Субботнее утро, сырники на сковороде, звонок в дверь. На пороге бывший муж и его новая жена. Он молча протягивает бумагу, и Вера читает в ней то, чего боялась три года.
Сырники подгорали с одного бока. Я перевернула их лопаткой и подумала, что сковородку давно пора выбросить, а потом в дверь позвонили.
Два коротких звонка и один длинный. Так звонил только один человек, и он не приходил сюда три года.
Я выключила плиту. Масло ещё шипело, по кухне тянуло подгоревшим творогом и ванилью, которую я сыпала на глаз. Соня спала: суббота, половина десятого, пятнадцатилетние в такое время не просыпаются, даже если над ухом взорвать петарду. Я вытерла руки о полотенце, висевшее на ручке духовки, и пошла в коридор.
На косяке, на уровне моего плеча, белела вмятина. Глеб оставил её, когда мы втаскивали шкаф в девятом году. Он тогда сказал, что зашпаклюет в выходные. Выходных с тех пор было много.
В глазок я смотреть не стала. Не знаю почему. Может, хотела хотя бы на секунду не знать.
Открыла.
Глеб стоял чуть сбоку, как стоят люди, которые не уверены, что им откроют. Сто восемьдесят шесть сантиметров, сутулость, которую он раньше прятал, а теперь, видно, перестал. Седина на висках стала шире, ровно на палец. Куртка новая, тёмно-синяя, с капюшоном. Таких он раньше не носил.
А за его плечом стояла она.
Я видела её дважды, оба раза издалека: у школы на линейке и в торговом центре у эскалатора. Невысокая, мне по подбородок, чёлка прямая, как отрезанная по линейке. Очки в тонкой золотистой оправе. В руках прозрачная папка на кнопке.
— Привет, Вер, — сказал Глеб. — Короче, мы ненадолго. Ладно?
Я не ответила. Он не стал ждать ответа, взял у неё папку, открыл кнопку, щёлкнувшую в тишине лестничной клетки неожиданно громко, и протянул мне лист.
Один лист. Белый, плотный, с синей печатью внизу.
Я взяла его, потому что руки сами взяли. Буквы поплыли, потом собрались.
«Договор дарения доли в праве общей долевой собственности на квартиру».
Ниже, мелко: адрес. Мой адрес. Этот самый, где я стою в тапках с катышками и полотенцем через плечо.
А ещё ниже, в самом конце, под печатью: «Проект подготовлен: помощник нотариуса Ким Жанна Олеговна».
Жанна Олеговна стояла в метре от меня и смотрела мне в лицо спокойно, как врач смотрит на снимок.
Я не двигалась. Не могла. Ноги как будто вросли в старый линолеум у порога, тот, что вздулся пузырём, когда соседи сверху залили нас в позапрошлом году.
— Вер, — сказал Глеб. — Ты почитай. Там всё нормально.
Нормально. Он всегда говорил это слово, когда ничего нормального не было.
— Уходите, — сказала я.
— Вера Андреевна, — начала Жанна, и голос у неё был ровный, без единой зазубрины. — По сути, здесь нужно только…
— Уходите.
Я закрыла дверь. Не хлопнула. Закрыла, как закрывают холодильник, и повернула замок на два оборота. Лист остался у меня в руке.
На кухне сырники остыли и затвердели по краям. Я села на табуретку, положила лист на стол, текстом вниз, и посмотрела на свои руки. Пальцы были белые на кончиках. Я сжала их и разжала.
За стеной что-то упало. Соня ворочалась. Потом зашумела вода в ванной, и я поняла, что дочь проснулась от звонка и, может быть, слышала голоса.
Что она слышала? Сколько?
Три года назад Глеб ушёл в среду. Не в выходные, не после скандала, а в обычную среду, когда я пришла с работы с двумя пакетами из «Пятёрочки» и увидела, что на вешалке нет его куртки. Той, старой, коричневой. Он оставил записку на холодильнике, под магнитом с Анапой: «Вер, я позвоню. Прости. Так будет честнее». Позвонил через два дня.
