Я заканчивал менять прокладку в кухонном смесителе, когда на подоконнике звякнул телефон. Сообщение от Ксении: ‘Я в городе, забегу на чай?’ Я удивился. Сестра приезжала в город редко, обычно по делам, и всегда предупреждала заранее. Но я не стал допытываться, ответил: ‘Конечно, приходи’. Убрал инструменты в ящик, вытер руки, поставил чайник. Жена была на работе, дети в школе, так что я успевал прибраться.
Ксения пришла через полчаса. С порога начала разуваться, приговаривая, что у нас в подъезде опять лампочка перегорела. Я пожал плечами: управляющая компания обещала поменять. Она прошла на кухню, села за стол. Я налил чай.
– Как дела? – спросил я, больше для порядка.
– Да всё нормально, – ответила она, но как-то неуверенно. – У папы самочувствие иногда подводит. Но ты же знаешь, он не любит об этом говорить.
Я кивнул. Про самочувствие отца я знал, но подробностей не спрашивал. Мы вообще мало о чём говорили в последние годы. Сестра отхлебнула чай, помолчала, потом сказала:
– Я к тебе, собственно, не просто так. Папа завещание составил.
Я не сразу понял.
– Какое завещание?
– Обычное. У нотариуса. Дом мне завещал.
Я поставил чашку на стол, стараясь не стукнуть.
– А я?
Ксения посмотрела на меня спокойно.
– А тебе ничего, Олег. Так папа решил.
Я не поверил. Мне казалось, она шутит или я ослышался. Но она смотрела серьёзно, и в глазах у неё была не радость, а скорее усталость.
– Как это ничего? Я же сын. Я имею право.
– Ты можешь претендовать на обязательную долю, только если ты нетрудоспособный иждивенец. А ты работаешь. Так что нет.
Она говорила это спокойно, как учительница, объясняющая правило. Я сидел и чувствовал, как во мне поднимается злость. Не на неё, на отца. На себя. На всю эту ситуацию.
– Почему ты мне не сказала раньше?
– А когда? Ты же не звонишь. Я думала, ты знаешь.
– Откуда я знаю? Я что, должен догадываться?
Ксения помолчала, отставила чашку.
– Олег, ты восемь лет к нему не приезжал. Даже на день рождения. Я не оправдываю папу, но ты сам всё это устроил.
– Я работал! У меня семья, ипотека! Я не мог просто взять и приехать.
– Все работают. Я тоже работаю. И папа не в другом городе живёт, в сорока минутах езды.
Я хотел сказать что-то резкое, но сдержался. Ксения встала, взяла сумку.
– Я не хотела тебя расстраивать. Думала, ты должен знать. Папа так решил. И я не буду его переубеждать.
Она ушла. Я остался сидеть на кухне, глядя в чашку. Я всегда считал, что дом – это общее. Что со временем мы с Ксенией поделим его пополам. Или что мне достанется хотя бы часть. Я не думал об этом всерьёз, но где-то в глубине жила уверенность: я сын, значит, наследник. А оказалось, что нет.
Вечером пришла жена. Я рассказал ей. Она выслушала, села напротив, сложила руки на столе.
– Может, сходить к юристу? – спросила она.
– Зачем? Он прав. Я не имею права на обязательную долю. Я трудоспособен.
– Но это несправедливо.
– Справедливо, несправедливо – какая разница. Это его дом. Он может делать что хочет.
Жена покачала головой.
– Ты же сам говорил, что этот дом вам с Ксенией останется. Что ты там вырос.
– Говорил. Но я не думал, что всё так обернётся.
– Поезжай к нему, – сказала она. – Поговори. Может, он передумает.
– Вряд ли.
– Всё равно поезжай. Не ради дома. Ради себя.
Я не спал почти всю ночь. Утром сел в машину и поехал. Дорога была знакомая до каждой выбоины. Я не был здесь восемь лет, но помнил всё: поворот у заправки, мост через речку, длинный забор из профлиста. Я остановился у калитки, посидел минуту, потом вышел.
Отец был во дворе. Он возился с кустом смородины, обрезал сухие ветки. Увидев меня, выпрямился, но не удивился. Только отложил секатор в сторону и вытер руки о штаны.
– Приехал, – сказал он.
– Приехал, – ответил я.
Мы стояли друг против друга. Он выглядел уставшим, но глаза были те же – внимательные, чуть насмешливые.
– Ты про завещание, – догадался он.
– Да.
– Ну, пойдём в дом.
В сенях я разулся, и мы прошли на кухню. Там было чисто, аккуратно. На столе стоял чайник. Отец сел, кивнул мне на стул.
