Взрослые дети мужа пришли в субботу, пока его не было дома, и положили на стол список: квартира, дача, сроки. Вера выслушала их до конца. А потом достала из серванта конверт.
Сырники подгорели с одного бока. Вера перевернула их лопаткой и поняла, что последние две минуты смотрела не на сковородку, а на телефон, который лежал экраном вниз возле хлебницы.
Сообщение от Дины пришло в девять утра. Короткое, без смайлика: «Мы с Кириллом заедем к двум. Папы ведь не будет?»
Папы не будет. Лев с утра уехал в поликлинику на Профсоюзной, на суточный монитор: ему вешали на грудь маленькую коробочку с проводами, и потом он целые сутки ходил с ней, как с чужим сердцем на поясе. Об этом знали все. И Дина знала. Она сама в прошлую среду спрашивала по телефону, на какой день его записали.
Почему она спросила именно так? Не «как папа», не «передай привет». А «папы ведь не будет».
Вера выключила газ. На кухне пахло горелым творогом и ванилью, а из приоткрытой форточки тянуло мокрым асфальтом: ночью прошёл дождь, первый в этом мае. Она сняла фартук, повесила его на ручку духовки и пошла в комнату.
Сервант стоял там же, где и шестнадцать лет назад, когда она впервые привела сюда Льва. Мамин сервант, светлый, с тугой дверцей, которая открывалась только если потянуть вверх и на себя. На второй полке за стеклом лежала связка ключей от дачи на красной ленточке. Ленточку Вера повязала сама, чтобы не путать с ключами от гаража. Ниже, в выдвижном ящике, под стопкой квитанций за свет, лежал белый конверт без подписи.
Она не стала его трогать. Просто посмотрела на ящик, задвинутый неплотно, на полсантиметра, и задвинула до конца.
— Вер, я таблетки взял? — Лев позвонил в половину одиннадцатого, голос у него был бодрый и немного виноватый, как у человека, который знает ответ.
— Не взял. Они на холодильнике.
— Ну вот. Ладно, после обеда выпью. Тут очередь на четыре человека, а потом ещё к кардиологу.
— Ты надолго?
— Да кто ж знает. Часам к пяти, может. Ты чего?
Она помолчала. Хотела сказать про Дину, про это «папы ведь не будет», и не сказала.
— Ничего. Шарф не снимай, там дует в коридоре.
— Есть, товарищ командир.
Он отключился. Вера положила телефон на подоконник и вдруг заметила, что держит в другой руке лопатку от сковородки. Принесла её с кухни и не помнила как.
Леву было шестьдесят три. Ей пятьдесят восемь. Его детям тридцать шесть и тридцать три, у Кирилла свой сын, у Дины своя дочка, и ни один из них за шестнадцать лет ни разу не приехал к отцу просто так, без повода. На юбилей приезжали. На Новый год, бывало, заходили на полчаса, оставляли пакет с мандаринами и бутылку шампанского, которое никто не пил. Когда Кириллу нужны были деньги, он звонил отцу, и Лев потом долго ходил по квартире, перекладывал газеты с места на место и говорил: «Ну он же не чужой».
Не чужой. Вера никогда с этим не спорила.
Она вернулась на кухню, сложила сырники в контейнер, вымыла сковородку. Тёрла её долго, хотя пригорелое отошло с первого раза. Вода из крана шла тёплая, потом горячая, и пальцы покраснели, а она всё тёрла.
В половине второго она переоделась. Сняла домашнюю кофту, надела серую блузку с перламутровыми пуговицами. Потом сняла и её. Надела обратно кофту.
Собственный дом, в конце концов. Перед кем тут наряжаться?
Они пришли в два ноль пять. Звонок был длинный, требовательный, Кирилл всегда так звонил, будто с той стороны двери кто-то нарочно не открывает.
Дина вошла первой. Невысокая, метр шестьдесят, с отцовскими широкими бровями и материным острым подбородком. Волосы собраны в тугой хвост, на запястье тонкие часы, на плече сумка, слишком большая для обычного визита. Кирилл встал за ней в дверном проёме и заполнил его почти целиком: под метр девяносто, в куртке, которую не стал снимать, с папкой под мышкой. Синяя пластиковая папка на кнопке. Такие продают в канцтоварах по сорок рублей.
