— В вашу квартиру Анечка с детками переедет.
— А мы где должны жить? — поинтересовалась Юля, догадываясь, каким будет ответ.
Свекровь поставила на стол чашку с таким звуком, будто забивала гвоздь.
— Ну уж придумаете что-нибудь. Не маленькие.
Юля смотрела на её спину — широкую, обтянутую застиранным халатом в мелкий цветочек — и думала о том, что эта спина всегда была к ней повёрнута. С первого дня, как она переступила порог этой квартиры невестой. Со второго дня, как стала женой. С третьего дня, как узнала, что беременна.
За окном моросил ноябрьский дождь. По стеклу стекали длинные прозрачные нити, и Юля следила за ними взглядом, пока Галина Ивановна гремела посудой у мойки.
— Анечка — она кто вам? — спросила Юля наконец.
— Дочь. Родная дочь. Или ты забыла?
— Нет. Я помню. Просто уточняю.
Галина Ивановна обернулась. Лицо у неё было такое, будто Юля сказала что-то непристойное.
— Она одна с двумя детьми. Муж бросил. Куда ей деваться?
— К родителям мужа. К своим родителям. Снимать жильё. Это обычные варианты.
— У неё нет денег на съём.
— У нас тоже нет денег на съём, — сказала Юля ровно.
Она не повышала голос. Она давно поняла, что в этом доме кричать бесполезно — крик тонет в стенах, как в вате, и ничего не меняет.
— Вы с Серёжей молодые. Справитесь. А она одна, с детьми.
— Нам пять лет, Галина Ивановна. Пять лет мы живём у вас. Снимать не можем — ипотека. Копим на первый взнос. Вы знаете это.
— Знаю, знаю. — Свекровь махнула рукой, как отгоняла муху. — Подождёте ещё немного.
— Сколько немного?
— Ну, пока Анечка не встанет на ноги.
Юля встала из-за стола. Медленно. Она налила себе воды из-под крана, выпила, поставила стакан. Из детской доносился голос её сына — Мишке было три года, и он разговаривал сам с собой, строя что-то из кубиков. Серёжи дома не было. Серёжа был на работе, как всегда, когда происходило что-то важное.
— Вы понимаете, что у нас ребёнок? — спросила Юля.
— У Анечки двое.
— Мишке три года. Ему нужна комната. Отдельная. Он не может спать в зале на диване.
— Поживёте пока в зале, не переломитесь.
— Мы уже живём в зале пять лет, Галина Ивановна.
Это была правда. Две комнаты в квартире — и одну свекровь занимала сама, а вторую с самого начала отдала под «кабинет» Серёже, потому что ему надо было работать из дома, потому что у него важные бумаги, потому что так сложилось. Юля с мужем и маленьким Мишкой ютились в зале, за раздвижной дверью, которая не закрывалась до конца и пропускала все звуки.
— Ничего, — сказала Галина Ивановна. — Молодые, подвинетесь.
— Куда подвинемся? На лоджию?
— Не нужно грубить.
— Я не грублю. Я спрашиваю.
Свекровь снова повернулась к мойке. Разговор для неё был закончен. Он был закончен ещё до того, как начался — Юля это понимала. Просто иногда она всё равно начинала его, потому что молчать было невозможно.
Она вернулась в зал, села на диван — их диван, который был и кроватью, и местом для игр Мишки, и столом, когда надо было поработать — и достала телефон.
Серёже написала одно слово: «Позвони».
Он перезвонил через двадцать минут.
— Что случилось?
— Твоя мама решила, что Аня с детьми переедет в нашу квартиру.
Пауза.
— В смысле?
— В прямом. Она сказала, что Аня переедет. А мы — подвинемся.
— Юль, она не могла так сказать.
— Серёжа. — Юля закрыла глаза. — Она именно так и сказала. Слово в слово. Я только что стояла на кухне и разговаривала с ней. Ты хочешь, чтобы я тебе записала?
— Ну, может, она имела в виду что-то другое.
— Что другое? Что?
Он молчал.
— Куда мы денемся, Серёжа? Скажи мне. Мне интересно, что ты ответил бы на этот вопрос, если бы тебя там спросили.
— Я поговорю с мамой.
— Отлично. Поговори.