– Чего приехал? – спросил он. – Оспаривать?
– Я не оспаривать. Я понять.
– А что тут понимать? Я всё написал. Дом – Ксении. Тебе – ничего.
– Почему?
Отец посмотрел на меня долгим взглядом. Потом покачал головой.
– Ты сам знаешь почему.
– Нет, не знаю. Я тебе ничего плохого не сделал.
– Не сделал, – согласился он. – Ты просто исчез. Восемь лет. Я тебя не видел. Не слышал. Я даже не знаю, как твои дети выглядят. Ты мне фотографии не показывал.
– Я присылал. На телефон.
– А я не умею эти телефоны. Ты знаешь. Мог бы приехать, показать.
Я молчал. Мне нечего было сказать. Он был прав в чём-то. Но и я был прав. Я не мог бросить работу и мотаться к нему каждые выходные. У меня своя жизнь.
– Ксения рядом, – продолжил отец. – Она и в магазин, и с домашними делами, и просто так. А ты? Ты только когда тебе что-то надо.
– Что мне надо? Я никогда у тебя ничего не просил.
– Просил. Восемь лет назад. На квартиру.
Я вспомнил. Да, я просил. Тогда мы с женой нашли квартиру, не хватало на первый взнос. Я приехал к отцу, попросил в долг. Он отказал. Сказал, что денег нет. А через месяц купил новую машину. Я обиделся. Сильно. Тогда мне казалось, что это предательство. Я не приезжал, не звонил. Думал, он сам поймёт. А он не понял. Или не захотел.
– Это было давно, – сказал я.
– Давно. Но я помню. И ты помнишь. Ты тогда уехал и не вернулся. Я ждал. Думал, остынешь. А ты не остыл. Ты просто вычеркнул меня.
– Я не вычеркивал. Я работал.
– Все работают, – сказал он. – Я тоже работал. И мать твоя работала. Но мы находили время.
Я не нашёл что ответить. Мы посидели ещё немного. Он предложил чаю, я отказался. Уехал.
Дома я долго сидел в машине, не мог зайти. Потом поднялся. Жена ждала на кухне.
– Ну что?
– Ничего. Он не передумает.
– Ты объяснил ему, что не мог приезжать?
– Объяснил. Он не слышит.
Жена помолчала.
– Может, оно и к лучшему? – сказала она. – Будем жить как жили. Своим умом.
– Не знаю, – ответил я. – Мне почему-то кажется, что я что-то потерял. Не дом. Что-то другое.
Через несколько дней я всё-таки пошёл к юристу. Не чтобы оспорить, а чтобы понять. Юрист, мужчина с усталыми глазами, выслушал меня и сказал то же самое: завещание законно, обязательной доли у меня нет: я трудоспособен и на иждивении отца не был. Если бы я был нетрудоспособным иждивенцем, вопрос был бы другой.
– Можно попробовать оспорить завещание, если удастся доказать, что при составлении отец не понимал значения своих действий или действовал под давлением, – сказал он. – Но, судя по вашему рассказу, это не ваш случай.
Я вышел от него и понял, что ничего сделать нельзя. Дом останется Ксении. И это была воля отца. Я мог злиться, обижаться, но изменить ничего не мог.
Потом я зашёл к нотариусу – просто спросить, как вообще бывает. Женщина в очках, с папкой документов, выслушала меня и сказала, что чужое завещание мне не покажут и разъяснять его сейчас не станут. Оспорить можно только через суд, но для этого нужны серьёзные основания. Я не стал спрашивать, какие. Понял, что это тупик.
И тогда я решил, что буду приезжать. Не ради дома. Ради себя. Я не хотел, чтобы через десять лет я жалел о том, что мы так и не поговорили.
В следующие выходные я приехал снова. Отец удивился. Я сказал, что привёз ему гостинцы, которые просила передать Ксения. Он взял, поблагодарил. Мы попили чаю. Говорили ни о чём: о погоде, о ремонте дороги, о том, что смородина в этом году уродилась. Я не спрашивал про завещание. Он не напоминал.
Потом я стал приезжать каждую неделю. Иногда с женой, иногда с детьми. Отец сначала держался настороженно, но потом оттаял. Он даже начал шутить. Как-то раз сказал:
– Ты не думай, что я тебя не люблю. Я тебя люблю. Просто так вышло.
– Я знаю, – ответил я.
– Дом – это не главное, – добавил он.
– Я знаю.
Он не изменил завещание. Я и не просил. Ксения иногда косилась на меня, но молчала. Я понимал, что она чувствует себя неловко. Но это была не её вина. И не моя. Просто так сложилось.