Ничего честнее в этом не было. Был месяц тишины, потом суд, потом алименты, которые он платил аккуратно, день в день, двадцать пятого числа, и разговоры с Соней по воскресеньям. Мне он писал только по делу. Про деньги на кружок. Про врача. Про то, что заберёт её в субботу.
А квартира осталась. Двухкомнатная, на пятом этаже, купленная в ипотеку, которую мы закрыли за год до его ухода. Мы тогда сидели вот тут, на этой кухне, и пили шампанское из чайных кружек, потому что бокалы разбились при переезде, а новые купить всё было некогда. Он чокнулся со мной и сказал: «Всё, Верка. Наше». Наше.
Пополам. Суд так и оставил: половина моя, половина его. Он не претендовал, не выселял, не требовал денег. Просто ушёл и оставил свою половину висеть надо мной, как люстру на одном шурупе.
И я три года ждала, что она упадёт.
Потому что Тамара, моя двоюродная сестра, сразу сказала: «Верунь, он продаст. Не сейчас, так потом. Новая жена появится, нашепчет, и продаст свою долю каким-нибудь чужим. А те к тебе квартирантов заселят. Или цыган. Ты видела, как это бывает?» Я не видела. Но поверила сразу, потому что в ту осень верила всему плохому без проверки.
— Мам?
Соня стояла в дверях кухни в огромной футболке до колен. Волосы мокрые на концах, телефон в руке. Сто шестьдесят восемь сантиметров, уже выше меня на два. Брови отцовские, тяжёлые, почти сросшиеся на переносице.
— Кто приходил?
— Никто. Курьер.
— В субботу?
— Ошибся квартирой.
Она посмотрела на лист, лежащий текстом вниз. Потом на меня. Потом опять на лист.
— Ну мам. Я голос папин слышала.
Я сгребла лист и сунула его в ящик со столовыми приборами, под полотенца. Глупо. Как будто ей десять лет и она не найдёт.
— Папа заходил. Ненадолго. По делу.
— По какому?
— Взрослому.
Соня хмыкнула, взяла с тарелки остывший сырник, откусила и поморщилась.
— Подгорел.
— Знаю.
— Он с ней был?
Я подняла глаза. Соня жевала, глядя в телефон, и вид у неё был такой, будто спрашивает про погоду. Только ухо у неё покраснело. Левое. У неё всегда краснело левое ухо, когда она врала или когда очень хотела что-то узнать.
— С кем?
— Мам. С Жанной.
Она знала её имя. Конечно, знала: она бывает у них по субботам через одну, ест у них ужин, спит, наверное, на их диване. Но услышать это имя в своей кухне, из её рта, вот так легко, с набитым сырником ртом.
— Был, — сказала я.
Соня кивнула, будто сверила ответ с чем-то, что уже знала, и ушла к себе. Дверь закрыла тихо. Слишком тихо для неё.
Я позвонила Тамаре в двенадцать, когда помыла сковородку, протёрла плиту и поняла, что третий раз за утро переставляю сахарницу с места на место.
— Верунь, ты чего? — Тамара всегда отвечала так, будто я звоню ей из горящего дома. — Голос какой-то.
— Глеб приходил.
— Ну. Дождалась. И что?
— С ней.
— С этой? Очкастой? Ой, мама дорогая. Зачем?
Я смотрела в окно. Во дворе мальчишка лет восьми гонял голубей, голуби взлетали, садились на козырёк подъезда и снова слетали вниз. Он упорно бежал за ними. Они упорно возвращались.
— Договор принёс. Дарения доли.
Тамара замолчала. С ней это бывало редко, и от её молчания у меня похолодела шея.
— Я ж тебе говорила, — сказала она наконец, медленно, без привычного напора. — Я ж тебе тогда ещё говорила. На кого дарит?
И тут до меня дошло: я не знаю.
Я прочитала заголовок. Адрес. Имя Жанны в самом низу, под печатью. И всё. Остальное слилось в серое поле, как газета под дождём. Я не прочитала, кому.
— Вера? Ты тут?
— Не дочитала.