Она убрала телефон. Из детской снова донёсся Мишкин голос — он что-то объяснял своим кубикам, строго и обстоятельно, как маленький профессор. Юля улыбнулась против воли. Встала, зашла к нему.
— Что строим?
— Дом, — сообщил Мишка серьёзно.
— Большой?
— Очень. Вот тут кухня. Вот тут моя комната. — Он показал на отдельный квадрат кубиков в стороне. — Здесь только я живу.
— Понятно, — сказала Юля.
Она опустилась на пол рядом с ним и некоторое время смотрела на кубиковый дом. Потом подняла один кубик и спросила:
— А это что?
— Это пристройка, — важно сказал Мишка. — Для гостей. Но гости там не живут. Они приходят и уходят.
— Мудро, — сказала Юля.
— Мама, ты чего?
— Ничего. Всё хорошо.
Серёжа пришёл в восемь. Разулся в коридоре, заглянул в детскую — Мишка уже спал — и нашёл Юлю на кухне. Она пила чай и читала что-то в телефоне.
— Поговорил? — спросила она, не поднимая взгляда.
— Да.
— И?
Он сел напротив. Стянул пиджак через голову, бросил на соседний стул. У него была привычка снимать пиджак именно так — через голову, а не расстёгивая пуговицы. Юля пять лет смотрела на эту привычку и всё никак не могла привыкнуть.
— Мама говорит, что Аня в очень сложной ситуации, — начал он.
— Знаю. Она мне тоже говорила.
— Двое детей, муж ушёл, работы нет.
— Серёжа. Я слышала. Что ты сказал маме?
— Я сказал, что надо это обсудить. Что нельзя вот так, без разговора.
— И она что?
— Она расстроилась.
Юля наконец подняла взгляд.
— Расстроилась, — повторила она.
— Ну, она переживает за Аню.
— Хорошо. Она переживает за Аню. А ты за кого переживаешь?
— Юль, ну зачем ты так.
— Как — так? Я задаю вопрос. За кого ты переживаешь? За сестру, которая живёт в другом городе и с которой ты разговариваешь раз в три месяца? Или за нас — за меня и Мишку, которые пять лет ждут, пока ты накопишь на квартиру?
— Мы вместе копим.
— Да, вместе. И вместе будем жить на лоджии, пока Аня с детьми занимает нашу комнату?
— У нас нет своей комнаты.
— Вот именно! — Юля опустила телефон на стол. — Вот именно, Серёжа. У нас нет своей комнаты. Мы пять лет живём в зале. Пять лет я прошу тебя поговорить с мамой, разграничить пространство, что-то решить. И каждый раз ты говоришь «я поговорю». А сейчас она хочет заселить к нам ещё троих человек. И ты снова говоришь «я поговорю».
— Я поговорил.
— Что ты ей сказал? Конкретно. Что.
Он помолчал.
— Я сказал, что надо подумать.
— Подумать, — медленно произнесла Юля.
— Ну, это же не просто так. Аня — моя сестра.
— А я — твоя жена. А Мишка — твой сын. Мы тоже существуем.
— Я знаю, что вы существуете.
— Тогда скажи мне, что ты решил. Не «надо подумать». Не «я поговорю с мамой». Решение. Сейчас. За столом, между нами.
Он потёр лицо ладонями. Долго. Юля ждала.
— Аня не может снять квартиру, — сказал он наконец.
— Может. Это стоит денег, но люди снимают квартиры. Это не какое-то экзотическое занятие.
— У неё нет денег.
— Тогда их надо найти. Соцзащита. Алименты через суд. Помощь от её родителей мужа. Работа. Есть варианты.
— Юль, она только что через развод прошла.
— Я понимаю. Развод — это тяжело. Но это не повод выгонять нас на улицу.
— Никто вас не выгоняет.
— Вашу квартиру Анечка займёт, — процитировала Юля свекровь. — Это цитата, Серёжа. Дословная. Мне куда деваться с трёхлетним ребёнком?
Он снова замолчал. За окном шумел дождь — тот же, что с утра, только теперь сильнее.
— Я скажу маме, что это невозможно, — произнёс он наконец.
— Хорошо.
— Но ты понимаешь, что она обидится.
— Да.
— И Аня обидится.
— Да.
— И будет скандал.
— Вероятно.
— Ты готова к этому?
