну ты скажешь тоже! Спросить! Мы же не чужие. Это Олежкин дом тоже, ты ж его жена, он тут хозяин. Правда, сынок?
Олег смотрел в тарелку. Вера смотрела на Олега. Уголок его рта дёрнулся. Один раз, другой.
— Ну, мам… — начал он. — Ну, наверное, надо было…
— Что «надо было»? Ты мужчина или кто? — голос свекрови стал выше на полтона. Учительский. — Я тебя растила одна, между прочим, отец твой, царство ему небесное, в запое через год. Я тебе всю жизнь положила. А теперь мне, матери, в дом к сыну приехать нельзя?
Вера встала. Отодвинула стул так, что он не скрипнул. Собрала свою тарелку и тарелку Мирона.
— Мирон, доедай и иди мыться.
— Мам, а мы с Даней…
— Мыться.
Она вымыла тарелки. Вытерла. Поставила в шкаф. Позади за столом свекровь говорила что-то про неблагодарность, про современных невесток, про то, что вот она своей свекрови ноги мыла. Руслан что-то поддакивал. Олег молчал.
Это был не его дом. Он знал это. Бабушка умерла за полгода до их свадьбы, наследство Вера оформила на себя, одна, и Олег тогда ещё сказал: «Ну и хорошо, мне чужого не надо». Хозяином он себя почувствовал позже. Постепенно. Как плесень.
Вера закрыла шкаф и пошла на веранду. Там, в темноте, она достала телефон и открыла заметки.
Первая строчка появилась быстро: «Продукты, среда, чек из магазина». Потом вторая. Потом она сфотографировала список на обороте квитанции.
Цифры она записывала, как записывала на работе. Столбиком. Аккуратно.
В пятницу утром сломалась чашка.
Вера услышала это из огорода: звон, короткий и высокий, будто кто-то ударил камертоном о камень. Она бросила лейку и пошла к дому, быстрее, чем хотела.
В гостиной стояла Ксюша. Рядом валялся стул, придвинутый к серванту. Дверца серванта была открыта. На полу, на старом бабушкином ковре с бордовыми ромбами, лежали осколки: белые, с кобальтовой сеткой, и отдельно, целым полукругом, тонкая полоска стёртого золота.
— Я только посмотреть, — сказала Ксюша и заплакала. — Там золото! Я только посмотреть!
Из кухни вышла Жанна, вытирая руки.
— Ой. Ну Ксюха, я же говорила… Ладно, Вер, ничего страшного, это же просто чашка. Я тебе новую куплю. Сервиз даже! У нас на рынке знаешь какие есть, с позолотой, дешёвые.
Вера присела на корточки. Колени хрустнули. Она подобрала полоску золотого ободка и положила на ладонь. Полоска была лёгкая, почти невесомая. На ней ещё держалась крошечная частичка фарфора, будто последний зуб.
Вырастешь, будет твоя. Тогда хоть в ней рассаду сажай.
— Верунь? — позвала Жанна. — Ты чего? Ты обиделась, что ли?
Вера собрала осколки в ладонь. Все, до одного, даже самые мелкие, которые кололи пальцы. Выпрямилась.
— Нет, — сказала она. — Я не обиделась.
Она отнесла осколки на кухню и положила в пустую банку из-под огурцов. Закрыла крышкой. Поставила банку на верхнюю полку, где её никто не достанет.
Потом пошла в спальню, где на кровати лежала тётя Нелли с журналом кроссвордов, и сказала:
— Нелли Павловна, мне нужно взять одну вещь из шкафа.
— Бери, деточка. Слово из пяти букв, «родство по мужу». Не знаешь?
— Свояк, — сказала Вера. — Нет, это шесть. Не знаю.
Из шкафа она достала папку с документами. Синюю, на кнопке. Выписка из ЕГРН, свидетельство о праве на наследство, её паспорт. Всё было на месте.
Вера сложила папку в рабочую сумку и вышла.
Почему она не закричала? Мирон бы понял. Олег, может быть, тоже. Может, он вообще этого ждал: чтобы она закричала, разбила что-нибудь сама, и тогда можно было бы сказать матери «ну видишь, она у меня нервная».
Не дождётся.