— Здравствуйте, Вера Николаевна, — сказала Дина.
Шестнадцать лет «Вера Николаевна». Ни разу просто «Вера».
— Проходите. Разувайтесь, тапочки вон там.
— Мы ненадолго, — Кирилл наклонился, расшнуровал один ботинок и, подумав, второй тоже. Носки у него были разные, синий и тёмно-серый. Вера отметила это и почему-то вспомнила, как он в девятнадцать лет пришёл на их с Левой свадьбу, совсем скромную, в кафе на шесть столиков, и весь вечер просидел в телефоне.
— Чай будете?
— Не надо ничего, — Дина уже шла в комнату. — Давайте сразу поговорим. Пока папы нет.
Вера пошла следом. Дина села на диван, на самый край, сумку поставила на колени. Кирилл остался стоять у серванта и, пока Вера садилась в кресло, успел провести пальцем по стеклу. Она увидела, как он смотрит на ключи с красной ленточкой.
— Говорите.
Кирилл щёлкнул кнопкой папки. Внутри лежали распечатки, листа три или четыре, с какими-то пометками ручкой на полях.
— Вера Николаевна, вы человек взрослый, мы тоже. Давайте без эмоций. Папа болеет. Вы это знаете лучше нас.
— Знаю.
— У него сердце. Второй раз уже обследуют за полгода. Мы не хотим, чтобы потом были какие-то… ну, сложности. Суды, нотариусы, делёж. Это всегда грязно. Мы с Диной посоветовались и решили, что лучше всё оформить сейчас. Пока все в здравом уме.
— Что оформить?
Он протянул ей верхний лист. Вера взяла его, но очки остались на кухне, и буквы расплывались серыми полосками. Она всё равно смотрела на лист, как будто могла прочитать.
— Квартиру и дачу, — сказала Дина ровно, будто называла пункты в списке покупок. — Дарственную на нас. На квартиру можно сразу, а вы бы там жили, сколько нужно, мы же не выгоняем. Дачу тоже. Там всё равно в основном папа копается, вы туда почти не ездите.
Вера опустила лист на колени.
Не ездит. Восемь лет она сажала там помидоры, сорок кустов в теплице, которую сама же выбирала по каталогу. Каждую весну она отмывала окна в домике от зимней пыли и мушиных крыльев. Это Дина знала? Нет, откуда ей.
— Квартиру, — повторила Вера. — Эту квартиру.
— Ну а какую ещё.
— И дачу в Ершове.
— Да.
Кирилл переступил с ноги на ногу. Половица под ним скрипнула, та самая, у серванта, которую Лев собирался перебить ещё в позапрошлом году.
— Вы поймите правильно, — он заговорил быстрее, тем голосом, каким, наверное, разговаривал на работе с клиентами. — Это же папино. Он всю жизнь работал. А у нас дети. У меня Тимофей, ему девять, у Дины Соня, ей четыре. Мы хотим, чтобы у внуков было. Это нормально, когда отцовское переходит детям. Справедливо.
Вера смотрела на его разные носки.
Когда-то, в самом начале, она очень старалась. Пекла на дни рождения пироги с капустой, потому что Лев сказал, что Кирилл в детстве их любил. Покупала Дине на выпускной серёжки, маленькие, с фианитами, и Дина взяла коробочку двумя пальцами, сказала «спасибо» и не надела ни разу. Вера видела фотографии. Там были другие серьги.
Потом перестала стараться. Не сразу. Года через три. Просто однажды поняла, что пирог с капустой опять остался почти целым, и отнесла его соседке.
— А папа знает, что вы пришли? — спросила она.
Дина и Кирилл переглянулись. Быстро, коротко, как переглядываются люди, которые этот вопрос ждали и всё равно оказались к нему не готовы.
— Мы потом ему скажем, — ответила Дина. — Ему волноваться нельзя. Вы же сами понимаете. Зачем его дёргать, если можно всё решить между нами?
Чайник Вера всё-таки поставила. Сказала: «Я на минуту», и ушла на кухню, и они не стали её останавливать.
На кухне она открыла кран, набрала воды в стакан и выпила его стоя, весь, большими глотками. Вода была холодная, с привкусом железа: трубы в доме меняли ещё при Лужкове, и с тех пор никто не трогал. Стакан стукнул о край раковины, когда она ставила его обратно. Рука не очень слушалась.
