Я раскладывала тарелки на праздничном столе и как раз пошла на кухню за салатником. Уже в коридоре услышала, как Эльвира тихо сказала Григорию:
– Ты сегодня особенно хорош.
Она стояла у окна, делая вид, что поправляет штору. Григорий что-то ответил ей вполголоса, и они оба замолчали, как только я вернулась в комнату с салатником.
Это был юбилей Григория – шестьдесят лет. Стол накрывали в большой комнате, которую мы всегда называли залой. Кира, его сестра, приехала ещё утром – помогать. Эльвира появилась ближе к вечеру, с коробкой конфет и бутылкой лимонада. Она всегда приносила лимонад – сама делала, из лимонов и мяты. Григорий домашний лимонад не особенно любил, но никогда не отказывался.
Эльвира работала вместе с Кирой в отделе кадров одной небольшой фирмы. Я так до конца и не поняла, чем именно она занималась. Кира говорила: ‘Бумаги, бумаги и ещё раз бумаги’.
Эльвира появилась в нашем доме три года назад – сначала на дне рождения Киры, потом на Новый год, потом просто так, ‘забежала на минутку’. Минутка растягивалась на вечер. Она садилась в углу дивана, поджав ноги, и смотрела на Григория, ожидая, что он скажет что-то важное. Он говорил мало, больше молчал, но я замечала, как он поглядывает в её сторону.
Я тогда не придавала этому значения. Мало ли, кто на кого смотрит. Григорий вообще был человеком немногословным. За тридцать пять лет совместной жизни я привыкла к его молчанию. Он мог целый вечер просидеть с книгой или газетой, не сказав ни слова.
Я тоже не была болтливой – работа товароведом в магазине приучила меня больше слушать, чем говорить. Целый день с людьми, с поставщиками, с покупателями – к вечеру хотелось тишины.
Но в тот вечер я наконец увидела то, что раньше пропускала. Я поставила салатник на стол и обвела взглядом гостей. Кира сидела рядом с Эльвирой и что-то ей рассказывала, наклонившись к самому уху. Эльвира кивала и улыбалась, но смотрела на Григория. А Григорий, обычно равнодушный к застольным разговорам, оживился. Он рассказывал анекдот – что-то про начальника и отчёт, – и сам же смеялся над своей шуткой. Так он смеялся только в молодости, когда мы ещё жили в общежитии и у нас не было ничего, кроме раскладушки и кастрюли.
Я села на своё место – во главе стола, рядом с Григорием. Слева от меня сидел наш сын Глеб с женой, справа – Кира с мужем. Эльвира оказалась напротив, между двумя дальними родственниками. Скатерть была новая, с крупными ромашками, я купила её специально к юбилею. Салфетки я свернула треугольниками – как учила мама. Всё было как надо.
– Гриша, – сказала я, когда первые поздравления закончились и гости принялись за еду. – А помнишь, мы в молодости ходили в парк на танцы?
Он посмотрел на меня с недоумением.
– Какие танцы?
– Ну, те, что были за кинотеатром. Ты ещё говорил, что не умеешь танцевать, а потом оказалось, что умеешь.
– Не помню, – сказал он и потянулся за хлебом.
Кира засмеялась:
– Он у нас всегда был не танцор. Помню, как он на моей свадьбе стоял у стены и делал вид, что разговаривает с дядей Колей.
Гости засмеялись. Эльвира тоже улыбнулась, но как-то натянуто. Она посмотрела на Григория, и он посмотрел на неё. Всего мгновение. Но я увидела.
Я отпила компот и поставила стакан. Я не волновалась – странное дело. Может, потому что давно уже чувствовала: что-то не так. Не знала что, но чувствовала. То он задерживался на работе, то уходил якобы к другу и возвращался поздно. То перестал рассказывать, как прошёл день. Я списывала это на возраст, на усталость, на то, что мы просто привыкли друг к другу.
– Григорий, – сказала я, и голос мой прозвучал ровно. – А Эльвира давно с нами за столом?
Все замолчали. Кира перестала жевать. Глеб посмотрел на меня с тревогой.
– В каком смысле? – спросил Григорий.
– В прямом. Я вот сижу и думаю: три года она к нам ходит. На Новый год, на дни рождения, просто так. А я даже не знаю, кем она тебе приходится.
– Она Кирина знакомая, – сказал Григорий, не глядя на меня. – Ты же знаешь.