Вечером она пришла к Олегу в гараж. Он сидел на табуретке у верстака и перебирал болты в жестяной банке из-под кофе, будто у него была какая-то работа.
— Олег, в субботу я уезжаю.
Он поднял голову.
— Куда?
— К Лиде в Ярославль. С Мироном. На неделю. У меня отпуск с понедельника, я оформила.
— Какой отпуск? Ты же говорила, в августе.
— Перенесла.
Он положил болт обратно в банку. Посмотрел на неё снизу вверх, и Вера увидела, как у него на лбу собрались три складки. Он всегда так морщился, когда не понимал, что происходит, и боялся спросить.
— А как же… ну, мама, Жанка. Кто тут будет?
— Ты будешь. Ты же хозяин.
— Вер, ну ты чего. Ну это как-то… Мама обидится.
— Мама не обидится. У мамы будет сын.
Он встал. Банка с болтами качнулась на краю верстака, но не упала.
— Ты мне мстишь, что ли? Из-за чашки? Жанка же сказала, купит.
Вера посмотрела на него долго. Чашку он, конечно, помнил. Она ему рассказывала про бабушку, и про чай, и про рассаду. На третьем свидании рассказывала, и он тогда держал её за руку и говорил, что у него никогда не было такого места, такого дома, куда хочется вернуться.
— Нет, Олежа. Не из-за чашки.
— А из-за чего?
— Подумай.
Она вышла из гаража. За спиной загремело: банка всё-таки упала.
Семью она известила за завтраком. Спокойно, между кофе и бутербродом.
— Я с Мироном уезжаю к подруге. На неделю. Олег остаётся, он за всё отвечает. Продукты в магазине у станции, до девяти вечера. Бочку для душа надо заливать из шланга утром, иначе к вечеру вода не нагреется. Насос в колодце старый, его нельзя включать дольше чем на полчаса, перегреется. Газ в баллоне, баллон кончится примерно к среде, новый заказывают по телефону, номер на холодильнике. Вот, собственно, всё.
Тамара Ильинична открыла рот и закрыла. Потом открыла снова.
— Как это уезжаешь? А кто готовить будет?
— Вы прекрасно готовите, Тамара Ильинична. Пирожки с капустой очень вкусные.
— Да я… да я же в гостях! — свекровь всплеснула руками, маки на платье колыхнулись. — Олег! Ты слышишь, что она говорит?
Олег слышал. Он сидел над тарелкой с мюслями, которые Вера молча поставила перед ним, и не поднимал глаз.
— Мам, ну Вера устала. Ей отдохнуть надо.
— От кого отдохнуть? От нас? Мы, значит, мешаем?
Вера допила кофе. Поставила чашку в раковину.
— Нет. Вы не мешаете. Вы гости. А гости у нас, как вы сами сказали, у Олега. Он хозяин. Я ему доверяю.
Тётя Нелли, которая до того молча мазала хлеб маслом, вдруг хихикнула в кулак. Коротко, по-девчоночьи. Свекровь метнула на неё взгляд, и тётя Нелли сразу закашлялась.
— Ну и езжай, — сказала Тамара Ильинична. — Езжай. Без тебя справимся. Я, между прочим, троих подняла в однушке, и ничего.
— Троих? — удивился Руслан. — Тамар Ильинична, так у вас же двое.
— Олег, Жанна и собака! — отрезала свекровь.
Мирон хрюкнул в чашку с какао. Вера погладила его по макушке и пошла собирать сумку.
Лида жила на девятом этаже панельной девятиэтажки, в двушке с окнами на Волгу. Когда Вера позвонила в дверь, подруга открыла в халате и с полотенцем на голове.
— Ну наконец-то. Заходи, я картошку поставила. Миронище, привет! У меня для тебя приставка Гоши, он в лагере, разрешил.
Мирон исчез в комнате быстрее, чем Вера успела снять кроссовки.
На кухне у Лиды пахло укропом и кипящей картошкой. Окно было открыто, внизу гудела набережная. Вера села на табуретку и впервые за неделю почувствовала, как у неё разжимаются плечи. Прямо физически, будто кто-то снял с них мокрую шубу.
— Рассказывай, — сказала Лида, садясь напротив. — Только всё. С самого начала.