За стеной Дина что-то говорила Кириллу вполголоса. Вера не разбирала слов, только интонацию: торопливую, раздражённую.
Между нами. Решить между нами.
Она достала из шкафа три чашки. Потом подумала и убрала одну. Потом поставила обратно. Пусть стоят три, мало ли. Сахарница, ложки, блюдце с вчерашним печеньем. Руки делали всё сами, а голова была где-то совсем в другом месте, в две тысячи девятом, в октябре, когда они с Левой впервые поехали смотреть участок в Ершове.
Тогда шёл мокрый снег пополам с дождём. Хозяин, пожилой мужчина в резиновых сапогах, водил их по шести соткам и показывал: вот яблоня, вот вторая, вот колодец, только ведро новое надо, это проржавело. Домик был щитовой, кривой, с проваленным крыльцом. Лев стоял посреди участка в мокрой куртке и улыбался, как мальчишка.
— Вер, ну ты посмотри, — сказал он тогда. — Тут же можно всё сделать. Баню поставим. Я всю жизнь хотел баню.
— Мы не потянем.
— Потянем. Гараж продам.
Он продал гараж, свой старый, ещё отцовский, на Нагорной. А Вера отдала деньги, которые остались после маминой комнаты в коммуналке на Таганке. Комнату мама оставила ей по завещанию, а Вера продала её через год, потому что не могла туда заходить. Там пахло мамиными лекарствами и старыми книгами, и это не выветривалось, хоть все окна открой.
На дачу ушло почти всё. И гараж, и комната. Оформили на Льва, потому что так было проще, он ездил в МФЦ, он собирал бумаги. Купили в браке, значит, общее, говорил потом юрист, к которому Вера ходила один-единственный раз, давно, по совсем другому поводу.
А квартира…
Чайник щёлкнул и выключился. Вера вздрогнула, будто её окликнули.
Квартира была мамина. Двухкомнатная, на пятом этаже, с балконом на тополя. Мама получила её от завода в восемьдесят втором и прожила в ней тридцать лет, а потом слегла, и Вера два года ездила сюда каждый день после работы: из бухгалтерии на Полежаевской, с пересадкой, с двумя сумками. Когда мамы не стало, квартира перешла Вере по наследству. Это было за год до того, как она познакомилась со Львом. Он переехал сюда к ней, со своим чемоданом и стопкой пластинок, которые так и стоят в нижнем отделении серванта.
По закону эта квартира никогда не была общей. Вера знала. Но знала это тихо, про себя, никогда не говорила вслух. Зачем? Они же семья.
Она налила кипяток в заварочный чайник и вдруг поняла, что Кирилл стоит в дверях кухни.
— Вера Николаевна, вы не обижайтесь. Я понимаю, звучит не очень.
— Звучит как звучит.
— Просто у меня ипотека. Вы же знаете, наверное. Двушка в Видном, ещё двенадцать лет платить. Жанна в декрете второй раз, ну, то есть… — он запнулся. — Короче, тяжело сейчас. Если бы дачу можно было продать, я бы закрыл кусок. И Динке бы половину.
— Продать.
— Ну да. А что с ней делать? Отец туда скоро не сможет ездить. Вы одна не будете.
Вера поставила заварочный чайник на поднос. Крышечка звякнула.
А яблони? Хотела она спросить. А баня, которую твой отец три лета подряд строил своими руками, а потом парился в ней и выходил красный, весёлый, садился на крыльцо и говорил, что это лучшее, что он сделал в жизни после вас двоих?
Не спросила.
— Неси чашки, — сказала она. — Раз уж пришёл.
Он взял поднос неловко, двумя руками, как берут что-то чужое и хрупкое. Чашки дрогнули, но не опрокинулись.
В комнате Дина успела достать из сумки ещё какие-то бумаги. Разложила их на журнальном столике веером: выписка из ЕГРН, копия какого-то договора, лист с телефоном нотариуса, обведённым синим маркером.
— Мы уже узнали, — сказала она, не поднимая головы. — Нотариус на Ленинском, у Жанны там подруга работает. Можно записаться на следующую неделю. Всё быстро, без очереди.
— Ты и выписку на квартиру заказала?
— Да. Это открытые данные, любой может.
— И что там написано?
Дина помедлила. Поправила хвост, хотя он не растрепался.