— Как не дочитала? Ты что, дура, прости господи? Там же главное!
— Там её имя было. Внизу.
— Ну вот! — голос Тамары снова набрал обороты. — Вот и всё, вот и ответ. Он ей дарит, она туда въедет со своими манатками, а вас с Сонькой выживет. Это ж классика, Верунь. Я в сериале видела такое. И у Людки с работы так было, ей бывший свёкор долю на племянника переписал, а племянник с женой въехали и стали в её кастрюлях суп варить. В её кастрюлях!
Я закрыла глаза. Кастрюли. Почему-то именно кастрюли пробили меня сильнее всего. Я представила, как Жанна в своих золотистых очках снимает с полки мою эмалированную, с отбитым краем у ручки, и наливает в неё воду. Аккуратно. До отметки.
— Ничего не подписывай, — сказала Тамара. — Слышишь? Ни одной бумажки. Я в понедельник своему юристу позвоню, у меня есть, он Людке помогал.
— Помог?
— Ну, не очень. Но он хороший. Слышишь? Ни-че-го.
— Слышу.
Я положила трубку и не пошла к ящику с полотенцами. Не смогла. Лист лежал там, под вафельными полотенцами с петухами, которые мне подарила свекровь на новоселье, и я обходила этот ящик весь день, как обходят собаку, которая может укусить.
Но почему Глеб был такой? Почему стоял сбоку, не глядя в глаза, и говорил «там всё нормально» тем голосом, каким когда-то говорил Соне в поликлинике: «Не бойся, это только укол»?
Зачем вообще приходить вдвоём, если хочешь сделать гадость? Гадости делают по почте.
Вечером Соня ушла к подруге на день рождения. Сказала, что вернётся к десяти, и я кивнула, хотя в другой день допросила бы, кто будет и чьи родители дома. Дверь хлопнула. Лифт загудел и поехал вниз.
Квартира сразу стала больше. Так бывает, когда остаёшься одна: стены отходят, потолок поднимается, и слышно, как холодильник гудит на своей низкой ноте, будто кто-то в соседней комнате тянет одну и ту же струну.
Я налила себе чаю в белую кружку с отколотой ручкой. Другие кружки были целые, но я брала эту. Глеб когда-то уронил её в раковину, ручка треснула, он сказал: «Выкинь, я новую куплю». Новую не купил. Я не выкинула. Пила из неё три года, держа за горячий бок, обжигая пальцы, и никогда не задумывалась зачем.
Чай был слишком крепкий. Горчил на языке, и я добавила ложку мёда из банки, которую Тамара привезла с дачи прошлым летом. Мёд засахарился, ложка встала в него как в цемент.
Потом я открыла ящик.
Лист лежал там, где я его оставила. Чуть помятый с одного угла: видно, когда задвигала ящик, зацепила. Я разгладила его ладонью на столе, на клеёнке с лимонами, и начала читать с самого начала. Медленно. Как читала Соне сказки, когда она была маленькая и требовала, чтобы ни одно слово не пропустить.
«Город Москва. Дата: не заполнено».
«Звягинцев Глеб Николаевич, именуемый в дальнейшем Даритель…»
Дальше паспортные данные. Его новая прописка: Люблино, улица, которую я не знала. Значит… нет, я запретила себе думать «значит». Читай.
«…безвозмездно передаёт в собственность…»
И имя.
Я перечитала его трижды. Потом отодвинула лист, отпила остывший горький чай, и пальцы не удержали кружку: она стукнула донышком о стол, и чай выплеснулся на лимоны, на клеёнку, на край бумаги. Я схватила полотенце и стала промокать, промокать, пока на углу листа не осталось бледное коричневое пятно, похожее на карту какого-то острова.
«…Звягинцевой Софии Глебовне, 2010 года рождения, именуемой в дальнейшем Одаряемая».
Соне.
Он дарил свою половину Соне.
Ниже был пункт, на котором я споткнулась: «Одаряемая, достигшая четырнадцати лет, совершает настоящую сделку с письменного согласия законного представителя, матери, Звягинцевой Веры Андреевны». И пустое место для подписи. Моей.