– Знаю, – кивнула я. – Только странно: Кирина знакомая, а сидит всегда рядом с тобой. И ты ей анекдоты рассказываешь. Ты мне последний раз анекдот рассказывал лет десять назад.
Эльвира побледнела. Кира открыла рот, собираясь что-то сказать, но я её опередила:
– Кира, ты не переживай. Я не скандалю. Я просто спрашиваю.
– Зоя, – сказала Кира, – ну что ты, в самом деле. Мы же все тут свои.
– Свои, – согласилась я. – Только почему-то про Эльвиру я узнаю от тебя, а не от мужа.
Григорий отложил вилку. В комнате стало тихо. Он смотрел на меня без злости и испуга. Казалось, он давно ждал этого разговора.
– Давай поговорим потом, – сказал он тихо.
– Зачем потом? – я улыбнулась. – Гости собрались, все свои. Мне вот интересно: Эльвира – она кто тебе? Коллега? Родственница? Знакомая?
– Я тебе потом объясню.
– Ты мне три года не объяснял. А сейчас я спрашиваю.
Кира встала:
– Зоя, прекрати. Не порти людям праздник.
– Я не порчу. Я просто хочу знать, кто эта женщина.
Эльвира поднялась из-за стола. Салфетка упала с её колен на пол.
– Зоя Михайловна, – сказала она, и голос у неё дрогнул. – Я не хотела…
– Что не хотели? – спросила я.
Она посмотрела на Григория. Он молчал. Тогда она посмотрела на Киру. Кира тоже молчала.
– Я пойду, – сказала Эльвира и направилась к выходу.
Никто её не остановил. Дверь закрылась. Глеб встал и вышел следом – наверное, проводить. Гости сидели, уставившись в тарелки. Кира что-то шептала мужу. А я смотрела на Григория.
– Ты довольна? – спросил он.
– Нет, – ответила я. – Я не довольна. Я просто хочу понять, что происходит в моём доме.
Он встал и вышел на балкон. Я осталась сидеть. Гости начали потихоньку собираться – кто-то ссылался на позднее время, кто-то на дела. Через полчаса в комнате остались только я, Кира и гора грязной посуды.
Кира села напротив меня. Она не извинялась, не оправдывалась. Просто сидела и смотрела на меня.
– Ты знала, – сказала я.
– Знала, – кивнула она.
– Давно?
– Года два.
– И молчала.
– А что я должна была сказать? ‘Зоя, у твоего мужа другая женщина’? Ты бы мне поверила?
– Поверила бы.
Кира помолчала. Она была старше Григория на пять лет – ей было шестьдесят пять. С короткой стрижкой, в очках, она всегда казалась мне образцом здравомыслия. И вот теперь она сидела передо мной и говорила, что два года покрывала брата.
– Я не знала, как это сказать, – продолжила Кира. – Сначала думала – само пройдёт. Потом поняла, что не пройдёт. Потом… потом стало поздно.
– Поздно – это когда?
– Когда он перестал скрывать. Когда начал приглашать её к нам. Когда ты стала спрашивать, кто она такая, а я говорила: ‘знакомая, знакомая’.
– Ты могла сказать мне.
– Могла, – согласилась Кира. – Но я боялась. Я думала: если я скажу, ты уйдёшь. А если уйдёшь – что тогда? Квартира, дележ, скандал. Я думала: пусть лучше так. Пусть он наиграется.
– Наиграется, – повторила я. – Ему шестьдесят. Он не мальчик.
– Все мы не мальчики и не девочки, – сказала Кира. – А всё равно делаем глупости.
Я встала и начала собирать посуду. Тарелки звенели, вилки падали. Кира помогала – молча. Мы вымыли посуду, вытерли стол, убрали скатерть и подняли с ковра салфетку. Глеб вернулся и сказал, что проводил Эльвиру до остановки. Он смотрел на меня виновато, хотя виноват был не он.
– Мам, ты как?
– Нормально, – сказала я. – Иди домой. Поздно уже.
Он ушёл. Кира тоже собралась. На пороге она обернулась:
– Зоя, ты только не решай сразу. Поговори с ним. Может, всё ещё образуется.
– Образуется, – сказала я. – Обязательно образуется.
Дверь закрылась. Я осталась одна в комнате. Григорий всё ещё был на балконе. Я видела его силуэт через стекло – он стоял, опершись на перила, и смотрел вниз, на улицу. Я не пошла к нему. Вместо этого я села на диван и включила телевизор. Шёл какой-то старый фильм – чёрно-белый, с плохим звуком. Я смотрела его, не понимая, о чём он. Просто смотрела в экран.