— Там вы. Собственник.
— Только я.
— Ну да. Но папа же здесь шестнадцать лет. Он тут ремонт делал, кухню менял. Это же тоже вложение. Мама говорит, что по закону…
Она осеклась. Кирилл кашлянул, слишком громко.
Мама говорит.
Вера медленно налила чай в первую чашку. Потом во вторую. Потом в третью, хотя никто не просил.
Маргарита. Первая жена Льва. Вера видела её всего три раза: на похоронах Левиной матери, на Дининой свадьбе и однажды, случайно, в торговом центре на Ленинском. Маргарита тогда прошла мимо, высокая, в светлом пальто, и посмотрела на Веру так, как смотрят на ценник, который тебя не устраивает.
Лев ушёл от неё, когда Дине было пятнадцать. Не к Вере, нет. Вера появилась потом, через два года. Он ушёл в никуда, в съёмную однушку в Тёплом Стане, и Маргарита до сих пор, кажется, считала, что его увели. Вера никогда не спорила. Она вообще мало с кем спорила.
— Мама, значит, говорит, — повторила она. — И что ещё мама говорит?
— Неважно, — Кирилл махнул рукой. — Мы сами решили. Сами пришли.
— Без папы.
— Вера Николаевна, ну вы опять. Ему нельзя нервничать.
— А мне можно?
Повисла пауза. Где-то внизу хлопнула подъездная дверь, кто-то тащил по лестнице коляску, колёса стучали по ступенькам.
Дина подняла голову и посмотрела прямо на неё. Глаза у неё были отцовские. Серо-зелёные, с тёмным ободком. Вера каждый день видела такие напротив себя за завтраком.
— Вам тоже нельзя, — сказала Дина тихо. — Но вы же понимаете, что вы ему никто по крови. Вы жена. А мы дети. Это разные вещи. Если с ним что-то случится, вы останетесь здесь, со своей квартирой, это понятно, мы не претендуем… Ну, почти. А дача? А его вещи, его деньги? Мы хотим, чтобы не было войны. Чтобы всё было по-честному. Мы ведь могли и через суд потом. Но не хотим.
«Почти». Вера услышала это «почти» и запомнила его.
— Это вы мне угрожаете?
— Нет. Мы предлагаем.
— Предлагаете отдать квартиру, которая принадлежала моей маме. И дачу, которую мы с вашим отцом покупали вдвоём.
— Папа продал гараж, — вставил Кирилл. — Дедушкин гараж. Это вообще-то наше наследство было.
— А я продала мамину комнату.
Кирилл открыл рот. Закрыл.
Он не знал. Конечно, он не знал. Откуда ему было знать, если он ни разу не спросил, откуда у отца, всю жизнь проработавшего инженером в проектном институте, вдруг взялись деньги на шесть соток с домиком.
— Ну, это ваши слова, — сказал он наконец.
— Мои.
Вера взяла свою чашку. Чай был слишком горячий, обжигал губы, но она сделала глоток и почувствовала, как он прокатился внутри тёплой полосой. Это помогло. Немного.
Она могла бы встать и указать им на дверь. Прямо сейчас. Сказать: идите, разговаривайте с отцом, а меня оставьте.
Но было что-то ещё, что не давало подняться с кресла. Вера сидела и пыталась понять, что именно.
Наверное, усталость. Шестнадцать лет быть понятливой. Шестнадцать лет, когда Лев молча переводил Кириллу деньги, а она потом видела в приложении банка цифры и ничего не говорила. Когда Дине нужна была машина, чтобы возить Соню в садик, и Лев отдал ей свою старую «семёрку», и сам ездил на дачу на электричке, с рюкзаком и двумя пересадками. Когда на семидесятилетие Маргаритиной матери дети попросили денег на подарок, и Лев дал, хотя бывшая тёща его на дух не переносила.
И каждый раз он приходил к Вере на кухню, садился на табуретку и говорил: «Ну они же мои».
А она ставила перед ним тарелку супа и говорила: «Ешь».
Может, правда отдать? Мелькнула мысль, короткая и предательская. Отдать дачу. Пусть подавятся. Пусть продадут, пусть закроют свою ипотеку, пусть купят Соне новый самокат. Зато будет тихо. Зато Лева не будет ходить по квартире и перекладывать газеты. Ему ведь нельзя нервничать.
