Ключ действительно лежал под ковриком. Марина подняла его, повернула в замке и толкнула дверь. В прихожей стояли две пары чужих тапочек, на вешалке висело незнакомое пальто, а на полу — раскрытый чемодан с полуразобранными вещами.
Из кухни доносился звук льющейся воды. Марина поставила свою сумку и прошла по коридору. За кухонным столом сидела женщина лет пятидесяти пяти в бежевом домашнем халате и пила кефир из большой кружки.
— Здравствуйте, — сказала Марина. — Я сестра Веры. А вы кто?
Женщина подняла глаза, оглядела Марину с ног до головы и отпила ещё глоток.
— Тамара Григорьевна, — ответила она, не поднимаясь. — Мать Антона.
— Очень приятно. Вы в гости приехали?
— Я приехала жить.
Марина прислонилась к дверному косяку. Она не сразу поняла, правильно ли услышала. Потом улыбнулась — мягко, как улыбалась всегда, когда ситуация ещё казалась решаемой без лишних слов.
— Жить — это сильно сказано. Надолго остановились?
— Насовсем.
Из комнаты вышла девочка-подросток в коротких шортах и футболке с надписью на кириллице «Не трогай». Она грызла яблоко и смотрела на Марину без интереса.
— Это моя дочь Даша, — сказала Тамара Григорьевна. — Познакомься, Даша, это сестра Веры.
— Угу, — Даша кивнула и села напротив матери.
Марина медленно осмотрела кухню. На подоконнике стояли чужие витамины и баночки с какими-то добавками. На холодильнике появились магниты, которых Вера точно не покупала. На сушилке — посуда, которую Марина видела впервые.
— Тамара Григорьевна, подскажите, пожалуйста. Вера знает, что вы здесь?
— Антон всё решил.
— Это не ответ на мой вопрос. Вера знает?
Тамара Григорьевна посмотрела на дочь. Даша пожала плечами. Тамара Григорьевна допила кефир, поставила кружку в раковину и повернулась.
— Слушайте, вы Марина или как вас, я не обязана перед вами отчитываться. Антон дал ключи, Антон привёз. Если вам что-то не нравится — поговорите с Антоном.
— Я поговорю. Но сначала хочу понять масштаб. Вы разложили вещи по шкафам?
— А куда мне их, на пол кидать?
Марина вышла в коридор и открыла дверь в комнату Веры. Шкаф был заполнен наполовину чужой одеждой. На тумбочке лежали чьи-то очки для чтения, блокнот и пульт от телевизора, который Вера не покупала — он лежал на комоде, новый, ещё с наклейкой.
В маленькой комнате, которая раньше была кабинетом Веры, теперь лежал надувной матрас, застеленный клетчатым пледом. На матрасе валялись наушники, зарядка от телефона и подростковый журнал.
Марина достала телефон и набрала Веру.
— Верочка, объясни мне, пожалуйста, спокойно. Что здесь происходит?
В трубке было тихо секунд пять.
— Маринка, прости, — голос у сестры был тонкий, сдавленный. — Антон привёз их три дня назад. Сказал — временно, пока ремонт. А вчера Тамара Григорьевна сказала, что ремонта никакого нет и они остаются.
— И ты молчала?
— Я не молчала. Я говорила с Антоном. Он сказал, что я должна проявить уважение к его семье. Что раз мы скоро поженимся, это общее жильё.
— Квартира на тебя оформлена?
— Конечно.
— Тогда почему ты мне позвонила только вчера, а не в тот же день, когда они появились?
— Потому что я думала, что справлюсь сама.
Марина закрыла глаза. Она знала эту интонацию. Вера всегда говорила так, когда чувствовала себя виноватой за чужое поведение. Она унаследовала это от отца — бесконечную готовность верить, что люди одумаются.
— Хорошо, — сказала Марина. — Не приезжай. Не появляйся здесь минимум до вечера. Я разберусь.
— Маринка, только без скандала, прошу тебя.
— Вера, я не скандалю. Я решаю вопросы.
