Миша вошёл на кухню с телефоном в руке.
– Мама звонила. Сказала, что за новогодним столом будет Маша.
Я доставала продукты из холодильника и замерла с открытой дверцей. Из него тянуло холодом.
– В смысле – Маша? – Я поставила продукты на стол и закрыла холодильник. – Твоя бывшая жена будет у твоей мамы на Новый год?
Миша смотрел в телефон и молчал. Было видно, что он сказал не всё.
– Она сейчас одна с детьми, – сказал он наконец. – Мама решила, что нельзя, чтобы они сидели в четырёх стенах. Максим с Ариной всё-таки её внуки.
– А наши дети – чьи? – спросила я, и голос получился ровнее, чем я ожидала. – Егор с Варей – они чьи внуки, Миш?
Он поднял глаза. Было видно, что он ждал такого вопроса, но не знал, что ответить. У него всегда так: сначала скажет, потом думает, как объяснить.
– Таня, ну зачем ты так. Мама не имела в виду…
– Я пока ничего не имела в виду. Я спросила.
Миша положил телефон на подоконник. За окном уже стемнело, хотя было только начало шестого, и в соседнем доме зажглись окна.
– Мама сказала, что Маша с детьми придёт к шести. Нам к семи. – Он помолчал. – Я не могу ей запретить приглашать гостей в свой дом.
– А я не могу запретить себе задать вопрос: почему ты мне об этом сообщаешь за час до выхода?
– Потому что я сам только что узнал.
Я поверила. Миша не умел врать. Если бы он знал раньше, сказал бы раньше. Но легче не стало.
Я доделывала салат, который мы брали с собой. Антонина Павловна считала, что в гости нельзя приходить с пустыми руками. Обычно я приносила салат, и она говорила что-то одобрительное. Это было почти хорошо.
– Мы можем не идти, – сказал Миша.
– Конечно, можем. И тогда твоя мама весь год будет рассказывать, как я не ценю её старания. И что Маша бы пришла.
– Таня.
– Что – Таня? Я же не глухая. Я всё слышу, когда она считает, что я в другой комнате.
Он подошёл и встал рядом, но не обнял. Знал, что не надо. Я резала овощи, он стоял рядом. Мы оба молчали.
– Я пойду, – сказала я. – Но если она посадит меня рядом с Машей, я встану и уйду. Предупреди заранее.
– Она не посадит.
– Посмотрим.
Салат я взяла с собой.
Я надела то самое платье, которое Миша любил, и подумала, что это, наверное, глупо – наряжаться на ужин, где тебя не ждут. Варя вышла из своей комнаты в новом свитере, с заплетённой косичкой, и спросила, будет ли у бабушки праздничный стол.
– Будет, – сказала я.
Егор вышел в наушниках и с телефоном, и я поняла, что он не слышал ни слова из нашего разговора с Мишей. Это было даже к лучшему.
У подъезда Антонины Павловны стояла незнакомая машина. Я мельком подумала, что Маша, наверное, уже приехала. Мы поднялись на четвёртый этаж, и дверь открылась раньше, чем Миша успел нажать звонок. Свекровь стояла в проёме, в праздничной кофте с брошью, и улыбалась, как на приёме.
– Проходите, проходите, – сказала она. – У нас уже все в сборе.
Мы разулись, сняли куртки, и я отдала салат Антонине Павловне.
‘Все’ оказались Машей, которая сидела на диване с чашкой чая, и её детьми – Максимом и Ариной. Максим был старше Егора на четыре года, Арина – на два года старше Егора. Они сидели молча, и я подумала, что им тоже, наверное, неловко.
– Здравствуйте, – сказала я.
– Здравствуйте, – сказала Маша и поставила чашку на стол. – С наступающим.
Она была в простом платье, без украшений. Так одеваются не на праздник, а на работу. Может, она и работала – я не знала. Я не спрашивала. Миша не рассказывал, а я не интересовалась. Это было частью нашего негласного договора: прошлое остаётся прошлым, пока оно не приходит к тебе в гости.
Антонина Павловна усадила нас за стол. Стол был накрыт на восемь человек, и я сразу увидела, что моё место – между Варей и Егором, а Маша сидит рядом с Мишей. Прямо рядом.
– Мама, – сказал Миша, но Антонина Павловна уже подкладывала салфетки.
– Что – мама? Маша – гостья. Гостя надо сажать рядом с хозяином.
Хозяином она назвала Мишу. Не себя. Я оценила.
Я села на своё место и положила салфетку на колени. Варя дёрнула меня за рукав и шёпотом спросила, почему тётя Маша сидит с папой. Я сказала, что так захотела бабушка. Варя кивнула. Этого объяснения ей хватило.
Первые полчаса прошли почти нормально. Антонина Павловна рассказывала про свою соседку, которая затеяла ремонт перед Новым годом, и про то, как в магазине её обсчитали на сто рублей. Максим с Ариной ели молча, Егор смотрел в телефон под столом, Варя ковыряла вилкой в салате. Маша тоже молчала. Она вообще почти не разговаривала, только отвечала на вопросы Антонины Павловны – коротко, вежливо.