Она поставила чашку на блюдце. Звякнуло громче, чем она хотела.
— Хорошо, — сказала Вера. — Давайте поговорим про дачу.
Дина выпрямилась. В её лице что-то мелькнуло, быстрое, почти радостное, и тут же спряталось.
— Вот, — сказала она. — Вот, я же говорила Кириллу, что вы нормальный человек.
— Нормальный, — согласилась Вера. — Про квартиру даже не начинайте. Это не обсуждается. А дача… Я подумаю.
— Чего тут думать, — Кирилл сел наконец, на подлокотник дивана, папку положил на колени. — Вы же сами говорите, общая. Половина ваша, половина папина. Ну вот папину половину нам. А вашу вы бы тоже… ну, по-хорошему.
— По-хорошему.
— Вам же она не нужна. Вы туда ездите только из-за отца. Он перестанет, и вы перестанете.
Вера посмотрела в окно. Тополя за балконом уже распустились, мелкие клейкие листья блестели после дождя. Через неделю начнут цвести яблони в Ершове. Она это знала, не глядя в календарь: каждый год, в середине мая, сначала белая ранняя, потом розоватая антоновка у колодца.
Как им объяснить, что она перестанет туда ездить не из-за Льва. А просто потому, что без него не сможет открыть калитку?
— Чаю налить ещё? — спросила она.
Дина покачала головой. Кирилл кивнул. Вера налила ему, и он взял чашку, обхватив её ладонями, совсем как отец. Она эту привычку знала наизусть: Лев грел руки о чашку даже летом.
Сердце её на секунду споткнулось. Она отвернулась к серванту, сделала вид, что поправляет салфетку.
На стекле был след от Кириллова пальца. Прямо напротив ключей.
И тут Дина сказала:
— Мама предупреждала, что вы начнёте тянуть время. Давайте сразу договоримся про дату. Нотариус может в четверг. Папе мы скажем потом, когда всё будет готово. Он не будет против, он нам никогда не отказывал.
— Мама предупреждала, — повторила Вера.
— Ну да. Она его лучше знает. Она с ним двадцать лет прожила.
— Восемнадцать.
— Что?
— Восемнадцать лет. Вы с ним прожили восемнадцать, Дина. Он ушёл, когда тебе было пятнадцать. А со мной он шестнадцать. Почти столько же.
Дина вспыхнула. Пятна пошли по шее, красные, неровные, как у Льва, когда он сердится.
— При чём тут это?
— Ни при чём. Просто цифры.
Что-то в ней сдвинулось именно тогда. Не после «квартиры» и не после «нотариуса на Ленинском». А после этого «он нам никогда не отказывал».
Потому что это была правда. Он никогда им не отказывал.
Вера встала. Кресло скрипнуло. Она подошла к серванту, взялась за ручку выдвижного ящика и потянула. Ящик, как всегда у мамы, сначала заело, потом он выехал рывком, и квитанции за свет поползли в сторону.
Белый конверт лежал там, где она его оставила. Плотный, с чуть замятым уголком.
Дина и Кирилл смотрели на неё молча. Кирилл даже чашку опустил на колено.
Вера вернулась к столику, отодвинула Динины бумаги в сторону и положила конверт посередине. Не стала открывать. Положила и села.
— Вы хотели по-честному, — сказала она. — Давайте по-честному.
— Что это? — голос у Дины стал выше.
— Открой.
Дина не двигалась. Кирилл потянулся первым, взял конверт, отогнул клапан. Внутри были два листа, сложенные пополам, с синей нотариальной печатью внизу второго.
Он развернул их. Прочитал первые строки. Брови у него поползли вверх, потом вниз, сошлись у переносицы.
— Это что?
— Это завещание вашего отца. Копия. Оригинал у нотариуса в Ясенево, на Новоясеневском проспекте, если хотите, можете съездить проверить. Он его сделал три года назад, после первого приступа. Пришёл домой, положил вот сюда, на стол, и сказал мне: «Вер, я хочу, чтобы ты знала. Чтобы потом никто не говорил, что ты не знала».
Кирилл читал. Губы у него шевелились беззвучно.
Дина вырвала у него второй лист.
— Читай вслух, — сказала Вера. — Раз уж пришли.