Вера рассказала. Про машину у ворот. Про ключ. Про клубнику и про чашку. Про «места полно» в мае. Лида слушала, подперев щёку кулаком, и только на чашке сказала коротко и нехорошо, так, что Вера не стала бы это повторять при Мироне.
— И что ты хочешь? — спросила Лида, когда Вера замолчала. — Чтобы они уехали?
— Хочу, чтобы Олег понял.
— Что понял?
— Что это мой дом. Не наш даже. Мой. Бабушкин. Что он тут живёт, потому что я его люблю, а не потому что он хозяин. И что если он приводит кого-то без спроса, то он приводит в мой дом. В мою жизнь.
Лида помолчала. Сняла полотенце с головы, повесила на спинку стула. Волосы у неё были мокрые, короткие, с сединой на висках, которую она перестала закрашивать в сорок.
— А если не поймёт?
Вера не ответила. Посмотрела в окно, на Волгу, на белый теплоход, который медленно, никуда не торопясь, шёл к мосту.
Вода подступала к краю.
Первый звонок раздался в воскресенье вечером. Олег.
— Вер, привет. Как вы там?
— Хорошо. Мирон с Лидиным котом подружился.
— Это хорошо. Слушай, а где у нас… ну, этот, ключ от насоса? Там какая-то штука отвалилась.
— Какая штука?
— Ну, провод. Мама стирала, насос включили, он гудел-гудел, а потом щёлкнул и всё.
Вера закрыла глаза.
— Сколько он работал?
— Не знаю. Ну, часа два. Мама же стирала. Потом Жанка ещё. Потом детей мыли.
— Я говорила: полчаса.
— Ну я маме передал.
— А она?
— Сказала, что у неё в Костроме насос и по три часа работает, и ничего.
— В Костроме у неё водопровод, Олег.
Он помолчал.
— Ну и что теперь делать?
— Позвони Семёнычу, он через два дома, у синего забора. Он в насосах понимает. Возьмёт тысячи три, наверное.
— Три тысячи?
— Или больше, если обмотка сгорела. Там новый насос тысяч двенадцать.
— Вер…
— Пока, Олежа. Мирон зовёт.
Мирон её не звал. Он спал на Лидином диване, обняв кота. Вера положила телефон экраном вниз на подоконник и пошла мыть посуду. Её было немного: две тарелки, две вилки, кастрюлька. Вера мыла медленно и вдруг поймала себя на том, что улыбается.
Нет. Это не злорадство. Это что-то другое. Будто в комнате, где много лет не открывали окно, кто-то наконец повернул ручку.
Во вторник позвонила Жанна.
— Верунь, ты извини, что беспокою. Тут такое дело. Газ кончился.
— Номер на холодильнике.
— Да звонили мы! Они только в четверг привезут. А мама пельмени варить собралась, а тут чих-пых и всё. Руслик на мангале шашлык жарил, так дети уже этот шашлык видеть не могут, Ксюха вчера плакала. Там же одна свинина.
— Есть электроплитка. В кладовке, на верхней полке.
— Нашли! Но она одна на одну конфорку, а нас семеро. И Виталик с Олей приехали в субботу, с мальчишками. Палатку в саду поставили. На твоих пионах, я им говорила, а они не слышат.
Вера представила пионы. Бабушкины, розовые, махровые, которые цвели как раз в середине июня. Представила на них оранжевую палатку.
Пальцы сами сжались на краю подоконника. Она разжала их по одному.
— Жанна, а почему ты мне звонишь? Не Олег?
Жанна вздохнула. Долго, в трубку, так, что Вера услышала, как где-то в глубине дома на неё кричит Тамара Ильинична.
— Потому что Олег с мамой поругался. Первый раз в жизни, Вер. Я такого не видела. Он ей говорит: «Мам, это не мой дом». А она ему: «Как это не твой, я же тебе сказала, пусть Верка на тебя долю перепишет, ты мужик». А он такой белый стал и говорит: «Ты что, ради этого приехала?» И ушёл в гараж. Сидит там со вчерашнего вечера.
Вера перестала дышать. На секунду, на две. Потом вдохнула так, что заныло под рёбрами.
— Долю?
