Звонок в дверь прозвучал, когда я была на кухне. Я держала тарелку, поставила её на стол рядом с вазой и пошла открывать. На пороге стоял Кирилл – в шапке, в куртке, с двумя пакетами в руках. Из одного выглядывал угол коробки, перевязанной красной лентой.
– С Новым годом, Роза Ильинична, – сказал он и улыбнулся так, будто они с Ариной расстались вчера вечером, а не полгода назад.
Я стояла и смотрела на него. За спиной играл телевизор, слышались голоса – Арина что-то говорила Коле, Мирон смеялся, Соня что-то просила. Обычный новогодний вечер. И на пороге стоял человек, которого я меньше всего ожидала увидеть.
– Кирилл? – только и выговорила я.
– Я на минутку, – он поднял пакеты. – Тут подарки. Мирону конструктор, Соне – кукла, которая, помню, ей понравилась в магазине. Ну и вам с Ариной по мелочи.
Он говорил это так просто, так по-домашнему, что я на секунду растерялась. Может, и правда на минутку. Может, просто занёс подарки и уйдёт.
– Кирилл, – я подбирала слова, – ты разве не помнишь, что Арина просила…
– Помню, – перебил он. – Помню. Но Новый год – это Новый год. Я каждый год приходил. И что, теперь всё, отменяется? Из-за бумажки?
Я не знала, что ответить. За спиной послышались шаги – Арина вышла в коридор.
– Мам, кто там? – она выглянула из-за моего плеча и замерла.
Кирилл посмотрел на неё и улыбнулся – чуть иначе, чем мне, мягче.
– Ариша, с праздником. Я подарки принёс. Не прогоняй, а?
Арина молчала. Я видела, как она побледнела, как сжала в руке телефон. Потом из комнаты выбежал Мирон.
– Папа! – закричал он и бросился к двери.
Вот тут всё и пошло не так, как надо.
Мирон обхватил Кирилла за пояс, и Кирилл, поставив пакеты, подхватил его на руки. Соня, услышав шум, тоже прибежала и вцепилась отцу в ногу. Кирилл стоял в дверях, держал на руках сына, и смотрел на Арину с таким выражением: ну что ты теперь сделаешь?
Арина повернулась ко мне. В её глазах была не злость, а растерянность, даже беспомощность.
– Мам, – тихо позвала она, – что делать?
Я не знала. Честно, не знала.
– Пусть зайдёт, – ответила я. – Не на пороге же.
Кирилл вошёл. Снял куртку, шапку, ботинки – всё, как всегда. Поставил пакеты в угол, где обычно оставлял их раньше. Прошёл в комнату как хозяин. И я, глядя на это, почувствовала, как во мне поднимается раздражение. Не на него даже, а на себя – за то, что впустила, за то, что не нашла слов.
Коля сидел за столом. Увидев Кирилла, он встал – не резко, спокойно, – и посмотрел на Арину. Она едва заметно кивнула. Коля протянул руку.
– Коля.
– Кирилл.
Они пожали друг другу руки. Коротко, без улыбок.
Дети уже тащили Кирилла к ёлке, к подаркам. Он сел на пол, как всегда делал, и начал распаковывать коробки. Мирон прыгал вокруг, Соня залезла к нему на колени. Я смотрела на них и думала: вот же, всё как раньше. Только Арина стоит у стены, а за столом сидит Коля, и никто не знает, что делать дальше.
Я вернулась на кухню. Надо было что-то решать – с чаем, с едой, с тем, что Кирилл, судя по всему, собирается остаться.
Через минуту на кухню зашла Арина.
– Мам, – сказала она шёпотом, хотя на кухне никого не было, – я ему звонила. Я говорила. Он сказал: ‘Я всё понял’. И вот – пожалуйста.
– Может, он правда на минутку, – предположила я, хотя сама не верила.
– Он уже разулся, – Арина кивнула в сторону коридора. – Он никогда на минутку не приходит.
Мы обе знали это. Кирилл был из тех людей, которые приходят и остаются. Он всегда так делал – и когда они ещё были женаты, и раньше. Он не умел уходить вовремя.
– Что Коля? – спросила я.
– Молчит, – Арина пожала плечами. – Он у меня молчаливый. Ты же знаешь.
Я знала. Коля вообще был человеком спокойным. Может, слишком спокойным. Он не устраивал сцен, не выяснял отношений, не говорил громких слов.