А потом Антонина Павловна подняла стакан.
– Я хочу сказать несколько слов, – объявила она. – За Машу. За женщину, которая подарила нашей семье настоящих внуков.
Я не сразу поняла, что она сказала. То есть я услышала слова, но они не сложились в предложение. Настоящих внуков. Значит, мои дети – ненастоящие.
Варя перестала ковырять вилкой и посмотрела на меня. Егор поднял голову от телефона. Маша замерла со стаканом в руке, и я увидела, как у неё покраснели уши. Миша не двигался.
– Мама, – сказал он тихо.
– Что – мама? Я говорю то, что думаю. У Маши двое детей от тебя. Это не каждая может.
– У нас с Таней тоже есть дети, – сказал Миша, и я поняла, что он говорит это не впервые. Он говорил это раньше, и она не слышала. Или не хотела слышать.
– Есть, – согласилась Антонина Павловна. – Кто же спорит. Только одно дело – когда семья настоящая, а другое – когда…
Она не закончила. Может, потому что Миша посмотрел на неё так, что даже она замолчала. А может, потому что Варя отодвинула стул и вышла из-за стола. Просто вышла, не сказав ни слова, и ушла в коридор. Я услышала, как она надевает куртку.
– Варя, – позвала я.
– Я домой, – сказала она из коридора. – Я не хочу тут быть.
Егор встал и пошёл за ней. Он ничего не сказал, но я видела, как он напрягся. Максим с Ариной сидели, глядя в тарелки. Маша поставила стакан.
– Вот видите, – сказала Антонина Павловна. – Никакого уважения.
– К кому? – спросила я, и голос у меня был спокойный, даже слишком.
– К старшим.
Я встала. Платье, которое любил Миша, показалось мне чужим. Я взяла сумку и пошла в коридор, где Варя уже застёгивала молнию на куртке, а Егор стоял рядом.
– Мы уходим, – сказала я, не оборачиваясь.
Миша вышел за нами. На лестничной площадке было холодно, и Варя шмыгнула носом, но не заплакала. Я знала, что она заплачет потом, дома, когда никто не будет видеть.
– Таня, – сказал Миша. – Подожди.
– Я не буду ждать. Я устала ждать, Миша.
– Я не знал, что она это скажет.
– А что ты знал? Что она посадит Машу рядом с тобой? Что она будет весь вечер делать вид, что меня здесь нет? Ты знал это?
Он молчал. Он всегда молчал, когда правда была не на его стороне. Это было его способом не врать.
– Ты поедешь с нами или останешься? – спросила я.
– С вами.
Он сказал это сразу, без паузы, и я поняла, что он действительно хотел уйти. Но что-то в его лице было не так. Может быть, он думал о том, что мать останется одна. Может быть, ему было стыдно перед Машей, которая сидела за столом и не знала, куда деть руки. Я не знала, и не хотела знать.
Дома Варя разулась и ушла в свою комнату, закрыла дверь. Егор сел на кухне с телефоном, но я видела, что он не играет, а просто смотрит в экран. Миша стоял в коридоре, не снимая куртку.
– Ты знаешь, что самое обидное? – сказала я. – Не то, что она это сказала. А то, что она в это верит. Она действительно считает, что мои дети – не настоящие. Что я – не настоящая жена. Что я просто… – Я не нашла слова. – Что я просто так, временно.
– Она так не думает.
– Она только что это сказала. За столом. При детях.
Миша снял куртку и повесил на крючок. Он делал это медленно. Наверное, ждал, что я скажу, что всё нормально. Я не сказала.
– Я поговорю с ней, – сказал он.
– Ты уже говорил. Сколько раз?
– Ещё раз поговорю.
– И что изменится?
Он не ответил. Мы оба знали, что ничего не изменится. Антонина Павловна была из тех людей, которые не меняют мнение, а только укрепляются в нём. Чем больше ей возражают, тем твёрже она стоит на своём.
Ночью я лежала и слушала, как Миша ворочается рядом. Он не спал. Я тоже.
– Ты знаешь, что я думаю? – сказала я.
– Что?
– Я думаю, что она никогда меня не примет. Ни меня, ни детей. И дело не во мне. Дело в том, что я не Маша. Я не та, кого она выбирала.
– Таня…
– Я не прошу тебя выбирать между мной и матерью. Я прошу тебя не делать вид, что всё нормально, когда это не нормально.
Он повернулся ко мне. В темноте я не видела его лица, только силуэт.
– Я не делаю вид.
– Делаешь. Ты весь вечер делал вид. Ты сидел рядом с Машей и молчал. Ты позволил своей матери сказать, что наши дети – не настоящие. Ты не встал и не ушёл. Ты остался.
– Я ушёл с вами.
– Ты ушёл, потому что ушли мы. А если бы мы остались? Ты бы сидел и слушал?
Он долго молчал. Потом сказал:
– Я не знаю.
Я оценила честность. Но легче не стало.
Утром я позвонила своей маме. Она жила в другом городе, звонила редко, но всегда чувствовала, когда что-то не так. Я не стала рассказывать всё, только сказала, что ужин прошёл не очень хорошо. Мама помолчала и сказала:
– Таня, ты не обязана никому доказывать, что ты хорошая. Ни ей, ни ему. Ты просто живи.