Юля посмотрела на него. Долго, внимательно — так, как смотрят на человека, которого знают много лет и всё равно иногда не узнают.
— Серёжа, — сказала она тихо. — Я пять лет живу в чужой квартире. Я пять лет слышу, как твоя мама переставляет посуду за стеной в шесть утра. Я пять лет не могу пригласить свою маму в гости, потому что негде посадить. Мишка спит за дверью, которая не закрывается. Я каждое утро прохожу мимо твоего «кабинета», в котором ты бываешь раз в месяц. Я готова к чему угодно. К скандалу — да, готова. К тому, чтобы твоя мама на меня обиделась — готова. Это уже давно происходит. Просто теперь открыто.
Он смотрел в стол.
— Я поговорю с ней завтра, — сказал он.
— Хорошо.
— Нормально поговорю. Объясню.
— Хорошо, Серёжа.
Она встала, ополоснула кружку, поставила в сушилку. Он так и сидел за столом.
— Ты не злишься? — спросил он вдруг.
— На тебя?
— На всё.
— Злюсь, — сказала она честно. — Но от злости ничего не решается. Я давно это поняла.
Серёжа пришёл в половину девятого. Он всегда немного задерживался — не намеренно, просто так складывалось. Сначала Юля злилась на эти опоздания, потом привыкла считать их частью его характера, как привычку снимать пиджак через голову или оставлять ключи не в прихожей, а в кармане куртки, которую потом приходилось долго искать.
Мишка к тому времени уже спал. Юля накрыла тарелку с ужином крышкой — картошка с котлетой, простое — и сидела читала, когда Серёжа зашёл на кухню.
— Поел? — спросила она.
— Перекусил на работе.
— Разогрей, пока не остыло.
Он поставил тарелку в микроволновку, смотрел на мигающие секунды. Юля снова уткнулась в книгу, хотя читать уже не могла — строчки расплывались.
— Ты разговаривал с ней? — спросила она, когда микроволновка пикнула.
— С кем?
— С мамой.
Он достал тарелку, поставил на стол. Сел.
— Нет ещё.
— Почему?
— Не было момента.
Юля закрыла книгу.
— Серёжа. Момента не будет. Ты понимаешь это? Никогда не будет «правильного момента» для разговора с твоей мамой. Она всегда или занята, или расстроена, или только что поела, или ещё не поела. Ты сам это придумываешь.
— Это несправедливо.
— Может быть. Но это правда.
Он ел молча. Она смотрела в окно — на противоположный дом, на светящиеся прямоугольники чужих окон. Кто-то жил там своей жизнью, про которую Юля ничего не знала. Это казалось ей иногда странным — что вот рядом, за стеклом, совсем близко, существуют люди с совсем другими историями.
— Аня позвонила, — сказал Серёжа.
— Да?
— Мама ей уже сказала. Что она переедет сюда.
— Понятно.
— Аня спрашивала, когда можно привезти вещи.
Юля медленно повернулась к нему.
— И что ты ответил?
— Я сказал, что это ещё не решено.
— Хорошо.
— Она обиделась.
— Аня?
— Да.
— Понятно.
— Говорит, что думала, что мы поможем. Что она одна, что дети маленькие.
— Аня живёт в Краснодаре, — сказала Юля. — Там тепло. Там дешевле снимать, чем у нас. Там её подруги, которых она знает двадцать лет. Зачем ей ехать сюда?
— Мама зовёт.
— Мама зовёт за наш счёт.
Серёжа отложил вилку.
— Ты так говоришь, будто я в чём-то виноват.
— Ты не виноват, — сказала Юля. — Ты просто молчишь. Пять лет молчишь.
— Что я должен был говорить?
— Разное. Что у тебя семья. Что у тебя ребёнок, которому нужна комната. Что жена устала жить в зале. Что любые решения про эту квартиру мы принимаем вместе, а не мама одна за всех.
— Это её квартира.
— Я знаю.
— Она имеет право решать.
— Имеет. Она может делать с ней что угодно. Но тогда мы уходим.
Он поднял взгляд.
— Ты серьёзно?
— Да, — сказала Юля. — Серьёжа, я серьёзно.
Он снова замолчал. Ел. Потом отодвинул тарелку.
— Куда уходим?
— Снимаем жильё.