Коля работал тренером по плаванию в спортивной школе. У него была группа мальчишек лет десяти-двенадцати, и он возился с ними так же спокойно, как со всем остальным. Домой приходил поздно, но никогда не жаловался.
Арина говорила, что с ним ей впервые за много лет стало тихо. Я не сразу поняла, что она имеет в виду. Потом поняла: тихо – это когда никто не спорит, не доказывает, не решает за тебя. Иногда мне казалось, что Арине с ним не хватает… чего? Я не знала. Но она выбрала его, и это было её дело.
– Ты хочешь, чтобы он ушёл? – спросила я.
Арина долго молчала.
– Я не знаю, – выдохнула она наконец. – Дети его любят. Он отец. Но, мам, мы развелись. Развелись! А он ведёт себя так, будто ничего не произошло. Будто это не он…
Она замолчала.
– Что не он? – спросила я.
– Ничего, – Арина отвернулась к плите, где стояла кастрюля. – Потом.
Я не стала настаивать. Знала, что если она захочет, то скажет сама.
Я вернулась в комнату. Кирилл сидел на полу, а Соня уже открывала коробку с куклой – красное платье, белый воротничок, всё как она любила. Мирон собирал что-то из конструктора, что-то объяснял Кириллу, и тот кивал, подкручивал детали, помогал.
Я стояла в дверях и смотрела. Коля сидел за столом, накладывал еду. Он не смотрел на Кирилла, но и не отворачивался. Просто занимался своим делом. Это было… достойно. Я не знала, как это назвать иначе.
Потом я вышла на балкон – подышать. Через минуту вышел Коля.
– Роза Ильинична, – начал он, – я хотел спросить. Мне уйти? Ну, чтобы не мешать.
Я посмотрела на него. Он стоял, засунув руки в карманы, и смотрел не на меня, а куда-то в сторону.
– Зачем? – спросила я.
– Ну, он же… – Коля пожал плечами. – Ему, наверное, неприятно. Что я здесь.
– Ему неприятно, что он здесь лишний, – ответила я. – А не ты.
Коля кивнул. Помолчал.
– Я не хочу с ним ссориться, – признался он. – Я вообще не люблю ссоры. Пусть приходит, если Арине нормально. Но вчера она сказала, что не хочет.
– Она не хочет, чтобы он приходил как раньше, – пояснила я. – Как будто ничего не изменилось.
– А как?
– Не знаю, – пожала я плечами. – Как-то по-новому.
Коля усмехнулся.
– Все говорят: по-новому. А как это – по-новому? Я вот тоже не знаю.
Я посмотрела на него. Он был спокойный, серьёзный, и в нём не было ни злости, ни обиды. Просто человек, который оказался в сложной ситуации и не знал, как себя вести.
– Ты её любишь? – спросила я.
Он удивлённо посмотрел на меня. Потом кивнул.
– Люблю.
– Тогда всё остальное – дело техники, – улыбнулась я.
Он ничего не ответил. Мы постояли ещё немного и вернулись в комнату.
Через какое-то время Кирилл поднялся.
– Роза Ильинична, можно воды?
– Конечно, – кивнула я. – Пойдём, покажу, где у нас теперь всё стоит.
Он усмехнулся – понял, что я имею в виду. Раньше он сам знал, где что стоит. Теперь – нет.
Мы вышли на кухню. Я налила ему воды из фильтра, поставила стакан. Он выпил залпом, как человек, который долго шёл.
– Кирилл, – начала я, – надо поговорить.
– О чём? – он поставил стакан. – Всё же хорошо. Я подарки принёс. Дети рады. Праздник.
– Кирилл.
Он замолчал. Посмотрел на меня – прямо, без улыбки.
– Роза Ильинична, я знаю, что вы скажете. Что я не должен был приходить. Что Арина просила. Что теперь всё по-другому. Я это всё знаю. Но поймите и вы: я не могу вот так просто… взять и исчезнуть.
– Тебя никто не просит исчезать, – возразила я. – Но приходить без приглашения…
– А как я должен приходить? – он повысил голос, но тут же сбавил. – С приглашением? Как гость? Я не гость. Я отец. Я…
Он замолчал. Где-то во дворе горели фонари, кто-то запускал праздничные хлопушки. Новый год.
– Я каждый год приходил, – проговорил он тихо. – Каждый год. Мы с Ариной ещё до свадьбы… я приходил. Потом Мирон родился, Соня. Я всегда был здесь. И что, теперь всё, что ли? Из-за того, что мы развелись?
– Кирилл, ты сам понимаешь, что изменилось, – напомнила я.