Дина не стала читать вслух. Но Вера и так знала, что там. Наизусть, слово в слово, потому что в тот вечер, три года назад, перечитала его раз двадцать, пока Лев спал после больницы, а она сидела на кухне с лампой.
Всё принадлежащее ему имущество, в том числе долю в праве собственности на земельный участок с жилым домом в садовом товариществе «Ершово», завещаю в равных долях сыну Кириллу и дочери Дине.
Всё. Его половину дачи. Его вклад в банке, небольшой, но честный. Его машину, которая стоит в гараже у Дины. Его пластинки, наверное, тоже.
— Он вам уже всё отдал, — сказала Вера. Голос был ровный, она сама удивилась, насколько ровный. — Всё, что у него было своего. Три года назад. Он не стал вам говорить, потому что боялся, что вы подумаете, будто он прощается. А он не прощался. Он жить собирался. Баню хотел перекрыть этим летом.
Кирилл поднял глаза от листа.
— А ваша половина?
— Моя половина моя. И квартира моя. От моей мамы. А ваш отец про это всё знал. Он сам мне сказал: «Квартира твоя, ты в ней родилась, никто её трогать не будет». Сам сказал. Я его не просила.
Она помолчала. Взяла свою остывшую чашку и поставила обратно, не отпив.
— Вы пришли к живому человеку требовать то, что он вам уже подарил, — сказала Вера. — Только подождать не захотели. Решили забрать раньше. Пока его нет дома. Пока он с этим монитором на груди сидит в коридоре на Профсоюзной и ждёт кардиолога.
Дина открыла рот. И закрыла. Потом открыла снова, и снова ничего не сказала.
Кирилл сидел на подлокотнике, держа завещание обеими руками, как держат чужой паспорт, найденный на улице. Тот же мизинец, кривоватый, Левин. Шея у него наливалась красным медленно, снизу вверх.
В комнате было так тихо, что Вера слышала, как на кухне капает кран. Раз в две секунды. Она всё собиралась вызвать сантехника.
Первой заговорила Дина.
— Почему он нам не сказал?
Это был не вопрос к Вере. Это было в сторону, в пустоту, в окно с тополями.
— Потому что ему было стыдно, — ответила Вера.
— Стыдно? Ему?
— Что вы подумаете, будто он вас покупает. Он всю жизнь боялся, что вы его не простили за то, что ушёл. И всё время откупался. Деньгами, машиной. Вот этим, — она кивнула на лист. — А сказать боялся. Он вообще мало что умеет говорить. Ты же знаешь.
Дина знала. Это было видно по тому, как дёрнулся её подбородок, острый, материнский.
Кирилл аккуратно сложил оба листа, вложил обратно в конверт и положил его на столик. Подвинул к Вере пальцем.
— Вера Николаевна…
— Не надо.
— Нет, я скажу. Мы не знали. Честно, не знали. Мама сказала, что вы всё на себя переписали, что папа вам доверяет, а вы… Что он ничего не оставит, что вы его уговорите…
— Ваша мама меня видела три раза в жизни.
— Я понимаю.
— Не понимаешь. Ничего ты пока не понимаешь, Кирилл. Ты взрослый мужчина, у тебя сын девяти лет. Представь, что Тимофей через тридцать лет придёт к твоей Жанне, пока тебя нет, с папкой из канцтоваров. И будет говорить «по-честному».
Кирилл опустил голову. Посмотрел на свои носки, синий и серый, и, кажется, впервые за весь день их заметил.
Дина встала. Сумка соскользнула с колен, упала на ковёр, оттуда высыпались ключи, помада, чек из аптеки, детская резинка для волос с пластмассовой клубникой. Дина опустилась на корточки и начала собирать. Руки у неё тряслись. Резинка закатилась под диван, и она полезла за ней, ничего не видя, шаря ладонью по полу.
Вера смотрела на её спину. На хвост, который всё-таки растрепался. На тонкую шею с красными пятнами.
Жалость пришла неожиданно, некстати, как приходит икота посреди серьёзного разговора. Вера не хотела её. Но она пришла.
— Под левой ножкой, — сказала Вера. — Там всегда всё закатывается.
Дина нашла резинку. Сжала её в кулаке. И так и осталась сидеть на полу, спиной к Вере, не оборачиваясь.
И в этот момент в прихожей щёлкнул замок.
