Стас позвонил в дверь два раза – коротко, как у них в семье принято, – и я переложила пакет с тортом из одной руки в другую. Торт я пекла сама и боялась, что он поедет по дороге. За спиной висела сумка с подарками, а в пакете рядом с коробкой с тортом стояли две банки вишнёвого варенья – мама передала, когда узнала, что мы едем ко всей родне.
Стас оглянулся на меня.
– Ты только не удивляйся. Там человек десять будет.
– Я и не удивляюсь.
– И мама… – он не договорил, махнул рукой и отвернулся к двери.
За дверью уже слышались голоса, шаги, кто-то громко смеялся. Я поправила шарф – в подъезде было жарко, а в квартире, я знала, ещё жарче, – и в этот момент дверь открылась.
Татьяна Максимовна стояла в фартуке поверх платья, с полотенцем через плечо. Она много лет проработала в расчётном отделе, два года назад вышла на пенсию. Привычка всё держать под рукой осталась. Она посмотрела сначала на сына, потом на меня и улыбнулась вежливо, но не широко.
– Заходите, заходите. Мы уже за стол садимся.
Я шагнула в коридор. В прихожей на вешалке не было места: пальто, куртки, детские шарфики висели в три слоя, а под вешалкой стояли ботинки всех размеров, выставленные носками к стене. Я сняла ботинки и куртку, оставила их у двери.
Стас взял у меня пакет и поставил на табурет.
– Мама, это Женя.
– Мы знакомы.
Она кивнула мне.
– Проходите, Женя, в комнату. Там все.
В комнате стоял длинный стол, составленный из двух, накрытый клеёнкой, а поверх – скатерть. Я успела разглядеть только несколько лиц, прежде чем Стас стал меня представлять: сестра Настя с мужем Максимом, их сын, ещё двое – не то двоюродные, не то троюродные, я не запомнила, – мужчина в очках, женщина с высокой причёской. Владимир Иванович, свекор, поднялся навстречу и пожал мне руку.
– Ну, наконец-то. – Он кивнул на Стаса. – А то Стас всё обещает и обещает.
Он усадил меня рядом с собой, подложил под тарелку салфетку, чтобы не качалась, и пододвинул блюдо.
– Угощайтесь.
Я поблагодарила. Стас сел напротив, и я поймала его взгляд – он смотрел на мать.
Татьяна Максимовна хлопотала у стола: подливала, поправляла, спрашивала, всем ли удобно. Настя помогала, но как-то так, что было видно: здесь главная не она.
Ела я мало. Последние недели я ела через силу, но об этом я никому не собиралась рассказывать. Рано.
– Женя, а вы где работаете? – спросила женщина с причёской.
– В детском саду. Воспитателем в младшей группе.
– О, с детьми. Это хорошо.
Женщина с причёской посмотрела на Татьяну Максимовну.
Татьяна Максимовна промолчала.
Дальше говорили о своём: о ценах, о даче, о ремонте в подъезде, о племяннике, который поступил куда-то, но не туда, куда хотел. Владимир Иванович подливал мне чай и расспрашивал про мою маму, и я отвечала – про маму, про сестру, про то, что в этом году яблоки уродились, а вишни почти не было, зато варенья хватит до весны.
Потом Настя подняла чашку.
– Ну, давайте, что ли, за Новый год.
Все подняли чашки. Татьяна Максимовна подняла свою.
– За то, чтобы в этом году всё у нас было по-старому.
Я не сразу поняла, что это значит. Потом поняла.
После тоста все опять сели. Женщина с причёской повернулась ко мне:
– Ну а вы как, молодые? Обживаетесь?
Я хотела ответить, но Татьяна Максимовна опередила:
– Обживаются. Только я вам так скажу. – Она обвела стол взглядом и улыбнулась той же ровной улыбкой. – Я эту женщину всерьёз не воспринимаю.
Все замолчали. Настя замерла с вилкой в руке. Кто-то кашлянул.
– Мам, – сказал Стас.
– А что? – Татьяна Максимовна голос не повышала. – Я правду говорю. Стас уже один раз разводился. И я не вижу причин, почему в этот раз будет иначе.
Она смотрела на меня. Не на сына – на меня.
– Я тогда тоже думала, что всё серьёзно. Вон, все помнят. А потом – полтора года, и всё. Я в этом деле учёная.
Я сидела и не понимала, что сказать. Не от обиды, а от того, что меня поставили в угол перед всеми и сказали: стой и слушай.
Стас сказал громче:
– Мама, прекрати.
– Я ничего такого не говорю. Я говорю как есть. Пусть люди знают.
Владимир Иванович поставил чашку.
– Таня.
– Что ‘Таня’? Я что, неправду сказала?
Я смотрела на клеёнку под скатертью. Краешек скатерти был отогнут, и под ним виднелись жёлтые цветы. Я почему-то запомнила именно это.
А потом сказала. Негромко, но так, чтобы слышали все:
– А я жду ребёнка. Двойня.