– Не понимаю, – он повернулся. – Не понимаю, если честно. Я работал. Деньги приносил. Да, может, мало времени проводил. Но я же для них работал. Для семьи. А она…
Он запнулся.
– Что она? – спросила я.
– Она сказала, что я её не слышу, – он усмехнулся. – Не слышу. Вот так – не слышу. Я не глухой, Роза Ильинична. Я всё слышал. Просто… не всегда соглашался.
Вот в этом весь Кирилл. Он не понимал, что ‘не соглашался’ и ‘не слышал’ – это для Арины было одно и то же.
– Кирилл, – начала я, – ты не думал, что ей не нужно было, чтобы ты соглашался? Ей нужно было, чтобы ты услышал. Просто услышал. Не спорил, не решал за неё, а…
– А что? – перебил он. – Соглашался со всем? Как Коля?
Вот оно. Он всё-таки сказал.
– Не знаю, как Коля, – ответила я. – Но если Арина выбрала его, значит, ей с ним… спокойнее.
– Спокойнее, – повторил Кирилл. – Ну да. Спокойнее. Он же как… он же вообще ничего не говорит. Я смотрел на него. Сидит, ест. Молчит. Это что, лучше?
– Это не хуже, – покачала я головой. – Это просто по-другому.
Кирилл молчал. Потом взял стакан, налил ещё воды, но не выпил. Просто держал в руке.
– Я квартиру снимаю, – сказал он. – На окраине. Комната. Ну, то есть квартира, но маленькая. Однокомнатная. Там кровать, стол, холодильник. Всё. Я прихожу – и там тихо. Совсем тихо. Я телевизор включаю, чтобы не так… Но он всё равно как-то не так.
Я слушала и молчала.
– Я не жалуюсь, – сказал он. – Просто… я не знаю, как это. Раньше я знал: вот работа, вот дом, вот дети. А теперь работа есть, а дома нет. И детей нет – ну, то есть есть, но не со мной.
– Кирилл, – вздохнула я, – дети тебя любят. Ты же видел.
– Видел, – он кивнул. – Но это же не то. Я хочу, чтобы они всегда были. А они – по выходным. И то не всегда.
Он замолчал. Я тоже молчала. Я не могла сказать ему: ‘Всё наладится’. Не могла сказать: ‘Ты сам виноват’. Не могла ничего.
– Кирилл, – сказала я наконец, – я тебе не враг. И Арина не враг. Но ты должен понять: то, что было, закончилось. Не потому, что кто-то плохой. А потому, что так вышло. И теперь надо жить по-новому.
– По-новому, – он усмехнулся. – А как это – по-новому? Я не умею.
– Никто не умеет, – согласилась я. – Все как-то учатся.
Он поставил стакан.
– Я пойду, – сказал он. – Поздно уже.
– Подарки-то… – начала я.
– Я оставлю, – сказал он. – Они же не мне.
Он вышел в коридор, начал одеваться. Я пошла за ним. На шум вышла Арина.
– Ты уходишь? – спросила она.
– Ухожу, – сказал Кирилл. – Спасибо за… – он не договорил.
Мирон выбежал в коридор.
– Пап, ты уже? – он вцепился в Кирилла.
– Мне надо, сынок, – Кирилл присел, обнял его. – Я позвоню. Мы погуляем. Хорошо?
– Ага, – Мирон кивнул, но не отпускал.
Соня тоже прибежала. Кирилл обнял обоих, поцеловал. Потом встал, посмотрел на Арину.
– Я позвоню, – сказал он. – По поводу выходных.
– Хорошо, – сказала Арина.
Он вышел. Дверь закрылась. Мирон стоял и смотрел на дверь. Потом пошёл в комнату – молча.
Арина выдохнула.
– Ну вот, – сказала она. – Как всегда.
Я не спросила, что она имеет в виду. Кажется, я понимала.
Коля вышел из комнаты.
– Всё нормально? – спросил он.
– Нормально, – сказала Арина. – Пойдём к столу. Остынет всё.
Мы сели за стол. Мирон ковырял еду, Соня играла с куклой. Коля налил всем воды. Я смотрела на них – на дочь, на её нового мужа, на внуков – и думала: что же это такое? Вроде все живы, все здоровы, все за столом. А радости нет.
Потом мы смотрели телевизор. Там был концерт, потом поздравление, потом ещё концерт. Мирон заснул на диване. Соня – у Коли на коленях. Арина укрыла их пледом.