Марина вернулась на кухню. Тамара Григорьевна мыла кружку, Даша листала что-то в телефоне. Было около десяти утра, и солнце стояло уже высоко — июль не щадил.
— Тамара Григорьевна, давайте поговорим, — Марина села за стол. — Мне не нужен конфликт, и вам, я уверена, тоже. Но мне нужно понять ситуацию.
— Я уже всё объяснила.
— Нет. Вы сказали три слова и отправили меня к Антону. Но Антон здесь не живёт, а вы — живёте. Поэтому я разговариваю с вами.
Тамара Григорьевна вытерла руки полотенцем и повернулась к Марине. В её лице не было враждебности — было что-то другое. Равнодушие. Полное, отполированное равнодушие, какое бывает у людей, привыкших, что за них всё решает кто-то другой.
— Мой сын женится на вашей сестре, — сказала Тамара Григорьевна. — У нас будет общая семья. Я буду жить рядом с сыном.
— Рядом — это в другом доме. Или в гостинице. Или в своей квартире. Насколько мне известно, у вас есть двухкомнатная.
— Откуда вы знаете про мою квартиру?
— Сестра рассказывала.
— А зачем Вера рассказывает чужим людям о моей собственности?
— Я не чужой человек. Я её сестра.
— Ну и что? Сестра — это не хозяйка.
Марина почувствовала, как терпение начинает подтаиваться по краям, но удержала тон.
— Тамара Григорьевна, я попробую ещё раз. Вы переехали в чужую квартиру без согласия хозяйки. Ваш сын не имеет права раздавать ключи от чужого жилья. Вера — собственница. Вы здесь не прописаны, не зарегистрированы и не приглашены ею лично.
— Антон пригласил.
— Стоп. Антон не имеет таких полномочий.
— Он мой сын.
— Это прекрасная характеристика. Но она не даёт ему права распоряжаться квартирой вашей невестки.
Даша оторвалась от телефона и посмотрела на Марину с вызовом.
— Вы вообще кто такая, чтобы нам указывать? Приехали из другого города и командуете.
— Даша, я разговариваю с твоей матерью. Когда мне понадобится твоё мнение, я его спрошу.
— А я не буду ждать, пока спросят.
— Придётся. Тебе шестнадцать. Подожди, пока взрослые закончат.
Даша покраснела и открыла рот, но Тамара Григорьевна положила ей руку на плечо. Молча. Даша замолчала, но продолжала сверлить Марину взглядом.
— Хорошо, — сказала Марина. — Я вижу, что мирный разговор вас не устраивает. Давайте подождём Антона. Можете позвонить ему?
— Антон занят.
— Тогда я позвоню сама.
Марина набрала номер Антона. Гудки шли долго, потом он взял трубку.
— Да, слушаю.
— Антон, здравствуйте. Это Марина, сестра Веры. Я в квартире Веры. Здесь ваши мать и сестра. Объясните мне, пожалуйста, что происходит.
— А что непонятного? Они приехали. Будут жить с нами после свадьбы.
— «С нами» — это с кем?
— Со мной и с Верой. Мы женимся, если вы забыли.
— Я не забыла. Но квартира Веры — двухкомнатная с кабинетом. Здесь нет места для четверых.
— Разберёмся. Это наше дело, семейное.
— Антон, послушайте меня. У вашей матери есть собственная квартира. Двухкомнатная. Зачем ей жить в чужой?
Антон помолчал. Потом ответил — и по голосу стало слышно, что он улыбается. Так улыбаются люди, которые уверены, что собеседник ничего не сможет изменить.
— Мы решили сдавать ту квартиру. Доход пополам — мне и матери. А жить все будем здесь. Вера согласилась.
— Вера не соглашалась.
— Она не возражала.
— Не возражать и соглашаться — разные вещи, Антон.
— Слушайте, Марина, это не ваше дело. Вы приехали на свадьбу — вот и занимайтесь свадебными делами. А бытовые вопросы мы решим сами.
— Ясно.