– Я живу.
– Живи так, чтобы тебе было не стыдно перед собой. Остальное не важно.
Я повесила трубку и подумала, что мама права. Но одно дело – знать, что права, и другое – делать так, как она говорит.
Днём позвонили в дверь. Я открыла и не сразу нашлась, что сказать. На пороге стояла Маша с тяжёлым пакетом. Видно было, что она готовилась к этому разговору.
– Я не за этим пришла, – сказала она. – То есть я пришла извиниться. За вчера.
– Вы тут ни при чём.
– При чём. Я знала, что она так скажет. Она и раньше говорила. Я могла не приходить.
– Почему вы пришли?
Она опустила глаза.
– Потому что я тоже одна. И потому что дети хотели к бабушке. Я думала, что смогу вытерпеть. А потом она сказала эти слова, и я поняла, что зря пришла.
Я пригласила её на кухню. Маша разулась и прошла за мной. Она поставила пакет на стол. Я не стала спрашивать, что в пакете. Просто налила чай.
– Я не хочу, чтобы вы думали, что я заодно с ней, – сказала Маша. – Я не заодно. Я вообще не понимаю, зачем она это делает.
– Она вас любит.
– Она любит не меня. Она любит то, что я когда-то была с Мишей. И то, что у меня от него дети. Это не одно и то же.
Я посмотрела на неё и поняла, что она говорит правду. Не ту, которую я ждала, а другую – проще и грустнее.
– А вы? – спросила я. – Вы его любите?
Она покачала головой.
– Уже нет. Давно нет. Но я не могу запретить ей приглашать меня. Она звонит, говорит, что соскучилась по внукам. Что я могу сделать? Сказать ‘нет’? Тогда она будет звонить им и говорить, что я не даю им видеться с бабушкой.
Я кивнула. Я понимала. Я тоже не могла сказать ‘нет’, потому что тогда Антонина Павловна сказала бы Мише, что я его настраиваю против семьи. И была бы права. Хотя бы наполовину.
Маша ушла через полчаса. Мы не подружились, но разговор вышел не таким, как я ждала. Может, мы просто перестали быть соперницами. Или поняли, что соперницами нас сделали не мы.
Вечером я сказала Мише, что больше не пойду к его матери. Пока она не извинится. Он посмотрел на меня и сказал:
– Она не извинится.
– Я знаю.
– И что тогда?
– Тогда мы будем встречаться с ней отдельно. Ты – с ней. Я – с детьми. Или она – с детьми, но без меня. Я не знаю. Я просто больше не хочу сидеть за столом, где меня не считают.
Миша молчал. Потом сказал:
– Она моя мать.
– А я твоя жена. И это тоже что-то значит.
Он не ответил. Но на следующий день позвонил Антонине Павловне и сказал, что мы не придём на Старый Новый год. Я слышала, как он говорил по телефону, стоя в коридоре, и как она говорила повышенным голосом о том, что он забыл мать и выбрал другую семью. Он слушал молча, а потом сказал:
– Мама, я тебя люблю. Но Таня – моя жена. И дети – мои дети. Все четверо. Если ты не можешь это принять, я не знаю, что нам делать.
Он повесил трубку и посмотрел на меня. Он выглядел уставшим. Не уверенным, а уставшим. Он устал быть между нами. Я тоже.
– Ну вот, – сказал он. – Теперь она обидится.
– Пусть.
– Ты думаешь, она поймёт?
– Нет. Но, может быть, перестанет говорить это вслух.
Он усмехнулся, но невесело. Я подошла и взяла его за руку. Мы стояли в коридоре, между куртками и ботинками, и молчали. Я думала о том, что Антонина Павловна никогда не поймёт, что сделала. Не потому, что она хочет обидеть, а потому, что для неё ‘настоящая семья’ – это только та, которую она выбрала сама. А всё остальное – недоразумение, которое нужно перетерпеть.
Но я не хотела быть недоразумением. И мои дети – тоже.
Прошло две недели. Антонина Павловна позвонила Варе и пригласила её в гости – ‘просто так, без взрослых’. Варя спросила меня, можно ли. Я сказала, что можно. Варя пошла и вернулась довольная, с рассказом о том, что бабушка купила ей новую шапку. Про меня Антонина Павловна не спросила. Варя про те слова не вспомнила. Может быть, забыла. А может быть, решила не вспоминать.
Я не знаю, правильно ли я поступила. Я не знаю, нужно ли было уйти тогда или остаться и сделать вид, что ничего не случилось. Я не знаю, можно ли вообще простить человека, который считает твоих детей ненастоящими.
Но я знаю, что больше не буду сидеть за столом, где мне указывают место. И я знаю, что Миша – не тот, кто будет выбирать между матерью и женой. Он будет пытаться сохранить и то, и другое, пока это возможно. А я буду решать, сколько я готова это терпеть.
— Кормушка закрыта! — я заблокировала карты, и сорокалетний муж впервые услышал от меня: иди и зарабатывай сам!