За столом замолчали. Женщина с причёской ахнула. Настя уронила вилку. Максим сказал: ‘Ого’.
Стас смотрел на меня. Я видела, что он не знал: я ему ещё не говорила. Хотела сказать вечером, дома, вдвоём, но не получилось.
Татьяна Максимовна сидела не двигаясь. Она открыла рот, хотела что-то сказать и не сказала.
Владимир Иванович встал.
– Ну-ка, – сказал он, – давайте без этого. Женя, сядьте. Сядьте, я вам говорю.
Я не села. Я взяла сумку и пошла в коридор.
Стас догнал меня в подъезде.
– Жень.
– Не надо.
– Жень, подожди.
Я обувалась, стоя на одной ноге, и никак не могла попасть в ботинок. Он присел, развязал мне шнурок – хотя это ничего не решало.
– Ты почему мне не сказала? – спросил он тихо.
– Я хотела дома. Я так долго ждала.
– Я не про это.
– А про что?
Он молчал. Из-за двери доносились голоса – громкие, взволнованные. Настя что-то говорила, Владимир Иванович что-то говорил, Татьяна Максимовна молчала.
– Ты поедешь или останешься? – спросила я.
– Поеду.
Он помог мне надеть куртку, взял пакет с тортом – торт так и не разрезали – и мы пошли вниз. На улице шёл снег, мелкий, сухой. Автобуса не было, и мы пошли пешком.
– Она не всегда такая, – сказал Стас, когда мы отошли на квартал.
– Я знаю.
– Правда. Когда я развёлся, я полгода жил у них. Полгода. Я ничего не мог. Она меня вытаскивала. Ей было тяжело.
– Мне не легче от этого.
– Я знаю.
– Она сказала это при людях.
– Знаю.
Мы прошли ещё немного.
– Ты вообще как? – спросил он.
– Нормально.
– Двойня?
– Двойня. Скорее всего, девочки.
Он остановился, взял меня за руку и держал крепко. Наверное, боялся, что я уйду. Мимо шли люди: кто-то с пакетом, кто-то с собакой на поводке.
– Я тебя люблю, – сказал он.
– Я знаю.
– Ты мне не веришь?
– Верю. Я просто сейчас не про это думаю.
Он не спросил, про что. Может, понял.
Дома мы разулись, и я первым делом поставила чайник. Мы снимали однушку на окраине, третий год копили на первоначальный взнос, и в этой квартире всё было чужое – мебель, обои, даже чашки. Стас сел на табурет и смотрел, как я наливаю воду.
– Ты не жалеешь? – спросил он.
– О чём?
– Что сказала.
Я подумала.
– Не жалею.
– Правда?
– Правда. Только не знаю, зачем я это сделала именно так.
Он не ответил. Мы пили чай молча, и я чувствовала, что теперь уже ничего не вернуть назад.
На следующий день позвонил Владимир Иванович.
– Женя, это Владимир Иванович. Вы не подумайте, я не оправдываться звоню.
– Я не думаю.
– Она… – он помолчал. – Она не плохая. Она испугалась. Я вам это не в оправдание говорю.
– Чего она испугалась?
– Того же, чего и я, наверное. Что сын опять будет мучиться. А мы хотим, чтобы у него всё сложилось.
Я не знала, что сказать, и сказала:
– Я не собираюсь его мучить.
– Я знаю, – быстро сказал он. – Я знаю, Женя. Вы извините меня.
Потом позвонила Настя. Мы встретились в кафе на углу – она сама предложила.
– Мама не права, – сказала она сразу, как села. – Это я тебе говорю как есть.
– Спасибо.
– Но я тебе вот что скажу. – Она помешала ложкой в чашке. – Когда Стас развёлся, он жил у них. Ему было плохо. Мама с ним была рядом. Она его вытащила. А потом, когда он уехал, она месяц не спала – всё думала, что что-то не так.
– Она мне этого не говорила.
– Она вообще ничего не говорит. Она или молчит, или вот так. Ты не думай, что я её защищаю. Я объясняю, откуда это.
– Я поняла.
– И ещё. – Настя посмотрела в сторону. – Она тебя боится. Ты не смейся. Ты молодая, у тебя работа, у тебя дети будут. Она боится, что её вообще не останется.
Я не засмеялась. Я вспомнила её лицо за столом, когда она сказала про ‘всерьёз не воспринимаю’.
Я позвонила маме вечером. Она выслушала и долго молчала.
– Ну а ты чего хотела? – сказала она наконец.
– Мам.
– Я не в укор. Я говорю как есть. Ты вышла замуж за человека, который уже был женат. Его мать не обязана тебя любить.
– Она сказала это при гостях.
– Это плохо, – согласилась мама. – Это очень плохо. Но и ты хороша. При всех про двойню объявила.
– Я не выдержала.
– Вот именно, что не выдержала, – сказала мама. – А надо было выдержать. Тебе с ней ещё внуков делить.
Я не стала спорить. Мама всегда говорила такие вещи, от которых хотелось спорить, но спорить было нечего.
– Ты приезжай. Я пирог испеку.