– Мам, – сказала она тихо, – ты не думай, что я… я не знаю. Может, я неправильно делаю. Может, надо было дать ему прийти. Но я не могу. Понимаешь? Не могу, и всё.
– Понимаю, – сказала я.
– Он хороший, – сказала Арина. – Он правда хороший. Но он как стена. Ты говоришь, а он не слышит. Или слышит, но всё равно делает по-своему. Я десять лет говорила. Десять лет. Я устала.
– А Коля? – спросила я.
– Коля другой, – сказала Арина. – Он молчит, но он слышит. Понимаешь? Он не спорит, не доказывает. Он просто… рядом. И всё.
Я кивнула. Я не знала, что сказать.
– Ладно, – Арина встала. – Пойдём спать. Поздно уже.
Ночью я долго не спала. Лежала, слушала, как за окном всё ещё слышались праздничные хлопки – кто-то во дворе продолжал праздновать. Я думала о Кирилле. О том, как он стоял на кухне и говорил про свою комнату, про тишину. И о том, как Арина смотрела на дверь, когда он ушёл.
Я сама развелась с отцом Арины, когда ей было семь. Он ушёл – к другой женщине. Тогда это казалось очень тяжело. Потом прошло. Я привыкла. Арина привыкла. Она почти не помнила его – так, отрывками. Он потом уехал куда-то на север, и мы о нём ничего не слышали. Я не хотела знать.
Тогда я думала: главное – чтобы Арина не повторила мою судьбу. Чтобы у неё была крепкая семья. Чтобы муж был надёжный, хозяйственный, чтобы дом – полная чаша.
Кирилл казался таким. Когда Арина его привела – молодого, весёлого, – я обрадовалась. Он сразу взялся что-то починить в квартире – смеситель, кажется, или полку. И починил. Быстро, ловко. Я тогда подумала: вот, это настоящий мужчина. С таким не пропадёшь.
Они поженились. Родился Мирон. Кирилл работал, я помогала с внуком. Всё было… нормально. Я не скажу, что они были счастливы – кто вообще счастлив? Но жили. Как все.
А потом Арина стала жаловаться. Сначала редко, потом чаще. Что Кирилл не слышит её. Что он всё решает сам. Что он считает, что знает лучше. Что она устала.
Я слушала и не всегда понимала. Мне казалось: ну и что? Мужчина должен решать. Мой-то вообще ушёл. По сравнению с ним Кирилл – золото.
Но Арина видела по-другому. И однажды сказала: ‘Мам, я больше не могу’.
Я не стала её отговаривать. Может, надо было. Может, я слишком легко согласилась. Но я видела её глаза – и понимала, что уговаривать бесполезно. Я сама когда-то была на её месте. Только у меня не было выбора – муж ушёл сам. А у неё выбор был. И она выбрала уйти.
Позже, когда все заснули, я вышла в коридор и посмотрела на пакеты, которые Кирилл оставил в углу. Я не стала их разбирать – пусть Арина утром сама. Я вспомнила коробку с конструктором, которую он принёс Мирону. Большая, дорогая. Я знала, что такие стоят немало, и подумала: где он взял денег? Наверное, отложил. Или занял. Он всегда был таким – если что-то решил, то сделает, даже если для этого придётся вывернуться наизнанку.
Я вспомнила, как он однажды притащил Мирону велосипед. Мирону было тогда года четыре, велосипед был ему велик, но Кирилл сказал: ‘Ничего, вырастет’. И он вырос. И велосипед дождался. Арина тогда сердилась: зачем покупать на вырост, лучше бы что-то нужное. А Кирилл стоял на своём: ‘Пусть будет’. И ведь был прав – Мирон на нём потом два года ездил.
Вот такой он был. Упрямый, но не злой. Просто не умел иначе.
Утром я проснулась рано. Часов в семь. За окном было серо и тихо – праздничные хлопки стихли, город спал. Я вышла на кухню, поставила чайник. На кухонном столе всё ещё лежала тарелка, которую я так и не убрала. И ваза.
Я села. Думала: а что, если бы я тогда, полгода назад, сказала Арине: ‘Подожди. Не спеши. Поговори с ним ещё раз’? Может, ничего бы не изменилось. Может, она бы всё равно ушла. А может, и нет.
Я не знала. И никто не знал. В таких делах вообще никто ничего не знает. Каждый решает за себя, а потом оказывается, что решать надо было иначе. Или не иначе. Поди разбери.