Марина положила трубку. Она смотрела на экран несколько секунд. Потом спрятала телефон в карман и повернулась к Тамаре Григорьевне.
— Значит, план такой: вы сдаёте свою квартиру, деньги делите с сыном, а живёте бесплатно у моей сестры. Верно?
— Это семейное решение.
— Чьей семьи? Вера об этом «решении» узнала постфактум.
— Антон знает, что делает.
В дверь позвонили. Марина вздрогнула — она не ждала никого. Тамара Григорьевна поднялась и пошла открывать, причём двигалась уверенно, по-хозяйски, словно это была её прихожая, её замок и её порог. На пороге стояла молодая женщина лет двадцати пяти. Светлые волосы, джинсовая куртка, рюкзак через одно плечо. Она улыбнулась Тамаре Григорьевне и протянула пакет.
— Тамара Григорьевна, вот, вы просили — привезла постельное и полотенца.
— Спасибо, Полиночка. Заходи, не стой.
Марина стояла в коридоре и смотрела, как незнакомая Полиночка снимает кроссовки и ставит их ровно у стены. Как достаёт из рюкзака ещё один пакет — с продуктами. Как проходит на кухню, открывает холодильник, начинает раскладывать йогурты по полкам.
— Простите, — сказала Марина. — А вы?
Полина обернулась. Улыбка на её лице замерла на секунду, потом снова расцвела — ровная, дежурная.
— Я Полина. Подруга Даши.
— Подруга Даши, — повторила Марина. — Подруга Даши привозит постельное бельё матери Антона в квартиру моей сестры?
— Тамара Григорьевна попросила помочь с переездом.
— С переездом, — Марина кивнула. — Хорошо. Очень интересно.
Тамара Григорьевна стояла рядом и смотрела в сторону. Даша улыбалась — коротко, почти незаметно.
Марина обернулась к Полине.
— Полина, а как давно вы знакомы с семьёй Антона?
— Лет пять.
— Пять лет. С Верой знакомы?
— Нет. Мы не пересекались.
— Любопытно. С семьёй жениха — пять лет, а с невестой — ни разу.
Полина ничего не ответила. Она поставила последний йогурт на полку и закрыла холодильник. Марина заметила, как Тамара Григорьевна посмотрела на Полину — быстро, оценивающе, почти нежно. Так смотрят не на подругу дочери. Так смотрят на запасной вариант.
— Тамара Григорьевна, — сказала Марина тихо. — Это ведь не подруга Даши.
— Что вы выдумываете.
— Я ничего не выдумываю. Полина — это ваш план «Б». Та, кого вы хотели бы видеть рядом с сыном вместо Веры. Или я ошибаюсь?
Даша вскочила.
— Вы вообще ненормальная! Какой план? Какой «Б»? Полина — моя подруга!
— Сядь, — сказала Марина. — Сядь и помолчи.
— Не буду я молчать в собственном доме!
— Это не твой дом. Это квартира моей сестры.
📖 Рекомендую к чтению: 👑— Я лучше сдохну под забором, чем останусь с тобой, тварь! — крикнула Марина своему мужу.
Полина стояла у холодильника и крутила в руках пустой пакет. Тамара Григорьевна села за стол и сложила руки перед собой — аккуратно, будто на собеседовании. Даша стояла у стены с перекошенным от обиды лицом.
Марина смотрела на эту картину и чувствовала, как внутри начинает подниматься что-то горячее и тяжёлое. Не обида — злость. Чистая, ясная, без примесей.
— Я сейчас скажу, как всё будет, — произнесла Марина. — И скажу один раз.
— Вы не в том положении, чтобы ставить условия, — ответила Тамара Григорьевна.
— Я именно в том положении. Квартира принадлежит Вере. Вера — моя сестра. Вера попросила меня решить эту проблему. Я её решу.
— А Антон?
— Антон не собственник. Антон — гость, которому давали ключ из доверия. Он этим доверием воспользовался. Вопрос закрыт.
Тамара Григорьевна усмехнулась — тонко, одним уголком рта.