Лев вошёл, как входил всегда: сначала шуршание пакета, потом стук ботинка о ботинок, потом его голос, громкий, с порога:
— Вер, меня отпустили раньше! Кардиолог заболел, перенесли на вторник. Я тебе ряженку взял, ту, в стекле…
Он замолчал. Увидел в прихожей обувь. Мужские ботинки сорок пятого размера и женские кроссовки с белой подошвой.
Вера слышала, как он стоит там. Не двигается. Пакет шуршал у него в руке.
Потом он вошёл в комнату. В куртке, с пакетом, с проводком от монитора, торчащим из-под воротника рубашки. Посмотрел на Кирилла на подлокотнике. На Дину на полу. На Веру в кресле. На столик с бумагами, разложенными веером, с выпиской, с синим маркером на телефоне нотариуса. На белый конверт.
Он знал этот конверт. Он сам купил его на почте три года назад.
— Здравствуйте, — сказал он детям.
Никто не ответил.
Лев поставил пакет на пол. Ряженка звякнула о что-то стеклом. Он снял куртку, медленно, рукав за рукавом, и повесил её на спинку стула. Потом подошёл к столику и взял выписку из ЕГРН. Подержал. Положил. Взял лист с телефоном нотариуса.
— На Ленинском, — сказал он. — Это где Жанкина подруга, да?
Кирилл встал с подлокотника.
— Пап, мы просто…
— Я слышу.
— Мы хотели обсудить.
— Без меня.
— Тебе нельзя волноваться.
Лев усмехнулся. Нехорошо, одним углом рта.
— А вы, значит, решили за меня, от чего мне волноваться.
Он сел на диван рядом с тем местом, где сидела Дина. Тяжело, как садятся люди с больной спиной. Монитор на поясе пискнул, коротко, и он машинально прижал его ладонью.
Дина всё ещё сидела на полу. Она подняла на отца лицо, и Вера увидела, что глаза у неё мокрые, но она не плачет. Держится. Совсем как он.
— Пап, почему ты не сказал? Про завещание?
Лев посмотрел на Веру. Она не отвела глаз.
— Ты им показала?
— Показала.
— Ну вот, — сказал он. — Ну вот и хорошо.
Они ушли через сорок минут. Кирилл долго завязывал ботинки в прихожей, путался в шнурках. Дина собрала свои бумаги в сумку, не глядя, вперемешку, выписка смялась пополам. Лев стоял в дверях комнаты и смотрел, как они одеваются.
Никто ничего не обсуждал. Говорили о пустяках: Соня пошла в бассейн, у Тимофея пятёрка по окружающему миру, у Жанны снова отекают ноги. Вера слушала эти фразы и думала, что, наверное, так и выглядят семьи, у которых что-то сломалось. Не крик, не битая посуда. Просто разговор про бассейн в прихожей, пока кто-то завязывает шнурки.
У двери Кирилл обернулся.
— Вера Николаевна, вы… извините.
Она кивнула. Сказать ей было нечего.
Дина не обернулась. Только уже на лестничной площадке, когда Лев закрывал дверь, Вера услышала, как она сказала брату, громко, не стесняясь эха в подъезде:
— Я маме больше ни слова не скажу. Никогда.
Дверь закрылась. Лев постоял, держась за ручку, потом повернул ключ на два оборота, хотя обычно поворачивал на один.
Вера ушла на кухню. Включила воду, хотела вымыть чашки, но так и стояла над раковиной, держа одну из них под струёй. Вода переливалась через край, текла по пальцам. Кран капал и шумел одновременно.
Лев пришёл и сел на табуретку. Свою, у окна, с вытертым до дерева сиденьем.
— Давно они пришли?
— В два.
— Ты им сразу показала?
— Нет. Сначала чаю налила.
Он хмыкнул.
— Чаю. Ну конечно.
— А что я должна была делать? Выгнать?
— Могла и выгнать. Имела право.
— Это твои дети, Лёва.
— Мои, — согласился он. — Мои. Не твои. А ты им чаю.
Она выключила воду. Поставила чашку на сушилку. Потом взяла полотенце и долго вытирала руки, каждый палец по отдельности.
— Они сказали, что ты им никогда не отказывал, — сказала Вера, не оборачиваясь.
Лев молчал.
— Это правда.