— Ну да. А ты не знала? Мама ещё зимой говорила. Что дом хороший, что Олежка тут пашет, ремонт делает, а оформлено всё на тебя, и если что, он на улице. Она и приехала вроде как посмотреть, сколько тут всего. Соседке уже рассказала, что это Олежкин дом. Я думала, ты знаешь.
Семь остановок на автобусе от центра до Лидиного дома. Вера смотрела на эти остановки из окна девятого этажа: маленькие жёлтые навесы, люди под ними, как рассыпанные бусины. Она раньше не видела, что их отсюда видно.
Значит, вот зачем. Не свежий воздух. Не речка. Не бедная тётя Нелли с давлением. Посмотреть. Посчитать.
— Жанна, — сказала Вера. — Спасибо.
— Ты не говори маме, что я сказала. Ладно?
— Не скажу.
— И это… Вер. Прости за чашку. Я правда не знала, что она такая.
Вера положила трубку и долго стояла у окна. Потом открыла заметки и дописала внизу, под столбиком с чеками, одну строку без цифр.
«Доля».
Не будь той доли, она бы, наверное, вернулась в пятницу и простила. Может, не сразу. Может, неделю бы молчала, варила бы Олегу мюсли и не говорила лишнего. А потом, в какой-нибудь вечер, села бы рядом с ним на крыльце, и он положил бы ей голову на плечо, и сказал бы: «Вер, ну прости дурака». И она бы простила. Так было уже, лет пять назад, когда свекровь без спроса переставила им всю мебель в спальне, пока они были на море. Вера тогда проглотила. Переставила обратно и ничего не сказала.
И три года назад, когда Тамара Ильинична забрала бабушкины банки для закаток, «всё равно пустые стоят». И позапрошлой зимой, когда на Новый год к ним приехала тётя Нелли на две недели и осталась на пять.
Сколько раз можно начинать сначала?
Лида вошла на кухню, увидела её лицо и молча поставила чайник.
— Я в четверг поеду, — сказала Вера. — Одна. Мирон пусть у тебя побудет, если можно.
— Можно. А что ты будешь делать?
Вера посмотрела на свои руки. На обручальное кольцо, которое сидело туго, врезалось в кожу у основания пальца.
— Не знаю ещё. Но что-то буду.
В четверг в девять утра Вера стояла у мастерской «Ключи. Замки. Ремонт обуви» возле рынка. Мастер, Фарид, пожилой, в синем халате, с очками на лбу, выслушал её и почесал седую бровь.
— Личинку поменять или весь замок?
— Весь. И на калитку тоже. И на гараж, если можно.
— Можно. Это три замка. Документы на дом есть? Я без документов не еду, мне потом участковый голову откусит.
Вера достала синюю папку. Фарид полистал выписку, сверил фамилию с паспортом, кивнул.
— Хорошо. Когда?
— Сегодня. После обеда. Я вам позвоню.
— Звоните, дочка.
В машине она позвонила Олегу. Он ответил после первого гудка, как будто держал телефон в руке.
— Вер?
— Олежа, ты можешь приехать в город? Сейчас. Кафе у вокзала, где мы первый раз сидели.
Он помолчал.
— Могу. Через сорок минут.
— Не говори маме куда.
— Не скажу.
Он приехал через тридцать пять. В той же синей футболке, в которой она оставила его в субботу, только футболка была уже не очень чистой, и на щеках у него проросла светлая щетина. Олег сел напротив, положил руки на стол. Руки у него были в мазуте.
— Насос Семёныч починил, — сказал он. — Обмотку перемотал. Четыре тысячи. Я заплатил.
— Хорошо.
— Газ привезли вчера. Я тоже заплатил.
— Хорошо.
— Вер, я…
Он замолчал. Официантка поставила перед ними два кофе. Олег обхватил чашку обеими руками, как будто ему было холодно, хотя за окном было двадцать восемь в тени.
— Я маме сказал, что это не мой дом, — наконец произнёс он. — Она кричала. Сказала, что я подкаблучник. Что ты меня охмурила. Что если я на тебя давить не буду, она мне больше не мать.
— Жанна мне звонила.
— Я знаю. Я видел, как она в огород с телефоном уходила. — Он поднял глаза. Три складки на лбу. — Вер. Я не знал про долю. Честно. Я думал, она просто в гости. Я правда думал, ну приедут, ну неделю, ну потерпишь. Ты же всегда терпела.