— Вы думаете, всё так просто? Мы уже живём здесь. Вещи разложены. Антон принял решение.
— Антон принял чужое решение о чужой квартире. Это не решение — это самоуправство.
— Красивые слова. Только Вера ничего не скажет. Она мягкая. Она всё проглотит.
Марина почувствовала, как зубы сжались. Вот оно. Вот то, на что они рассчитывали. Мягкость Веры. Её неспособность сказать «нет». Её страх обидеть. Её проклятую деликатность, из-за которой ею пользовались все, кому было удобно.
— Вера не скажет, — кивнула Марина. — Скажу я.
Она подошла к шкафу в коридоре, открыла его и начала снимать с вешалок чужую одежду. Платья, блузки, кофты — всё полетело на пол. Потом она взяла пустой чемодан из-под кровати и начала складывать.
— Что вы делаете? — Тамара Григорьевна встала. — Прекратите немедленно!
— Я собираю ваши вещи. Вы уезжаете.
— Я никуда не уеду!
— Уедете. Через пятнадцать минут.
Даша бросилась к чемодану и попыталась вытащить вещи обратно. Марина перехватила её за запястье — не больно, но крепко.
— Не трогай, — сказала Марина. — Лучше отойди.
— Вы не имеете — начала Даша.
— Имею. Отойди от чемодана.
Даша отступила. Глаза у неё были мокрые, но не от боли — от бессилия. Она не привыкла, что ей говорят «нет» вот так — без крика, без уговоров, просто как факт.
Полина тихо двинулась к двери.
— Полина, подождите, — окликнула Марина. — Вы тоже поможете нести вещи. Раз уж вы привозили, логично, что и увезёте.
— Я не буду в этом участвовать.
— Тогда просто проваливайте. Пока не стали соучастницей. Пошла вон..
Полина посмотрела на Тамару Григорьевну. Та махнула рукой — иди. Полина выскользнула в коридор и через секунду хлопнула входная дверь.
Марина продолжала собирать вещи. Методично, без суеты. Из ванной — зубные щётки, шампуни, крем для рук. Из кухни — витамины, кефир, чужую кружку. Из маленькой комнаты — надувной матрас, плед, наушники, журналы.
Тамара Григорьевна стояла в дверях спальни и смотрела. Она не двигалась. Не пыталась остановить. Она ждала Антона — это было понятно по тому, как она то и дело бросала взгляд на телефон.
— Можете звонить сыну, — сказала Марина, не оборачиваясь. — Но к его приезду вы уже будете на лестничной площадке.
— Вы об этом пожалеете.
— Не сегодня.
Тамара Григорьевна набрала Антона. Говорила коротко, зло, шёпотом. Марина слышала обрывки: «приезжай», «выкидывает», «скандал». Потом Тамара Григорьевна убрала телефон и выпрямилась.
— Антон будет через двадцать минут.
— Отлично. Как раз успеете одеться.
Марина вынесла первый чемодан на площадку. Потом второй — тот, который стоял в прихожей с самого начала. Потом пакет с постельным бельём, который привезла Полина. Потом телевизор — сняла с комода и поставила у лифта.
Тамара Григорьевна переоделась. Она стояла в прихожей в том самом пальто с вешалки и смотрела на Марину. Её лицо было непроницаемым, но руки мелко подрагивали.
— Вы делаете ошибку, — сказала она. — Антон не простит.
— Антон — не мой жених. И если Вера умная — скоро он перестанет быть и её женихом.
— Вера без него никто.
Марина остановилась. Поставила пакет на пол. Подошла к Тамаре Григорьевне вплотную.
— Повторите, — сказала она тихо.
— Что?
— Повторите то, что вы сейчас сказали про мою сестру.
Тамара Григорьевна молчала. Потом отвела взгляд.
— Я имела в виду другое.
— Нет. Вы имели в виду именно то, что сказали. И я это запомню. А сейчас — вон.