– Приеду.
– И варенье забери, я тебе ещё банку поставила.
Стас поехал к матери через три дня. Я не просила, он сам собрался. Вернулся вечером, усталый, и с порога сказал:
– Ничего не сказала.
– Совсем?
– Совсем. Я ей говорю, а она молчит. Я говорю: ‘Мам, ты понимаешь, что ты натворила?’ Молчит. Я не выдержал: ‘Ты хоть понимаешь, что Женя теперь сюда не хочет?’ А она говорит: ‘Я тебе верю’. Хотя это ничего не меняет.
– И всё?
– И всё. Посидел ещё, чаю выпил, уехал.
Он сел, снял ботинки, поставил их у двери.
– Она не умеет просить прощения, – сказал он. – Никогда не умела.
– А ты умеешь?
Он посмотрел на меня.
– Не знаю. Наверное, тоже нет.
Через неделю я вышла на работу после новогодних праздников. В группе было двадцать три ребёнка, и к обеду я еле держалась – уставала теперь быстро. Заведующая, Альбина Робертовна, посмотрела на меня.
– Ты бы отдохнула.
– Не хочу.
– Дело твоё.
Она ушла, а я села на маленький стул и просидела так минут десять, пока дети спали. Во дворе кто-то чистил дорожку, и лопата скребла по асфальту.
Через неделю Татьяна Максимовна позвонила сама. Не Стасу – мне.
– Женя, это Татьяна Максимовна. Ты можешь зайти? Мне надо тебе кое-что отдать.
Я пришла в среду после смены. Квартира была та же, но пустая и тихая: гости уехали, стол стоял на месте, раздвинутый, без скатерти. Она открыла, я сняла ботинки в прихожей, и мы прошли на кухню. Она поставила чайник.
– Садись.
Я села. Она поставила передо мной чашку и налила чай.
– Я тебе скажу так, – начала она. – Я тебя сразу не полюблю. Ты это пойми.
– Я и не жду.
– И не надо. – Она села напротив. – Я не про тебя тогда говорила. Я про свой страх.
Я молчала.
– Я всю жизнь боялась. Стас маленький был – боялась, что упадёт. В школу пошёл – боялась, что под машину попадёт. Женился – боялась, что жена плохая. Развёлся – боялась, что не вылезет. Это не оправдание. Я знаю, что это не оправдание.
– Зачем вы тогда при всех?
– А зачем ты при всех про двойню сказала?
Мы посмотрели друг на друга. Я хотела сказать что-то резкое, но не нашла. Она была права в одном: я сказала это тоже не для неё.
– Я не знаю, – сказала я.
– И я не знаю, – сказала она. – Вот и всё.
Она встала, вышла в комнату и вернулась с сумкой. Сумка была из плотной ткани, с ручками.
– Здесь вещи. От Настиного сына остались, я всё сохранила. Комбинезончики, распашонки, шапочки. Не новые, но целые. Ты посмотри, может, что подойдёт.
Я взяла сумку. Она была тяжёлая.
– Спасибо.
– Не за что.
Она отвернулась к плите.
После этого мы виделись ещё несколько раз. Она не звонила просто так и не приходила без дела. Один раз привезла банку мёда, сказала, что от знакомой, и уехала через десять минут. Другой раз – когда Стас был в командировке – позвонила и спросила, всё ли у меня есть. Я сказала, что всё. Она сказала: ‘Ну и хорошо’, и положила трубку.
Настя потом рассказала, что мать в тот вечер спрашивала у неё, как я переношу. Сама она мне об этом не сказала.
Позже мы узнали, что будут девочки. Стас позвонил матери вечером. Я не слышала, о чём они говорили: он вышел на балкон и вернулся через десять минут.
– Она спросила, как ты, – сказал он.
– А ты что сказал?
– Сказал, что нормально. Сказал, что девочки.
Он помолчал.
– Она заплакала.
– Правда?
– Мне показалось.
Прошло ещё немного времени. Я не могу сказать, что мы с ней стали близкими. Мы и сейчас не близкие. Она приезжает, когда её просят, и уезжает, когда считает нужным. Когда оставались последние дни до родов, я лежала в роддоме. Она приехала к нам домой, оставила на столе банку с супом и ушла, не сказав почти ничего. Суп был с фрикадельками, как я люблю. Стас потом привёз его в роддом. Откуда она узнала, что я люблю с фрикадельками, я до сих пор не знаю.
И вот что я думаю теперь, спустя время. Я не жалею, что сказала тогда. Но и правильно я не сделала. Я сказала про двойню не для того, чтобы её обрадовать. Я сказала это, чтобы поставить точку. И точка получилась – только не там, где я думала.
Она ведь тоже не желала плохого. Она боялась. Боялась так, что иначе не могла. И я боялась – что меня не примут, что я чужая, что я в этом доме никто. Мы сидели за одним столом и боялись друг друга.
«Босяк мне не пара»: смотря на меня, как на насекомое, заявила жена. Но мой ответ довел ее до утраты речи