Однажды я приехал, а у отца сидела Ксения. Они пили чай. Я присоединился. Ксения сказала:
– Папа, может, ты расскажешь Олегу, почему ты тогда машину купил?
Отец помрачнел, но потом махнул рукой.
– А чего рассказывать. Я тогда копил. На ремонт крыши. Крыша совсем плохая была, надо было перекрывать. А тут ты приехал, просишь. Я не мог отдать. Боялся, что не хватит. А потом ремонт отложился, а деньги остались. Я и купил машину. Думал, буду ездить. А куда ездить? Один.
Я сидел и молчал. Вот это был поворот. Я восемь лет думал, что он мне отказал из жадности. А он боялся. За себя. За свою жизнь. И не сказал мне. Потому что гордый. И я гордый. Мы два сапога пара.
– Почему ты не сказал? – спросил я.
– А зачем? Ты бы стал переживать. Или думать, что я прибедняюсь. Я не хотел.
– Я бы понял.
– Может, и понял. А может, и нет. Теперь уже поздно.
Мы помолчали. Ксения тихо вышла из кухни. Отец смотрел в стол.
– Я не знал, – сказал я.
– Теперь знаешь.
Я не стал ничего больше говорить. Просто налил себе ещё чаю. И ему тоже.
Через месяц я привёз к отцу сына. Ему двенадцать. Он сначала набычился, не хотел идти. Но отец вышел на крыльцо, посмотрел на него и сказал:
– Ну, здорово, наследник.
Сын улыбнулся. Они пошли в сад. Отец показал ему, как обрезать смородину. Сын помогал, старался. Потом они вместе пилили старую яблоню. Отец говорил:
– Вот здесь держи крепче. Не спеши.
Я смотрел на них из окна и думал, что зря мы потеряли столько лет. Сын мог бы знать деда. И дед – внука.
Вечером жена спросила:
– Ну как?
– Нормально. Отец доволен.
– Он не говорил про завещание?
– Нет. И я не спрашивал.
– А если Ксения продаст дом?
– Это её право. Если захочет – продаст.
– А ты?
– А что я? Я не собственник.
Жена помолчала.
– Мне кажется, ты изменился.
– В чём?
– Стал спокойнее. Раньше бы ты уже десять раз позвонил юристу, ругался.
– Раньше я был не прав.
Она засмеялась. Я тоже.
На следующий день я помогал отцу чинить забор. Доски подгнили, надо было менять. Мы работали молча, только пила жужжала. Потом отец сказал:
– Ты не думай, я не в обиде. Я просто хотел, чтобы ты был рядом.
– Я теперь буду.
– Знаю. Ты хороший сын. Просто упрямый.
– В тебя.
Он усмехнулся.
– В меня.
Мы закончили с забором. Отец пошёл в дом, принёс два стакана воды. Мы сели на лавочку. Он сказал:
– Я тут подумал. Может, тебе инструменты забрать? Мне уже тяжело, а тебе пригодятся.
– Оставь себе. Мне не надо.
– Бери, бери. Я всё равно ничего не делаю.
Я взял. Но не потому, что мне было надо. А потому, что он просил.
Ксения приехала в субботу, разулась в сенях, и мы втроём сели за стол. Она сказала:
– Олег, я хотела поговорить. Я не хочу, чтобы ты думал, что я как-то настраивала папу.
– Я не думаю.
– Правда?
– Правда. Это его решение.
– Но ты же обижен.
– Был. Теперь нет.
– А дом?
– Что дом? Дом твой. Ты за ним смотришь. Я не претендую.
Ксения выдохнула. У неё заблестели глаза. Она сказала:
– Спасибо.
– Не за что.
Отец сидел и улыбался. Ему было хорошо. И мне тоже.
Прошло полгода. Я приехал к отцу с сыном. Мы пошли на речку. Я учил сына закидывать удочку. Вспомнил, как отец учил меня. Сын поймал маленького окуня. Отец сидел на берегу и улыбался. Потом сказал:
– Вот теперь я спокоен. Есть кому передать.
Я не понял.
– Что передать?
– Удочку. И дом. И всё.
Я посмотрел на него. Он смотрел на воду. Я понял, что он говорит не только про дом.
Теперь я приезжаю каждую неделю. Иногда мы просто сидим и молчим. Иногда разговариваем. Дом он так и не переписал. Но я уже не думаю об этом. Мы оба были упрямые. Потеряли восемь лет. А могли бы не терять.
Я не знаю, правильно ли он поступил. Может, и неправильно. Но это его право. Я его не оспариваю. Я просто рад, что мы успели. Хотя бы сейчас.
— Молчать! — свекровь тряслась от злости. — Неблагодарная! Мой сын заслуживает лучшего