В пятницу я взяла отгул – впервые за этот год. Ради того, чтобы к десяти быть у рынка. Толя позвонил в половине девятого, когда я ещё ехала в автобусе, и сказал, что будет ждать у главного входа, возле мясного павильона.
– Список составил, – сообщил он. – Но покупать без тебя не стану.
Я хотела ответить, что отгул дался не просто: на работе окно приёма с восьми, и в пятницу народу всегда больше, чем в другие дни, – но вместо этого спросила, надолго ли он собирается.
– Ну, на неделю.
Я вышла на две остановки раньше и пошла пешком. Ещё месяц назад я знала про этого человека только то, что он аккуратно навешивает шкафы и вытирает за собой стружку. Кухню я заказала в марте, копила на неё два года, старые шкафы наконец заменила. Толя приехал с напарником, всё вымерил, два дня возился, подгонял дверцы. Потом позвонил через неделю – проверить, не провисли ли они. Потом ещё раз. Потом ещё.
А теперь я шла к рынку, и это казалось обычным.
Он стоял у входа, держал сложенный вчетверо листок и смотрел по сторонам так внимательно, как человек, встречающий делегацию.
– Вот, – протянул он листок.
Я развернула. ‘Мясо, курица, картошка, морковь, лук, творог, яйца, масло, хлеб, крупа’.
– А какое мясо? – спросила я.
– Ну, мясо.
– На что?
– На неделю.
– Толя, на неделю – это не ответ. Ты один живёшь?
– Один.
– Значит, тебе нужно вот столько.
Я показала руками. Он кивнул так, как кивают, когда слышат что-то важное.
Мы пошли по рядам. Первым делом я развернула его в мясной павильон, к знакомой продавщице, у которой беру годами. Взяли курицу – я сразу сказала, что из неё можно сделать два дела: грудка на одно, окорочка на суп. Толя слушал и записывал в телефон, хотя записывать было нечего.
– А котлеты? – спросил он.
– Котлеты из свинины. Килограмм. Мясорубка есть?
– Есть. Электрическая.
– Значит, будешь пользоваться.
Он посмотрел на меня с сомнением, но промолчал.
Дальше пошли овощи. Картошку я выбрала немытую – она лежит дольше, чем мытая, – и объяснила ему, почему. Он кивнул. Морковь, лук. Я взяла было свёклу и остановилась.
– Свёклу ешь?
– Не знаю. Жена делала.
– Что делала?
– Ну, борщ.
– Ты сам борщ варить будешь?
– Нет.
– Тогда не берём.
Он не спорил. Мне это даже понравилось – он не спорил.
В молочном отделе он растерялся окончательно: стоял перед витриной и водил глазами по творогу, сметане, кефиру, как перед незнакомым прибором.
– Творог бери. Ты его как ешь?
– Просто.
– Тогда обычный, не обезжиренный.
Он заплатил, пересчитал сдачу, чек положил в задний карман. Я это заметила: он всё делает основательно, без суеты, но каждое его действие выдавало человека, который боится ошибиться.
На выходе у него в руках было четыре пакета. Он не предложил мне ни один. Просто нёс и молчал.
– Пойдём ко мне. Посмотришь, как я живу.
Я согласилась, хотя дома меня ждала стирка и неразобранный пакет с бумагами, который я таскала с работы третий день. Мы доехали на автобусе, поднялись на четвёртый этаж. В прихожей мы сняли обувь. Квартира оказалась чистой. Не прибранной специально к приходу, а именно чистой – без пыли, без разбросанных вещей. Он сам собрал кухню у себя: шкафы висели ровно, дверцы подогнаны, ящики выезжали мягко. Он показал, как дверца закрывается сама, без стука, потом открыл один ящик, потом другой.
– Сам всё собирал, – сказал он.
– Вижу.
Холодильник был почти пустой. Полбатона, три яйца в лотке, открытая банка огурцов, кусок колбасы в пакете. На полке – пачка соли.
– Вот так и живу, – сказал он спокойно.
Мы сели пить чай. Он заварил в большой кружке, пакетик бросил не вынимая. Я спросила про жену.
– Развелись шесть лет назад, – ответил он без всякой горечи. – Она вышла замуж, живёт в другом районе. Мы не общаемся.
– Готовила хорошо?
– Хорошо, – согласился он. – Я тридцать лет приходил, и на столе всё было.
Он сказал это не про жену. Он сказал это про стол. Я тогда не придала значения, просто отметила про себя, что он говорит о еде, а не о человеке.
Потом он спросил:
– Ты в следующую пятницу свободна?
– Не знаю.
– Просто я один раз куплю неправильно и потом неделю буду это есть.
Я засмеялась, а он нет. Он ждал ответа.
Всю следующую неделю он звонил каждый вечер. Сначала я отвечала охотно: мне было не неприятно, что кто-то спрашивает моего совета. Он спрашивал, сколько картошки брать на неделю, сколько лежит в холодильнике варёное мясо, как я выбираю капусту. Потом стал спрашивать, не по пути ли мне зайти, у него кончился хлеб. Потом – не возьму ли я ему порошок для стирки, раз я всё равно иду в магазин.
Я взяла. Мне было не трудно.
В субботу приехала Ксюша. Она приезжает раз в две недели, привозит что-нибудь из продуктов и уезжает. В этот раз она долго стояла в коридоре, разглядывая два пакета с рынка, один из которых я собирала для Толи.