— Мы копим на квартиру.
— Я знаю. Но если мы сейчас позволим Ане переехать, то она будет здесь год. Или два. Или пять. Ты знаешь, как это работает.
— Ты не знаешь этого.
— Серёжа. — Юля говорила мягко, без злости. — Я знаю. Потому что пять лет назад мы тоже приехали сюда «на время». «Пока не накопим». Помнишь?
Он помнил. По лицу было видно.
— Это другое.
— Нет. Это то же самое.
Ночью она долго не могла уснуть.
Диван был широкий — они купили его специально, чтобы было удобнее жить в зале — но Юле казалось, что он сжимается. Серёжа спал, дышал ровно. Мишка за стенкой иногда вздыхал во сне.
Юля лежала и смотрела в потолок.
Она думала об Ане. Видела её всего несколько раз — на свадьбе, на Мишкиных крестинах, однажды на новогоднем застолье. Аня была красивая, шумная, с громким смехом и привычкой перебивать. Муж у неё был такой же — громкий, самоуверенный. Юля тогда подумала, что они похожи и что это, наверное, хорошо. Оказалось, не очень.
Она не злилась на Аню. Аня попала в беду — это правда. Двое детей, муж ушёл, одна. Это страшно. Юля понимала это где-то в той части себя, которая была просто человеком, а не невесткой в трудной ситуации.
Но была другая часть — та, которая пять лет складывала квитанции за коммуналку, потому что свекровь говорила «считайте сами», та, которая отказывала себе в новом пальто, чтобы отложить лишние три тысячи, та, которая объясняла Мишке, почему у него нет отдельной комнаты. Эта часть говорила тихо, но внятно.
Хватит.
Юля достала телефон, открыла браузер. Набрала: «снять однокомнатную квартиру».
Цифры были такими, что она закрыла вкладку.
Потом открыла снова.
Она начала считать. Их доходы, их накопления, то, что они откладывали на первый взнос. Если снимать — накопления остановятся. Ипотека отодвинется. Может, на год. Может, на два.
Но они уйдут.
Она будет жить в квартире, где можно закрыть дверь. Где Мишка будет спать в своей комнате. Где никто не придёт на кухню в шесть утра и не начнёт греметь сковородками, потому что «привыкла рано вставать».
Она закрыла телефон.
Подождала.
Открыла снова.
Написала в поиске адрес риелторского агентства, которое видела однажды — случайно, проходя мимо. Записала номер. Убрала в заметки.
Серёжа повернулся во сне, обнял её за плечи. Она позволила ему это сделать.
— Всё нормально? — пробормотал он сквозь сон.
— Да, — сказала она. — Спи.
На следующий день Галина Ивановна с утра была подчёркнуто молчаливой. Это был её особый вид войны — тишина, которая говорит громче слов. Она прошла мимо Юли в коридоре, не поздоровавшись. Налила себе чай, встала у окна спиной ко всем.
Юля собирала Мишку в садик.
— Мам, а где моя синяя шапка? — спрашивал Мишка.
— На полке. Вторая слева.
— Там нет.
— Есть, посмотри внимательно.
— А-а, вот она.
Галина Ивановна не шевельнулась.
Юля застегнула Мишке куртку, завязала шарф, выпроводила в коридор.
— Галина Ивановна, — сказала она от двери. — Я сегодня вернусь позже. Заберу Мишку из садика, зайдём в одно место.
Свекровь не ответила.
— Хорошо, — сказала Юля сама себе и вышла.
Агентство находилось в пятнадцати минутах ходьбы. Юля забрала Мишку из садика в пять, и они пошли пешком — он держал её за руку и рассказывал что-то про воспитательницу Марью Петровну, которая сегодня была «немного сердитая», и про Колю, который сломал его башню, но потом починил.
— И мы помирились, — заключил Мишка.
— Это хорошо.
— Мам, а мы куда идём?
— В одно место. Там дяди и тёти помогают людям найти квартиры.
— Мы ищем квартиру?
— Смотрим варианты.
Мишка подумал.
— Там будет моя комната? — спросил он.
— Посмотрим, — сказала Юля.
— Я хочу комнату, — сообщил он. — Для кубиков. Чтобы никто не убирал.
— Это справедливое желание.