📖 Рекомендую к чтению: 🔺— Готовить будешь на всех. И убирать тоже. Ты жена, это твои обязанности, — объявила свекровь. Аня поставила условие, от которого все замолчали
Даша вышла первой — молча, стиснув зубы, с рюкзаком через плечо. Тамара Григорьевна вышла следом, но задержалась на пороге и обернулась.
— Вера узнает, как вы обошлись с её будущей роднёй.
— Вера знает, как её будущая родня обошлась с ней.
Марина закрыла дверь. Повернула замок. Прислонилась к стене и выдохнула — длинно, протяжно. Колени чуть подрагивали, но голова была ясной, как отмытое стекло.
Прошло двенадцать минут. Потом раздался звонок — длинный, настойчивый, раздражённый. Марина открыла.
Антон стоял на пороге. За его спиной — Тамара Григорьевна с каменным лицом и Даша с красными глазами. Вещи были свалены у лифта.
— Вы что себе позволяете? — сказал Антон.
Он вошёл, не спрашивая разрешения. Прошёл в комнату, оглядел пустой шкаф, пустой комод, пустую комнату. Потом вернулся к Марине.
— Верните всё на место.
— Нет.
— Я сказал — верните.
— А я сказала — нет. Это квартира Веры. Ваши мать и сестра были здесь без её согласия. Я их попросила уехать. Они уехали. Вопрос закрыт.
— Какой ещё «вопрос закрыт»? Вера — моя невеста!
— Невеста, а не рабыня. Невеста — это та, с кем советуются, а не та, кому подселяют жильцов без спроса.
Антон шагнул к ней. Он был выше на голову и шире в плечах. Его глаза горели — не злостью даже, а чем-то примитивнее. Ущемлённым самолюбием. Ему сказали «нет», и он не знал, куда это «нет» деть.
— Вы лезете не в своё дело.
— Моё дело — моя сестра.
— У Веры есть я. Она моя жена.
— Она ещё не ваша жена. И, судя по сегодняшнему дню, может и не стать.
— Вы что, угрожаете?
— Нет. Я констатирую.
Антон сделал ещё шаг. Марина не отступила. Она стояла ровно, смотрела ему в глаза, и во взгляде её не было ни страха, ни вызова — только спокойная, взвешенная готовность к тому, что будет дальше.
— Уходите из этой квартиры, — сказала она. — Забирайте вещи и увозите мать и сестру к себе. Или к ним домой, в их двухкомнатную, которую вы так мечтаете сдавать.
— Заткнитесь.
— Нет.
Антон схватил её за плечо и дёрнул к двери. Марина ударилась спиной о стену. Кофта треснула по шву на рукаве. Антон дёрнул ещё раз — сильнее. Марина упала на колено, но тут же встала. Щека горела — он задел её тыльной стороной ладони.
— Вы только что ударили женщину, — сказала Марина. — В квартире, которая вам не принадлежит. Перед свадьбой с её сестрой. Поздравляю.
Антон замер. Его руки были ещё подняты, пальцы сжаты. Он посмотрел на свою руку, потом на Марину. На разорванный рукав. На начинающий наливаться синяк под скулой.
— Я не хотел, — промямлил он глухо.
— Конечно не хотели. Никто никогда не хочет. Просто так получается.
Марина прошла мимо него к двери, распахнула её. Тамара Григорьевна стояла на площадке и всё видела — дверь была открыта всё это время. И ничего не сказала. Не остановила сына. Не вскрикнула. Просто стояла и смотрела.
— Вон, — сказала Марина Антону. — Все трое. Сейчас.
Антон вышел. Он двигался тяжело, словно ноги стали чужими. На площадке он повернулся.
— Я поговорю с Верой.
— Говорите. Но предупреждаю: Вера увидит этот синяк. И этот рукав. И я расскажу ей каждое слово, которое здесь прозвучало. Каждое.
Марина закрыла дверь. Заперла на два оборота. Достала телефон, сфотографировала себя — синяк, разорванную кофту, ссадину на колене. Отправила фотографии на свою почту. Потом села на табуретку в коридоре и позвонила Вере.