Телефон зажужжал. Сообщение от Кирилла: ‘Роза Ильинична, спасибо за вчерашнее. Извините, если что не так. Я позвоню Арине насчёт выходных’. Я прочитала и отложила телефон. Потом взяла его снова, посмотрела на экран. Три предложения. Он всегда писал коротко, каждое слово у него стоило денег. Я вспомнила, как он писал Арине, когда они ещё были вместе: ‘Поздно буду. Не жди’. Никогда не писал длинных писем. Арина говорила, что иногда хочется, чтобы он написал что-то тёплое, а он – как отчёт. Может, поэтому и не сложилось.
Я не стала отвечать. Не знала, что сказать. Да и что тут скажешь?
Через час встала Арина. Сонная, в халате. Села напротив.
– Мам, – начала она, – я тут подумала. Может, пусть он приходит. Ну, не на Новый год, а так. По выходным. К детям.
– А Коля? – спросила я.
– Коля не против, – сказала Арина. – Он сказал: пусть приходит, если тебе так спокойнее. Но чтобы не как вчера.
– А как?
– Чтобы предупреждал. Чтобы не приходил без договорённости. Чтобы… – она замолчала. – Я не знаю. Как-то по-другому.
Я кивнула.
– Поговори с Кириллом, – сказала я. – Он вроде понял.
– Вроде, – Арина усмехнулась. – Он всегда вроде.
Днём Арина позвонила Кириллу. Я слышала, как она говорила на кухне – тихо, но твёрдо.
– Кирилл, надо договориться. Ты не можешь просто прийти. Понимаешь? Не потому, что я злая. А потому, что так нельзя. Мы развелись. Ты должен предупреждать. И не в праздники. Ну, то есть в праздники тоже можно, но… давай решим заранее. Ты понял?
Она слушала. Потом сказала:
– Хорошо. В субботу. В двенадцать. Я выведу их к подъезду. Ты погуляешь с ними до четырёх. Потом позвонишь, я выйду.
Ещё пауза.
– Нет, Кирилл. К квартире не приходи. Я выведу. Всё. Пока.
Она положила трубку и вошла в комнату. Лицо у неё было усталое.
– Договорилась, – сказала она. – В субботу.
– Он согласился? – спросила я.
– А куда он денется, – сказала Арина. – Согласился.
Она села на диван и закрыла глаза. Я не стала её трогать.
Вечером Мирон подошёл ко мне.
– Бабушка, а папа придёт ещё?
– Придёт, – сказала я. – В субботу.
– А почему не сегодня?
– Потому что мы так договорились. В субботу вы погуляете.
– А он будет с нами жить?
Я посмотрела на него. Ему девять лет, он всё понимает, но всё равно спрашивает.
– Нет, – сказала я. – Он будет жить отдельно. Но вы будете видеться.
– Это плохо? – спросил он.
– Это не плохо и не хорошо, – сказала я. – Это просто так.
Мирон кивнул и убежал. А я стояла и думала: как объяснить ребёнку то, чего сам до конца не понимаешь?
Ночью я долго лежала и слушала тишину. Потом встала, вышла на кухню, налила воды. За окном было темно, только редкие окна в соседних домах ещё горели – там тоже, наверное, кто-то не спал.
Я думала о том, что жизнь состоит из таких вот вечеров. Из неловких разговоров, из несказанных слов, из людей, которые приходят и уходят, и из тех, кто остаётся. Кирилл пришёл, потому что не хотел оставаться один. Арина не хотела его пускать, потому что хотела жить по-новому. Коля молчал, потому что не знал, что сказать. А я… я просто открыла дверь.
Может, и надо было просто открыть дверь. А может, и нет.
Я долго сидела на кухне, пока за окном не начало светать. Потом пошла спать, но сон не шёл. Я лежала и думала: а что, если бы Арина не развелась? Что было бы? Кирилл бы приходил, как всегда, сидел бы с нами за столом, играл с детьми, а Арина ходила бы с таким же каменным лицом, как в тот вечер, когда он ушёл. И все делали бы вид, что всё хорошо. Может, это было бы лучше? Или хуже?
Я не знала. Я вообще перестала понимать, что лучше. Раньше я думала, что знаю. Теперь – нет.
Кирилл приходил не для того, чтобы кого-то позлить. Он приходил, потому что не знал, как жить по-другому. Арина не пускала его не из злости, а потому что хотела жить по-новому. И я понимаю обоих.
«Подавись!» — свекровь швырнула мою тарелку в раковину при гостях. Через 11 минут она побледнела увидев что я достала из сумки