Вера сделала глоток. Кофе был горький, пережжённый, как всегда здесь. Двенадцать лет назад, когда они сидели в этом кафе первый раз, кофе тоже был пережжённый, и она тогда смеялась, а он говорил: «Я тебе потом нормальный сварю».
— Вот именно, Олежа, — сказала она. — Всегда.
Он вздрогнул, будто она его ударила.
— Ты мне дал ключ от моего дома. Моей… твоей маме. Не спросив. Ты в мае написал: места полно. Ты знал пять дней и молчал. Ты стоял у холодильника с моими огурцами и смотрел мне в плечо. Ты не сказал ни слова, когда мама объявила про Виталика. Ни слова, Олег.
— Я сказал потом.
— Потом. Когда меня не было. Когда насос сгорел и газ кончился.
Он опустил голову. Смотрел на свои руки в мазуте.
— Что ты хочешь? — спросил он глухо. — Скажи. Я сделаю.
Вера открыла заметки в телефоне. Повернула экран к нему.
— Вот. Это за одиннадцать дней. Продукты, свет, вода, газ, насос, который я ещё не знаю, во что встанет, если обмотка опять полетит. Бабушкина чашка тут не посчитана, её не посчитать. Пионы тоже.
Он прочитал. Долго, медленно, водя пальцем по экрану. На последней строке, на слове «Доля», палец остановился.
— Сегодня я меняю замки, — сказала Вера. — На доме, на калитке, на гараже. Мастер приедет в три.
Олег поднял голову.
— А я?
Вот он, вопрос. Она думала над ним всю дорогу из Ярославля, все полтора часа по трассе, мимо полей с ромашками и заправки, где продают пирожки с картошкой. Думала и не знала.
— А ты, — сказала она, — сегодня выбираешь.
Они приехали домой вместе, в начале третьего. Дома никого не было: у свекрови по четвергам, как выяснилось, был «базарный день», она увезла всех на универсале на районный рынок, «купить Неличке тапочки и детям надувной круг». Виталик с женой уехали на речку.
В саду стояла оранжевая палатка. Вера подошла к ней и увидела, что пионы под ней лежат плашмя, стебли переломаны, бутоны вмяты в землю. Несколько самых стойких торчали сбоку, как пальцы у человека, которого придавило.
Олег стоял рядом и молчал.
Потом он молча расстегнул палатку, вытащил из неё спальники, надувной матрас, пакет с чипсами, кроссовки. Сложил всё аккуратно на траве. Выдернул колышки. Свернул палатку, как смог, и положил сверху.
Пионы медленно, по одному, начинали подниматься.
В доме Вера прошла по комнатам. Кухня: в раковине гора посуды, сковородка с присохшим жиром, на столе крошки, открытая банка варенья с мухой внутри. Гостиная: на бабушкином ковре пятно от чего-то, похожего на кетчуп, диван застелен чужим пледом с тигром. Спальня: кровать не заправлена, на тумбочке баночки тёти Нелли, в шкафу, на её полке, чужие кофты.
И на гвоздике в прихожей, на выцветшем красном шнурке, всё так же висели два ключа. Её и Олега. Третьего не было.
Вера взяла большие мусорные мешки из-под раковины. Олег взял два других.
Они собирали вещи молча. Джинсы Руслана, халат Жанны, детские футболки, игрушки Ксюши. Тётины баночки Вера бережно упаковала в коробку из-под обуви и переложила газетой, чтобы не побились. Кофты свекрови сложила стопкой, сверху положила фартук с маками, её собственный, привезённый из Костромы. Свой, в горошек, Вера сняла с крючка и повесила обратно.
В кармане одной из кофт что-то звякнуло.
Вера достала. Ключ. Запасной. И рядом с ним, на новом металлическом кольце, два свежих дубликата, ещё блестящих, с заусенцами после станка.
Олег посмотрел на ключи в её ладони. Лицо у него стало такое, какое она видела только один раз, на похоронах его отца: будто из-под кожи ушло что-то тёплое.
— Три? — спросил он. — Зачем ей три?
— Себе. Жанне. Виталику, наверное.