Григорий вернулся через час, продрогший. Он прошёл на кухню, налил себе воды, выпил. Потом сел в кресло напротив меня.
– Зоя, – сказал он.
Я не ответила.
– Зоя, – повторил он. – Давай поговорим.
– Говори, – сказала я, не отрывая глаз от телевизора.
– Я не знаю, что сказать.
– Тогда зачем звал?
Он помолчал. Потом сказал:
– Я не хотел, чтобы так вышло.
– Как вышло?
– Чтобы ты узнала вот так. При всех.
– А как ты хотел? Чтобы я узнала в одиночестве? Чтобы мне Кира рассказала? Или чтобы я сама догадалась?
– Я думал, само рассосётся.
– Что рассосётся? Ты? Она? Вы?
Он молчал. Я наконец посмотрела на него. Обычное лицо, знакомые черты. Мой муж. Человек, с которым я прожила тридцать пять лет. Я знала его лучше, чем себя. Знала, как он засыпает, как просыпается, как ест, как молчит. И вот теперь он сидел напротив и говорил слова, которых я не понимала.
– Ты её любишь? – спросила я.
Он долго не отвечал. Потом сказал:
– Не знаю.
– А что ты знаешь?
– Что я запутался.
– В чём?
– Во всём. В жизни. В себе. В нас.
– В нас, – повторила я. – А что с нами не так?
Он пожал плечами:
– Всё как-то… серо стало. День за днём одно и то же. Ты на работе, я на работе. Вечером телевизор. В выходные дача. И так по кругу.
– И поэтому ты нашёл себе развлечение.
– Это не развлечение.
– А что?
– Я не знаю. Она просто… другая.
– Другая, – сказала я. – Ну да. Моложе, наверное.
– Дело не в возрасте.
– А в чём?
Он снова замолчал. Я встала и выключила телевизор. Экран погас, и комната стала совсем тихой.
– Гриша, – сказала я. – Я не буду устраивать истерик. Я не буду выяснять, кто прав, кто виноват. Я просто хочу понять: ты хочешь уйти?
Он посмотрел на меня с удивлением.
– Куда?
– К ней. Или вообще. Ты хочешь уйти из семьи?
– Нет, – сказал он быстро. – Нет, конечно.
– Тогда что?
– Я не знаю.
– Ты не знаешь, – повторила я. – Ты шестьдесят лет живёшь на свете, тридцать пять лет женат, и ты не знаешь, чего хочешь.
– Получается, что так.
Я устала и села обратно на диван.
– Знаешь, что самое обидное? – сказала я. – Не то, что у тебя была другая. Хотя и это тоже. А то, что ты позволил ей сидеть за моим столом. Пользоваться моей посудой. Слушать мои разговоры. Смотреть на мой дом. Ты впустил её в нашу жизнь – и делал вид, что так и надо.
– Я не думал…
– Ты не думал. Ты просто жил. А я жила рядом и ничего не понимала.
Он молчал.
– Прости, – сказал он.
– Я не знаю, что с этим делать, – сказала я честно. – Прости – это слово. А что за ним?
– Я не знаю.
– Вот и я не знаю.
Мы просидели так до двух часов ночи. Говорили мало, больше молчали. Он пытался объяснить, что чувствовал себя ненужным, что я всё время на работе, что он остался один. Я слушала и понимала: в его словах есть правда. И в моей жизни тоже было что-то не так. Но от этого не становилось легче.
Утром я встала первой. Приготовила завтрак – кашу и чай. Он вышел на кухню, сел за стол. Мы ели молча. Потом он ушёл на работу. Я осталась дома – у меня был выходной.
Я ходила по квартире и не знала, куда себя деть. Вспоминала всё: как мы познакомились, как поженились, как родился Глеб, как получили эту квартиру. Мы давно получили эту квартиру – трёхкомнатную, с высокими потолками. Мы сделали ремонт, купили мебель. Я сама выбирала обои – в гостиной светлые, в спальне с рисунком. Здесь всё было моё. И его. И наше.
А теперь оказалось, что здесь была и она. Сидела на этом диване. Пользовалась этой посудой. Может, даже оставалась здесь, когда меня не было. От этой мысли стало тяжело. Я открыла окно и долго стояла, вдыхая холодный воздух.
Через три дня позвонила Кира. Спросила, как дела. Я ответила, что нормально. Кира помолчала.
– Зоя, я хочу тебе кое-что сказать.
– Говори.
– Эльвира уволилась. Уехала к сестре в другой город.