– Мам, а что это за Толя?
Я рассказала. Ксюша слушала, не перебивая, а потом спросила:
– Он тебя в магазин отправляет?
– Он не умеет, – сказала я. – Он тридцать лет в магазин не ходил.
– А ты умела, когда папа от нас уехал?
Я замолчала.
– Нет, – сказала я наконец. – Не умела.
– И ничего, – Ксюша пожала плечами. – Научилась.
Она уехала, а я весь вечер просидела с этим разговором в голове. И не потому, что она была права. А потому, что она была права слишком быстро.
В среду я зашла к нему после работы. Он открыл сразу, видимо, стоял у двери. Я сняла обувь, прошла на кухню. На кухонном столе лежал его листок. Я взяла его и прочитала. Там было три колонки. В первой – продукты. Во второй – хозяйственное: порошок, губки, средство для мытья посуды, мешки для мусора. В третьей – ‘прочее’: лампочки, батарейки.
– Это заодно, – сказал он. – Ты всё равно в магазин идёшь.
Заодно.
Я не сказала ничего. Но именно в эту минуту во мне что-то встало на место. Не обида, нет. Я просто наконец ясно увидела, что происходит. Никакого романа, никаких вечеров с разговорами о том о сём. Ему нужен был человек, который возьмёт на себя то, чего он не умеет и не хочет уметь. И он нашёл. Он был вежливый, спокойный, не грубил, не требовал. Он просто просил. И каждый раз это выглядело как маленькая, разумная просьба.
В следующую пятницу я не пошла. Не позвонила, не предупредила. Просто не пошла.
Он позвонил в субботу утром.
– Ты сегодня придёшь? У меня хлеб кончился. Я вчера последний кусок доел.
– Толя. А кто тебе купит хлеб?
На том конце стало тихо.
– В смысле?
– В прямом. Ты в магазин можешь зайти?
– Могу, – сказал он не сразу. – Просто я думал, ты зайдёшь.
– Я не зайду.
Он помолчал ещё и положил трубку. Я сидела с телефоном в руке и чувствовала себя виноватой. Хотя не сделала ничего.
Вечером я всё-таки поехала. Не с продуктами, без пакетов. Он открыл, и по лицу было видно, что он не понимает, зачем я пришла, если не с продуктами. Я сняла обувь. Мы сели на кухне. Он молчал, я тоже. Потом он сказал:
– Я не понимаю, что случилось.
– Ничего не случилось. Я просто устала.
– От чего?
– От того, что я у тебя работаю. Бесплатно.
Он поднял на меня глаза, и в них было такое искреннее недоумение, что мне на секунду стало его жаль.
– Я же не заставляю, – сказал он. – Я прошу. И потом, ты мне не чужой человек.
Вот оно. ‘Не чужой человек’. Он говорил это как про женщину, а получалось, как с продавцом в магазине у дома.
– Толя. Тебе нужна не жена. Тебе нужен человек, который ходит за продуктами.
Он долго молчал. Потом встал, налил воды в чайник, поставил. Не потому, что хотел чаю, а чтобы что-то делать руками. Я видела, как ему неудобно. Он не привык, чтобы ему говорили такое прямо.
– Я не умею, – сказал он наконец. – Я в магазин захожу и теряюсь. Я не знаю, где что лежит. Я тридцать лет туда не заходил, понимаешь? Я приходил домой, и всё было. А потом мы развелись, и я остался. И я шесть лет ем что попало.
– Так научись.
– В шестьдесят три?
– А я в пятьдесят четыре училась, – сказала я. – Когда развелась и осталась одна.
Он посмотрел на меня, и я увидела, что до него дошло. Не всё, но что-то.
– Ты тоже не умела?
– Не умела.
Чайник вскипел и отключился.
В следующую субботу мы пошли на рынок вместе, но я сразу сказала: выбираешь ты. Я стояла в стороне и молчала. Он взял капусту, повертел, посмотрел на меня. Я не помогла. Он взял другую. Я снова не помогла. Он расплатился, сложил чек в карман – теперь он всегда складывает чек в карман, – и мы пошли домой.
Дома он разделал курицу. Неловко, долго, но разделал. Я сидела и не подсказывала. Он спросил, сколько варить. Я сказала. Он записал.
Через неделю он позвонил и сказал, что суп получился нормальный, только соли много. Я сказала, что в следующий раз положит меньше. Он согласился.
Теперь мы видимся по воскресеньям. Он приходит ко мне, иногда с продуктами, иногда без. Хлеб у него дома есть всегда. Капусту он до сих пор выбирает неправильно, я это вижу, но молчу. Он присылает мне фотографию кочана и спрашивает:
– Этот?
Я отвечаю:
– Этот.
Иногда он покупает не тот, и я потом вижу у него в холодильнике жёсткие листья и понимаю, что он взял первый попавшийся. И ничего, ест.
А я иногда думаю: зачем я вообще пошла тогда к этому рынку? Не только ведь из-за него. Мне тоже было нужно, чтобы кто-то ждал меня у мясного павильона и чтобы мой совет что-то значил. Мне было приятно, что без меня он не может выбрать мясо. Это ведь тоже своего рода зависимость, только с другой стороны.
— Мне плевать, чего ты хочешь, милый мой! Это моя квартира, и только я решаю, кто в ней будет жить! И твоя мать в этот список не попадает