— Я не… Вер, я правда не знал.
— Я знаю.
Она сказала это и поняла, что правда знает. Он не знал. Он вообще очень многого не знал, её муж, потому что ему было удобно не знать. Удобно не спрашивать. Удобно смотреть в плечо.
Это было хуже, чем если бы знал.
В три часа приехал Фарид. Он работал быстро и молча, иногда насвистывая что-то татарское. Сначала калитка, потом дверь на веранду, потом гараж. Старые замки он складывал в ящик с инструментами, ржавые, тяжёлые, бабушкины.
— Старые куда? — спросил он.
— Оставьте. Я их сохраню.
Он пожал ей руку. Отдал новые ключи: три комплекта, на каждом по три ключа. Вера вынула из кармана деньги, отсчитала. Фарид пересчитал, кивнул, сел в свою старую «Ниву» и уехал.
Вера стояла на крыльце. В одной руке у неё было три комплекта ключей, блестящих, холодных. В другой ладони, если закрыть глаза, она всё ещё чувствовала лёгкую, невесомую полоску золотого ободка.
Олег сидел на ступеньке. Возле мешков.
— Выбрал? — спросила Вера.
Он поднял голову.
Универсал подъехал к воротам в начале шестого. Сначала хлопнули двери: одна, другая, третья. Потом голос Тамары Ильиничны, раздражённый, высокий:
— Руслик, неси круг, у меня руки не казённые! Ксюша, не бегай!
Потом скрип калитки, которая не открылась.
Потом тишина. Потом звяканье ключа, который не подходил. Потом снова звяканье, настойчивее.
— Олег! — закричала свекровь. — Олег, что у вас тут с калиткой?
Вера вышла на крыльцо. Олег вышел следом и встал рядом, на полшага позади. Мешки стояли у калитки изнутри, аккуратным рядом, завязанные. Коробка с баночками тёти Нелли стояла отдельно, на табуретке, чтобы не на земле. Свёрнутая палатка лежала рядом.
За калиткой собрались все. Тамара Ильинична в своих маках, с сумкой через плечо и запасным ключом, который уже не был ключом, в руке. Жанна с надувным кругом в виде фламинго. Руслан с пакетами. Даня, впервые без телефона. Ксюша с новыми тапочками в руках. Тётя Нелли в очках на цепочке. И у речной тропинки, с полотенцами на шеях, Виталик с женой и мальчишками, растерянные, мокрые.
— Вера? — свекровь прищурилась. — Ты что, вернулась? А что это за… это что, наши вещи?
— Ваши, Тамара Ильинична.
— Не поняла.
Вера спустилась с крыльца. Подошла к калитке. Открыла её новым ключом, изнутри, и отступила, пропуская их во двор, но не дальше. Замок щёлкнул сухо и мягко, не так, как щёлкал бабушкин.
— Я поменяла замки, — сказала она. — Сегодня днём. В доме, на калитке, на гараже. Вот ваши вещи. Все, что я нашла. Если что-то забыла, позвоните, я перешлю почтой.
Свекровь открыла рот. Маки на её груди поднялись и опустились.
— Ты… Ты нас выгоняешь?
— Ваша неделя закончилась в прошлую среду, — спокойно сказала Вера. — Я вас не звала. Меня никто не спросил. Вы это назвали «мы же не чужие». Хорошо. Тогда я, как не чужая, говорю: мне тяжело. Я не хочу больше.
— Олег! — Тамара Ильинична повернулась к сыну, и голос у неё стал тот самый, учительский, от которого у Олега с детства, наверное, дёргался уголок рта. — Олег, ты это слышишь? Ты допустишь, чтобы твою мать…
— Мам, — сказал Олег.
Он сказал это тихо. Тише, чем она. И от этого вдруг все замолчали, даже Ксюша, которая до этого хныкала про фламинго.
— Мам, это Верин дом. Бабушкин её. Не мой. Никогда не был моим. Я тут живу, потому что она меня пустила. Двенадцать лет назад. И ты это знала.
— Олежка…
— Ты у меня ключ попросила. Я дал. Дурак, потому что дал. Но я не давал тебе делать с него копии.