– Зачем ты мне это рассказываешь?
– Чтобы ты знала. Она не будет больше появляться.
– А Григорий?
– А что Григорий? Он остался. С тобой.
– Остался, – сказала я. – Только я не знаю, зачем.
Кира помолчала:
– Зоя, я понимаю, что тебе тяжело. Но ты подумай: тридцать пять лет – это не шутка. Может, стоит попробовать сначала?
– Сначала? – я усмехнулась. – С чего сначала? С того, что он мне изменял? Или с того, что ты мне врала?
– Я не врала.
– Ты молчала. Это то же самое.
Кира замолчала. Потом сказала:
– Ну, извини. Я хотела как лучше.
– Я знаю, – сказала я и положила трубку.
Глеб приехал в выходные. Привёз торт и цветы. Он ходил вокруг меня, заглядывал в глаза, спрашивал, не нужно ли чего. Я понимала: он боится, что мы разойдёмся. Ему тридцать пять, у него своя семья, но он всё равно боится. Дети всегда боятся, когда у родителей всё сложно.
– Мам, – сказал он, когда мы сели пить чай. – Вы с папой… вы как?
– Нормально, – сказала я.
– Он мне звонил. Говорит, что вы не разговариваете.
– Разговариваем. Про погоду. Про продукты.
– Мам…
– Глеб, – сказала я. – Не лезь. Это наше дело.
Он замолчал. Потом сказал:
– Я просто хочу, чтобы вы были счастливы.
– Счастливы, – повторила я. – Это такое слово… Знаешь, я не знаю, что это такое. Я знаю, что такое спокойно. Что такое привычно. Что такое вместе. А счастливо – не знаю.
– Так, может, попробовать?
– Что попробовать?
– Быть счастливыми. Вместе.
Я посмотрела на него. Он был похож на отца – те же глаза, тот же упрямый подбородок. Но в нём было что-то, чего не было в Григории – мягкость, что ли. Или умение говорить.
– Ты когда вырос таким умным? – спросила я.
– Не знаю, – улыбнулся он. – Наверное, когда женился.
Он уехал вечером. Я проводила его до двери и вернулась на кухню. Григорий сидел в комнате, смотрел телевизор. Я мыла посуду и думала.
Тридцать пять лет. Много это или мало? Для кого-то – целая жизнь. Для кого-то – просто цифра. Я не знала, что будет дальше. Может, мы помиримся. Может, разойдёмся. Может, так и будем жить – каждый в своём углу, делая вид, что всё хорошо. Я не знала.
Но я точно знала одно: я больше не буду делать вид, что ничего не замечаю. Я больше не буду молчать. Я больше не буду той удобной женой, которая всё стерпит.
Я вытерла руки полотенцем и пошла в комнату. Григорий посмотрел на меня. Я села в кресло напротив.
– Гриша, – сказала я.
– Что?
– Я хочу знать: что дальше?
Он помолчал:
– Зоя, я же сказал – я не знаю.
– А я знаю. Дальше будет так: ты расскажешь мне всё. Не сейчас, потом. Но расскажешь. И я решу, что с этим делать. А пока – ты живёшь здесь, я живу здесь. Но между нами – не стена. Между нами – вопрос.
– Какой вопрос?
– Ты хочешь быть со мной? Не по привычке, не из жалости, не потому что деваться некуда. А потому что хочешь.
Он молчал. Я ждала.
– Я не знаю, – сказал он наконец.
– Тогда думай, – сказала я и встала.
Я пошла в спальню и закрыла дверь. Не на ключ – просто закрыла. Легла на кровать и уставилась в потолок. В голове было пусто. Я не плакала. Я не злилась. Я просто лежала и слушала, как в соседней комнате работает телевизор.
Утром я проснулась рано. Григорий спал в зале, на диване. Я прошла на кухню, заварила чай. За окном светало. Дворник скалывал лёд у подъезда – снег ещё не выпал, но лужи замёрзли за ночь. Я сидела и смотрела в окно. Думала о том, что жизнь, оказывается, может измениться в один вечер. Что можно прожить с человеком тридцать пять лет и не знать его. И что самое страшное – не измена. Самое страшное – это когда ты понимаешь, что все эти годы ты жила не с тем человеком, каким его считала. Или не жила вовсе.
Я допила чай и поставила кружку в раковину. Григорий ещё спал. Я оделась и вышла из дома. На улице было холодно и тихо. Я шла и не знала, куда иду. Просто шла.
Я не муза