— Всё, — сказала она. — Они ушли. Квартира свободна. Приезжай завтра утром. Не сегодня — завтра. Мне нужно прибраться.
— Маринка, что случилось? У тебя голос странный.
— Всё расскажу завтра. Приезжай.
— Марина, он тебя тронул?
Марина молчала три секунды.
— Приезжай завтра, Верочка. Обещаю — расскажу.
Она положила трубку и прижала телефон к груди. На кухне тикали часы, которые Вера повесила ещё в прошлом году — круглые, деревянные, с нарисованной совой. Марина смотрела на сову и думала о том, что их мать и отец погибли шесть лет назад, и с тех пор Вера — это всё, что у неё есть. И кто-то решил, что можно войти в её дом, разложить свои пожитки и жить на её территории, а потом — ударить её сестру за то, что она попросила убраться.
Марина встала, прошла на кухню и начала мыть чужую кружку, которую забыла выставить. Вымыла, вытерла и поставила у двери — заберут.
📖 Рекомендую к чтению: 🔺— Вы что здесь делаете? Какой переезд? Ни вы, ни мой жених не имеете на это право, — возмутилась Марина и приготовилась драться.
Утро было ярким, тёплым, невыносимо летним. Марина открыла Вере дверь в семь часов. Вера вошла, посмотрела на сестру и замерла.
— Это он? — спросила она.
— Да.
Вера подняла руку и осторожно коснулась синяка на скуле Марины. Потом посмотрела на разорванную кофту, которую Марина не стала менять — специально, чтобы Вера увидела.
— Расскажи всё, — сказала Вера. — С начала.
Марина рассказала. Про Тамару Григорьевну в халате. Про Дашу с яблоком. Про чужие вещи в шкафу, телевизор на комоде и витамины на подоконнике. Про Полину, которая привезла постельное бельё и раскладывала йогурты в холодильнике. Про разговор с Антоном по телефону — «сдавать квартиру, доход пополам». Про слова Тамары Григорьевны: «Вера без него никто». Про то, как Антон схватил за плечо, дёрнул, ударил. Про то, как Тамара Григорьевна стояла на площадке и смотрела.
Вера слушала молча. Она не перебивала, не ахала, не плакала. Её лицо менялось медленно — как меняется погода в горах. Сначала — растерянность. Потом — неверие. Потом — что-то жёсткое, незнакомое, чего Марина никогда раньше не видела на лице сестры.
— Дай мне его адрес, — сказала Вера.
— Ты знаешь его адрес.
— Да. Знаю.
Вера повернулась и вышла. Марина пошла следом — не спрашивая, не останавливая. Они дошли до угла, свернули на соседнюю улицу. Квартира Антона была в пяти минутах ходьбы — он специально снимал рядом, чтобы быть ближе к Вере.
Вера позвонила в дверь. Открыл Антон — в домашних штанах и мятой футболке. Он не успел ничего сказать.
Вера ударила его ладонью по щеке. Звук был сухой и короткий. Антон отшатнулся.
— Вера, подожди…
Она ударила снова — открытой ладонью в нос. Хлёстко, точно, со всей силой, которая была в её худой руке. Из носа хлынула кровь. Антон зажал лицо рукой и согнулся.
— Вера! — крикнула Тамара Григорьевна из глубины квартиры.
Вера вошла внутрь. Она двигалась быстро — не бежала, не шла, а шагала, как человек, которому осталось сделать что-то важное и ни одной лишней минуты на это нет.
Тамара Григорьевна шла ей навстречу по коридору. Вера увидела кресло, стоявшее у стены, — лёгкое, на колёсиках — и отшвырнула его. Кресло покатилось по коридору и врезалось Тамаре Григорьевне в ноги. Та охнула и схватилась за стену.
Даша выбежала из комнаты, увидела Веру и попятилась.
— Сядь, — сказала ей Вера. Голос был тихий, ровный, абсолютно неузнаваемый.
Даша села.