Вера разжала ладонь. На ней лежали три ключа: старый, с бабушкиного гвоздика, и два новых, с заусенцами. Она протянула их свекрови через калитку.
— Это ваши. Они больше ничего не открывают. Можете оставить на память.
Тамара Ильинична не взяла. Стояла и смотрела на ключи, и лицо её, всегда такое уверенное, начищенное, как её укладка, вдруг сделалось старым. Совсем старым, растерянным, с дрожащим подбородком. Вера увидела это и почти, почти протянула руку.
Не протянула.
Первой пришла в себя Жанна. Она сунула круг-фламинго Руслану, подошла к мешкам, развязала один, заглянула внутрь.
— Ну, вещи все, — сказала она громко, на весь двор. — Даже носки сложены. Мам, Вера даже носки нам сложила.
— Жанна!
— А что «Жанна»? — Жанна выпрямилась. Лицо у неё было красное, но не от злости, Вера это видела. — Мам. Мы две недели тут жили на её деньги. Я чашку её разбила. Бабушкину. Ксюха разбила, а я недосмотрела. Руслан насос сжёг. Виталик пионы задавил. А мы ей даже спасибо не сказали. Даже хлеба не купили ни разу.
Руслан пошевелил губами, будто хотел возразить, но посмотрел на пакеты у себя в руках и промолчал.
— Поехали домой, мам, — сказала Жанна тише. — Ну правда. Поехали. Нормально поехали.
Свекровь молчала. Потом резко, одним движением, выхватила у Веры с ладони ключи. Сунула их в сумку. Повернулась к Олегу.
— А ты? Ты с нами?
Олег не ответил сразу. Вера почувствовала, как он стоит у неё за плечом, как дышит, как решает. Она не обернулась. Не помогла ему. Это был его вопрос. И его ответ.
— Нет, мам, — сказал он. — Я остаюсь. Если Вера разрешит.
Они уехали через сорок минут. Руслан загрузил мешки в багажник, долго и зло трамбовал их, но ничего не сказал. Тётя Нелли, прежде чем сесть в машину, подошла к калитке, взяла Веру за руку сухими, прохладными пальцами и сказала:
— Деточка. Я Тому сорок лет знаю. Ты первая, кто ей «нет» сказал. Молодец. Тапочки только жалко, я их на твоём крыльце забыла.
— Я пришлю.
— Не надо. Носи. Размер у нас один.
И хихикнула, по-девчоночьи, так же, как тогда за завтраком.
Виталик с женой уехали на своей машине, извиняясь и кланяясь, и пообещали прислать денег на пионы. Вера сказала, что не надо. Даня, уже сидя в машине, опустил стекло и крикнул:
— Тёть Вер, передайте Мирону, я ему в игре скин подарил!
Тамара Ильинична в машину села последней. На Веру не посмотрела. На Олега тоже. Хлопнула дверью, и универсал тронулся, медленно, переваливаясь на ухабах, и скрылся за поворотом, у синего забора Семёныча.
В саду стало тихо. Так тихо, что было слышно кузнечика и, где-то далеко, у речки, чей-то смех. Чужой, лёгкий.
Олег стоял у калитки. Вера стояла на крыльце. Между ними было десять шагов по дорожке, выложенной ещё бабушкой, из красного кирпича, с травой в стыках.
— Вер, — сказал он.
— Подожди.
Она пошла в дом. На кухне, на верхней полке, стояла банка из-под огурцов с осколками. Вера достала её, открыла, высыпала осколки на чистое полотенце. Разложила. Кобальтовая сетка, белый фарфор. Ручка отдельно, целая. Донышко почти целое. Полоска золота.
Олег вошёл следом, остановился в дверях.
— Это можно склеить?
— Не знаю. Наверное, можно. Пить из неё уже нельзя будет.
— А рассаду?
Вера подняла голову. Он смотрел на неё, и на лбу у него не было трёх складок, и уголок рта не дёргался. Просто смотрел.
Она никогда не рассказывала ему про рассаду так, чтобы запомнить. Один раз, на третьем свидании, мельком. Двенадцать лет назад.
— Рассаду можно, — сказала она.
Клей она купила на следующий день, в строительном у рынка, где Фарид чинил ботинки. Специальный, для керамики, в маленьком тюбике. Олег сидел рядом за кухонным столом и держал осколки пинцетом, пока она мазала края. Работали молча, долго, до самой темноты.