— А ещё чтобы там был подоконник. Широкий. Я видел у Коли в садике фотографию, там кот сидит на подоконнике. Хочу подоконник как у того кота.
— Запомним.
— Мам, а кот у нас будет?
— Это другой разговор.
— Нет, не другой. Если будет подоконник, надо кота. Иначе зачем подоконник.
Юля засмеялась — неожиданно для себя, на ходу, на холодной ноябрьской улице.
— Сначала квартира, — сказала она. — Потом подоконник. Потом кот.
— Договорились, — серьёзно сказал Мишка.
В агентстве было тепло и пахло кофе. Женщина-риелтор — Оксана, судя по бейджику — оказалась деловитой и без лишних предисловий показала несколько вариантов на экране.
— Вот смотрите, однушка на Строителей. Третий этаж, без лифта, но состояние хорошее. Хозяева спокойные, пускают с детьми.
— Сколько?
Оксана назвала цену.
Юля помолчала, считая в уме.
— А если на год контракт?
— Можно на год. Хозяева предпочитают долгосрочно.
— Есть что-то дешевле?
— Есть. Но тогда или дальше, или состояние хуже. Вот, смотрите — это на Железнодорожном, цена ниже на три тысячи, но там ремонт девяностых, обои надо переклеивать.
— Мне обои не важны, — сказала Юля. — Мне важно, чтобы жить можно было.
— Тогда этот вариант рабочий. Хотите посмотреть?
— Да. Когда можно?
— Завтра с утра. Хозяйка сама живёт рядом, покажет в любое время.
Юля записала адрес. Мишка тем временем сидел на стуле рядом и разглядывал рекламные брошюры с видами квартир.
— Мам, — позвал он шёпотом. — Вот тут комната с окном.
— Хорошо.
— Я хочу комнату с окном.
— Запомним.
— И подоконник, — добавил он на всякий случай.
Оксана посмотрела на него с улыбкой.
— У вас серьёзный помощник.
— Очень, — согласилась Юля.
На обратном пути Мишка держал её за руку и молчал — он иногда так делал, когда думал о чём-то важном. Потом сказал:
— Мам, а наша новая квартира будет только наша? Или там тоже будут другие люди?
— Только наша. Мы, папа и ты.
— Больше никто?
— Больше никто.
Он кивнул удовлетворённо.
— Хорошо, — сказал он. — А то у нас всегда кто-то есть.
Юля сжала его руку.
— Ты правильно заметил, — сказала она.
Серёже она сказала вечером — после того, как Мишка лёг спать, после того, как свекровь закрылась у себя.
— Я ходила в агентство, — сказала она.
Он замер.
— Смотрела варианты. Есть один на Железнодорожном — недорого, состояние нормальное. Завтра едем смотреть.
— Юль…
— Серёжа. — Она говорила спокойно, без слёз, без крика. — Я не говорю, что твоя мама плохая. Я не говорю, что Аня плохая. Я говорю, что нам нужно своё жильё. Сейчас. Не через год, не когда накопим на ипотеку. Сейчас.
— Мы потеряем накопления.
— Мы сохраним семью.
Он смотрел на неё.
— Ты уверена?
— Да.
— Это дорого.
— Я считала. Справимся. Медленнее будем копить, но справимся.
— Мама обидится.
— Да.
— Она скажет, что мы бросаем её.
— Мы не бросаем. Мы снимаем квартиру. Это нормально. Это то, что мы должны были сделать пять лет назад.
— Пять лет назад у нас не было денег.
— Были не все деньги. Но мы могли попробовать. Могли снять что-то поменьше, попроще. Могли сказать маме, что нам нужно своё пространство. Мы не сказали.
— Она бы не поняла.
— Может, и нет. Но мы должны были сказать.
Он долго молчал. За окном гудела машина. Где-то наверху, на пятом этаже, упало что-то тяжёлое — всегда что-то падало у соседей сверху. Пять лет эти звуки были частью их жизни.
— Хорошо, — сказал он наконец.
— Что — хорошо?
— Едем смотреть.
Юля кивнула.
— Завтра в десять. Мишку сдадим в садик и поедем.
— Ладно.
Она встала, чтобы убрать со стола кружки. Он поймал её руку.
— Ты давно решила? — спросил он.
— Ночью, — сказала она. — Когда не могла спать.