Вера повернулась к Антону. Он стоял, зажимая нос полотенцем. Кровь капала на футболку. Глаза у него были растерянные, перепуганные, детские.
— Свадьбы не будет, — сказала Вера.
— Вера, ты не понимаешь…
— Я прекрасно понимаю. Ты отдал ключи от моей квартиры своей матери без моего ведома. Ты решил сдавать её квартиру и класть деньги себе в карман. Ты привёл ко мне жить людей, которых я не приглашала. Я говорила, что несогласна, но ты не слышал. А когда моя сестра попыталась это остановить, ты её ударил. Я всё понимаю, Антон. Я понимаю настолько хорошо, что мне тошно.
— Я погорячился. С Мариной — это случайность.
— Случайность — это когда чашку роняют. А когда бьют женщину — это выбор. Твой выбор.
— Я люблю тебя.
— Нет. Ты любишь мою квартиру. И послушную жену, которая будет кормить твою семью и молчать. Этого ты больше не получишь.
Вера сняла с пальца кольцо — простое, серебряное, помолвочное. Положила его на полку в прихожей. Рядом с чужими ключами, чужими перчатками и чужой жизнью, к которой её пристёгивали без спроса.
— Вера, — Тамара Григорьевна выпрямилась, потирая ушибленное колено. — Антон — хороший мальчик. Он погорячился. Любая нормальная женщина бы поняла.
Вера посмотрела на неё.
— Тамара Григорьевна, вы знаете, что самое страшное? Не то, что он ударил мою сестру. А то, что вы стояли и смотрели. Вы могли остановить его. Вы могли сказать: «Сынок, хватит». Но вы стояли. Потому что вы наслаждались этим моментом как садист. Потому что если бы он сломал Марину — он бы потом сломал и меня, и вы бы жили в моей квартире до конца своих дней, а вашу — сдавали бы чужим людям. Вот и вся любовь. Вот и весь «хороший мальчик».
В глазах Тамары Григорьевны мелькнуло что-то похожее на понимание, что стена, на которую она опиралась, только что рассыпалась.
Вера повернулась к Даше.
— А тебе, Даша, скажу одно. Тебе шестнадцать. У тебя ещё есть время вырасти в нормального человека. Но если ты будешь брать пример с этих двоих — у тебя не получится.
Даша сидела тихо. Она смотрела на Веру так, как смотрят на человека, которого видят в первый раз — хотя знали год.
Вера вышла из квартиры. Прошла по лестнице, не дожидаясь лифта. Толкнула тяжёлую дверь подъезда и вышла на улицу.
Марина стояла у крыльца. Она ждала — руки в карманах, синяк на щеке.
Вера подошла к ней. Остановилась. Посмотрела снизу вверх — она всегда была ниже на полголовы. Потом прижалась лбом к плечу Марины и заплакала. Коротко, на один вдох, на один выдох. Без слов, без объяснений. Просто — отпустила.
Через минуту она выпрямилась. Вытерла лицо тыльной стороной ладони. Посмотрела на Марину.
— Я голодная, — сказала она.
— Я тоже, — ответила Марина.
— Пойдём завтракать?
— Пойдём.
Они пошли по улице — рядом, плечо к плечу. Вера сказала что-то про блины, Марина ответила что-то про яичницу, и обе засмеялись — разом, громко, так, что обернулся мужчина с собакой и женщина с коляской.
Антон вышел из подъезда через три минуты. Он шёл следом — медленно, с полотенцем у лица, с разбитым носом и разбитыми планами. Он видел их спины, слышал их голоса. Хотел окликнуть. Хотел догнать. Хотел сказать что-то — объяснить, попросить, пообещать.
Но не решился.
Сёстры свернули за угол. Их голоса стихли. Полотенце промокло. Антон остановился посреди тротуара и стоял так долго — один, с кровью на футболке и молчанием вместо будущего.
А над городом поднималось солнце — равнодушное, июльское, ничьё.
КОНЕЦ
Свекровь приехала с чемоданом. Когда она открыла его, невестка онемела