Чашка получилась кривая. Шов шёл от ободка до донышка неровной змеёй, одного маленького кусочка не хватало, и на его месте осталась дырочка величиной с ноготь. Золотую полоску Вера приклеила отдельно, сверху, и она лежала чуть косо, будто кто-то надел на чашку корону и не поправил.
Олег взял чашку, повертел, посмотрел на свет.
— Кривая, — сказал он.
— Кривая.
— А мне нравится.
В субботу Вера съездила в Ярославль за Мироном. Тот всю дорогу рассказывал про кота, про приставку, про то, что Даня подарил ему какой-то скин с драконом. Потом спросил:
— Мам, а они уехали?
— Уехали.
— Жалко. Даня прикольный.
— Даня прикольный, — согласилась Вера. — Приедет ещё. Если позвонит.
— А бабушка Тамара?
Вера помолчала. Перед ними тянулась трасса, серая, прямая, и где-то в самом конце, на горизонте, уже виднелась водонапорная башня их посёлка.
— Если позвонит, — повторила она.
Тамара Ильинична не звонила месяц.
За этот месяц поспела клубника, и Вера сварила пятиминутку, шесть банок. Одну поставила в шкаф. Олег смазал наконец петли на калитке, и она перестала скрипеть, и Вера сначала вздрагивала от этой тишины, а потом привыкла. Пионы отошли, не все, но большая часть: стебли выпрямились, на месте сломанных пошли новые побеги, маленькие, красноватые. Цвести им было уже поздно. Цвести им было на следующий год.
Насос Семёныч перебрал ещё раз, бесплатно, «по-соседски». Газ Олег заказывал сам. Мюсли он ел по-прежнему, но однажды утром Вера нашла его у плиты: он жарил яичницу. На двоих. На двух яйцах каждому.
— Мама говорила, мужик должен есть мясо и яйца, — сказал он, не оборачиваясь.
— А ты что думаешь?
— Думаю, мужик должен сам себе жарить, если хочет.
Вера засмеялась. Впервые за всё лето, громко, до слёз, и Олег тоже засмеялся, и яичница подгорела.
В середине июля пришла посылка. Картонная коробка, заклеенная скотчем крест-накрест, обратный адрес: Кострома, Жанна. Внутри лежали две вещи. Чайный сервиз с позолотой, дешёвый, рыночный, в пенопласте. И письмо, от руки, на листке в клеточку.
«Верунь. Это не взамен, я знаю, что взамен нельзя. Просто чтобы было из чего чай пить, когда приедем. Если позовёшь. Мама злится, но уже меньше. Вчера спрашивала у меня, как там Миронка. Я ей номер твой дала, она сказала, что он у неё и так есть. Вот. Прости нас. Жанна. P. S. Руслик просит сказать, что насос он не хотел».
Вера прочитала письмо два раза. Потом аккуратно сложила его и положила в синюю папку, к документам на дом.
Сервиз она поставила в сервант. На нижнюю полку.
Вечером, когда Мирон уснул, а Олег ушёл в гараж что-то доделывать, Вера вышла в прихожую. На гвоздике висел выцветший красный шнурок. Она сняла его, сняла два старых ключа, которые больше ничего не открывали, и повесила на тот же шнурок три новых. Её. Олега. И третий, запасной.
Постояла, глядя на него.
Потом взяла запасной, сняла со шнурка и положила в карман своего фартука в горошек. Туда, где он будет у неё. Только у неё.
На верхней полке серванта, справа, как раньше, стояла кривая чашка с золотой короной набок. В ней, в земле, принесённой из сада, торчал маленький красноватый побег. Вера отрезала его от пиона, который так и не зацвёл.
За окном стемнело. Где-то у речки опять смеялись. Телефон на подоконнике коротко зажужжал.
Вера посмотрела на экран. Номер был знакомый. Подписанный давно, ещё до свадьбы, просто и официально: «Тамара Ильинична».
Она вытерла руки о фартук. Ключ в кармане звякнул.
И взяла трубку.
Сестра получила от матери квартиру, а на документы дала 20 тысяч: я попросила её участвовать