— Правда, — сказал он наконец. — Я боялся. Всё думал, что если откажу, они совсем уйдут. А потом понял, что они и так не приходят. Только когда надо.
— Зачем же ты тогда…
— Не знаю, Вер. Привычка, может. Как с этими таблетками. Знаю, что надо, а забываю.
Он полез в карман, достал блистер. Выдавил одну таблетку, проглотил без воды, поморщился.
— Они на холодильнике лежали.
— Я знаю. Я вторую пачку в куртку положил. Ещё в понедельник.
Вера обернулась. Посмотрела на него. На его широкие брови, седые на концах. На проводок монитора, торчащий из воротника, как будто кто-то пытался подключиться к нему и не смог.
— Ты мне не сказал.
— А ты бы перестала их на холодильник класть?
— Нет.
— Ну вот.
Она села напротив. Между ними на столе стояла сахарница и блюдце с печеньем, к которому никто так и не притронулся.
— Лёва. А если бы я им отдала? Дачу. Свою половину. Если бы согласилась?
Он долго не отвечал. Крутил блистер в пальцах, гнул его туда-сюда, пока фольга не треснула.
— Я бы не дал, — сказал он.
— Почему?
— Потому что ты там помидоры сажаешь. Сорок кустов. Я считал.
Она засмеялась. Неожиданно для себя, коротко, почти без звука. И почувствовала, как что-то внутри, сжатое с самого утра, с девяти часов, с того сообщения, начинает потихоньку отпускать.
Дина позвонила через три недели. В середине июня, в четверг, вечером, когда Вера мыла на кухне клубнику, первую, ещё мелкую, с дачного рынка у станции.
Номер высветился на экране, и Вера не сразу взяла. Смотрела, как телефон ползёт по столу от вибрации, и думала: сейчас скажет что-нибудь резкое. Мама опять что-то наговорила. Или Кирилл передумал.
Потом взяла.
— Вера Николаевна, здравствуйте.
— Здравствуй.
— Я… Папа дома?
— На даче. Он туда с утра уехал, баню перекрывает. Я завтра к нему.
— А. Понятно.
Молчание. Где-то у Дины на фоне плакал ребёнок, тонко, обиженно. Соня, наверное.
— Вера Николаевна, я хотела спросить. Можно мы с Соней приедем в субботу? В Ершово? Она никогда не была на даче. Ни разу. Я ей рассказываю, а она не понимает, что такое грядки.
Вера стояла с мокрой клубникой в ладони. Ягоды были холодные после воды, одна раздавилась, и сок потёк между пальцами, красный, липкий.
— Приезжайте, — сказала она.
— Правда?
— Только сапоги ей возьми. Там после полива грязно у теплицы.
— Хорошо. Спасибо. Я… спасибо.
Дина отключилась первой. Вера постояла, положила телефон экраном вниз и вытерла руку о полотенце. Сок не отходил, въелся в кожу у ногтя.
В субботу она поехала на первой электричке, в семь двадцать, с рюкзаком и сумкой. В сумке лежали сырники, на этот раз не подгоревшие, и банка абрикосового варенья, прошлогоднего. В кармане куртки звякали ключи на красной ленточке.
Она сняла их с полки в пятницу вечером, когда собиралась. Посмотрела на ленточку. Подумала, что она уже выцвела, стала скорее розовой, чем красной. Хотела перевязать новой и не стала.
У калитки в Ершове она остановилась. Яблони уже отцвели, на ветках висели мелкие зелёные завязи, твёрдые, как горошины. Из бани поднимался дымок: Лев затопил с утра, проверить новую крышу. Пахло берёзовыми дровами, мокрой травой и чем-то сладким, может быть, жасмином у соседей.
Вера достала ключи. Подержала их в руке.
Соня приедет к одиннадцати. Ей четыре, она никогда не видела грядок. У неё широкие брови, как у деда. Вера видела фотографию.
Калитка открылась со скрипом, тем самым, который Лев обещал смазать ещё в прошлом году.
Вера вошла. Ключи она повесила на гвоздь у крыльца, низко, на уровне детской руки. Чтобы было видно сразу, как только откроешь калитку.
Кто-то ведь должен научить девочку, где лежат ключи от дачи.
— После свадьбы твоя квартира становится общей, так что я пропишу тут сестру, — нагло заявил Лене муж