— Почему сразу не сказала?
— Потому что хотела сначала убедиться, что это возможно. Что есть куда идти. — Она помолчала. — А то мы оба умеем очень хорошо говорить о том, что надо что-то менять. А потом ничего не меняем.
Он не возразил.
— Я позвоню маме, — сказал он. — Скажу, что Аня не может приехать. Что мы сами переезжаем.
— Хорошо.
— Она расстроится.
— Я знаю.
— Но ты права, — сказал он тихо. — Ты права, Юль.
Она высвободила руку. Унесла кружки. Вернулась. Он так и сидел, смотрел в стол.
— Серёжа, — сказала она от двери.
— Что?
— Мишка хочет комнату с окном. И подоконник. И кота.
Он посмотрел на неё. Впервые за весь вечер — посмотрел по-настоящему. Кивнул.
— Найдём, — сказал он. — Всё найдём.
Утром Галина Ивановна снова гремела посудой в шесть часов.
Юля лежала и слушала. Привычный звук. Пять лет — каждое утро.
Потом встала. Умылась. Пошла на кухню.
Свекровь стояла у плиты.
— Доброе утро, — сказала Юля.
Галина Ивановна не ответила.
Юля налила воды, поставила чайник. Встала рядом, у окна. За стеклом был серый рассвет — ноябрьский, без солнца.
— Мы смотрим квартиру сегодня, — сказала Юля. — Снимать. Я хотела, чтобы вы знали.
Свекровь повернулась.
— Куда это вы собрались?
— Снимать жильё. Нам нужна своя квартира.
— Вы что, обиделись?
— Нет, — сказала Юля. — Мы просто нашли решение.
Галина Ивановна смотрела на неё долго. Потом на лице у неё что-то прошло — какое-то выражение, которое Юля не успела разглядеть.
— Мишку куда? — спросила свекровь наконец.
— С нами.
— Далеко хоть?
— Нет. В том же районе.
Галина Ивановна отвернулась. Снова к плите.
— Когда переезжаете?
— Если возьмём этот вариант — в конце месяца.
Тишина.
— Ладно, — сказала свекровь коротко.
Это было всё. Юля не ждала большего — и не получила. Ни «удачи», ни «жаль, что так», ни даже просто взгляда. Только спина в цветочном халате и шум воды из крана.
Но Юля поняла: это не враждебность. Это просто Галина Ивановна. Она никогда не умела говорить то, что думает. Она умела переставлять посуду и кипятить воду, и в этих действиях было что-то своё — может, даже что-то похожее на принятие.
Юля вышла из кухни.
Пошла будить Мишку.
— Мам, — позвал он сонно, не открывая глаз. — Мы сегодня идём смотреть квартиру с окном?
— Да, — сказала она. — Идём.
Он улыбнулся — сонно, вполлица — и потянулся.
— Хорошо, — сказал он.
Юля накрыла его одеялом поплотнее. Посмотрела на него секунду.
За окном светало.
Серёжа проснулся в восемь. Зашёл к Мишке, пока Юля готовила кашу. Она слышала их через открытую дверь — что-то про динозавров, потом смех, потом Мишкин голос: «Папа, а мы едем смотреть квартиру? Там будет подоконник?»
— Будет, — сказал Серёжа. — Обещаю.
Юля помешивала кашу.
За пять лет она привыкла многое делать вот так — держа в руках ложку или тряпку, или сумку с продуктами, и слушая краем уха чужие разговоры через тонкие стены. Это было её существование в этой квартире: всегда немного в стороне, всегда немного вполуха. Гость, который задержался.
Теперь она уходила.
Это было страшно — чуть-чуть, где-то в самом низу живота. Страшно и одновременно похоже на то, как утром открываешь форточку и в комнату врывается холодный воздух. Неудобно. Но дышать можно.
Она разложила кашу по тарелкам.
— Мишка, завтрак!
Топот маленьких ног. Потом более тяжёлые шаги — Серёжа.
Они сели за стол — трое. Галина Ивановна не вышла. Она редко завтракала вместе с ними.
— Пап, а у кота на подоконнике своя тарелка? — спрашивал Мишка, ковыряя кашу.
— У кота своя миска.
— А можно ему тоже кашу?
— Нет. Коты кашу не едят.
— Жалко. — Мишка подумал. — А что они едят?
— Рыбу. Мясо. Специальный корм.
— А можно коту дать котлету?
— Можно, но немного.
— Тогда у нас будет кот, который любит котлеты. Это особенный кот.
Юля смотрела на них и думала, что вот это — вот этот завтрак, этот разговор про кота и котлеты — она хочет каждый день. Не в зале, за раздвижной дверью, которая не закрывается. А в своей кухне, пусть маленькой, пусть с обоями девяностых годов, но своей.
— Доедай кашу, — сказала она Мишке.
— Уже почти.
— Почти — не считается.
Он насупился, но доел.
В десять они вышли втроём. Галина Ивановна к тому времени куда-то ушла — в магазин, наверное, или к соседке Тамаре, с которой иногда пила чай. Юля не стала её искать, чтобы сказать, что они уходят.
На улице было серо, но не холодно — для ноября терпимо. Мишка шёл между ними, держась за руки с обеих сторон, и время от времени повисал, чтобы они его раскачали.
— Ещё! — требовал он.
— Тяжело, — говорил Серёжа.
— Ты сильный!
— Разве.
Юля смотрела на мужа. На его лицо — немного усталое, но сейчас другое. Он улыбался Мишке — по-настоящему, не той официальной улыбкой, которую надевал в ситуациях, когда надо было казаться спокойным. Она давно знала разницу.
Квартира оказалась на третьем этаже деревянного дома — не старого, но и не нового, того неопределённого советского возраста, когда всё ещё крепко, но уже немного устало. Хозяйка ждала их у подъезда — невысокая женщина лет шестидесяти, в пуховике и вязаной шапке.
— Юлия? — спросила она.
— Да. Здравствуйте.
— Нина Семёновна. Пойдёмте.
Квартира была маленькая. Прихожая такая, что двоим не разойтись. Кухня — шесть метров, не больше. Но окно в ней было большое, с широким подоконником — старым, деревянным, крашеным много раз.
Мишка сразу подбежал.
— Мам! — позвал он громким шёпотом. — Подоконник!
— Вижу.
— Широкий!
— Вижу, Мишка.
— Тут кот поместится!
Нина Семёновна посмотрела на него с удовольствием.
— Хороший мальчик, — сказала она.
— Спасибо, — сказал Мишка вежливо.
Комната была одна — небольшая, квадратная, с окном во двор. Обои действительно были старыми — бежевые, в какой-то неопределённой полоску, местами пузырившиеся у плинтусов. Но пол был крепкий, окна не дули, батарея под подоконником была горячей.
— Хозяева хорошие? — спросил Серёжа у Нины Семёновны тихо, пока Мишка изучал батарею.
— Я сама хозяйка, — сказала она. — Квартира бабушкина была. Я здесь выросла. Сдаю уже три года, всегда спокойно. Скандалов не люблю, задержек не терплю. В остальном — живите.
— Ремонт, — начал Серёжа.
— Обои переклеите — я не против. На своё усмотрение, только не в кричащее.
— Понятно.
Юля стояла посреди комнаты и смотрела в окно. Двор внизу был обычный — деревья, лавочки, качели. Ничего особенного. Но было видно небо — настоящее, большое, не урывками между домами, а целиком.
— Мам, — подошёл к ней Мишка. — Нам нравится?
— Да, — сказала Юля.
— Мне тоже нравится. — Он подумал. — Я буду здесь строить дом из кубиков. Большой. С пристройкой.
— Для гостей?
— Нет. — Он покачал головой. — Для кота.
Нина Семёновна, услышавшая это, коротко засмеялась.
Серёжа поймал взгляд Юли.
— Берём? — спросил он.
— Берём, — сказала она.
Когда они вышли на улицу — уже с подписанным договором о намерениях и датой вселения, через восемнадцать дней — Мишка снова потребовал, чтобы его раскачали. Серёжа взял его за одну руку. Юля за другую.
— Раз, — считал Мишка. — Два. Три!
Они его раскачали.
Он засмеялся — громко, на всю улицу, запрокинув голову.
Юля смотрела на него — на этот смех, на серое ноябрьское небо над ним — и думала, что восемнадцать дней это не так долго. Совсем не долго.
Они дойдут.
За окном светало.
— Мам, у меня будет ребенок и не от мужа