Я сидела над этим пятном, над этим островом, и не понимала, что чувствую. Нет, не так. Тело понимало раньше меня: плечи, которые я, оказывается, держала поднятыми с самого утра, опустились сами, будто кто-то перерезал нитку. Шея стала тяжёлой. Я положила голову на сложенные руки, прямо на мокрые лимоны, и долго так лежала, слушая холодильник.
Три года я ждала, что люстра упадёт.
А он пришёл снять её с шурупа.
В понедельник я позвонила Глебу сама. Первый раз за три года не по поводу денег, кружка или поликлиники. Он ответил после второго гудка, как будто держал телефон в руке.
— Вер. Привет. Прочитала?
— Прочитала.
— Ну. Короче, там всё по закону. Жанна проверила. Ты не думай, что там какой-то подвох, ладно?
— Я и не думаю.
Пауза. Я слышала, как у него где-то за спиной гудит дрель и кто-то кричит: «Николаич, куда этот кабель?» Он работал на объектах, монтировал вентиляцию в торговых центрах. Всегда работал на шуме.
— Подпишешь?
— Зачем ты это делаешь?
Он помолчал. Дрель стихла.
— А что, нельзя?
— Глеб. Зачем?
— Ну. Квартира её. Ну, ваша. Чтоб никто не дёргал. Короче, так правильно.
«Так будет честнее». Записка на холодильнике под магнитом с Анапой. Он и тогда не умел сказать ни одного длинного предложения о главном, только вот эти обрубки. Правильно. Честнее. Нормально. Слова, похожие на заклёпки: держат, но ничего не объясняют.
— Мне надо подумать, — сказала я.
— Думай. Только, Вер… — он запнулся. — Ты не тяни сильно. Ладно?
— Почему?
— Да так. Просто.
Он отключился раньше, чем я успела спросить ещё раз. И это «просто» потом весь день стучало у меня в голове, пока я сидела в своей бухгалтерии на третьем этаже и сводила акты сверки, путая строки. Начальница дважды подходила и смотрела мне через плечо. На второй раз сказала: «Вера Андреевна, у вас тут сальдо не бьётся». Я сказала: «Вижу». И не видела.
Почему не тянуть? Что такое «просто» у человека, который за пятнадцать лет брака ни разу ничего не делал просто так?
Тамаре я сказала вечером, по телефону. Она выслушала, не перебивая, что само по себе было событием.
— Соньке? — переспросила она.
— Соне.
— Всю долю?
— Всю.
— Хм. — Я слышала, как она что-то режет на доске, быстро, мелко: лук или морковку. — А с чего вдруг такая щедрость, Верунь? Ты не задумывалась? Мужики просто так ничего не отдают. Даже свою половину от дырявого носка. Тут что-то не то.
— Что не то?
— А я почём знаю? Может, долги у него. Может, приставы на хвосте, вот он и переписывает, пока не отняли. Может, эта очкастая беременная и хочет, чтоб от прошлой жизни у него ничего не осталось, чтобы чистенько всё было. Ты подумай. Ты ж его знаешь.
Знаю ли? Я думала, что знаю. Пятнадцать лет я знала, что он кладёт в чай три ложки сахара и не размешивает, что храпит, только когда спит на спине, и что не умеет просить прощения, а вместо этого приносит мандарины. Пакет мандаринов. Даже летом, когда они кислые и с косточками.
А потом он ушёл в среду, и вышло что, я не знала самого главного.
— Я подпишу, — сказала я.
— Чего?
— Подпишу, Том. Квартира будет Сонина. Какая разница, почему.
— Как какая разница? Верунь, да ты что? А вдруг там…
— Там всё по закону. Я читала.
— Ты читала! Ты в субботу до половины не дочитала!
Я засмеялась. Впервые за эти дни. Смех вышел странный, сухой, как кашель, но Тамара тоже хмыкнула на том конце, и нож её застучал медленнее.
— Ладно, — сказала она. — Твоё дело. Только к юристу всё равно сходи. Пусть глянет. Мне так спокойнее.
Я пообещала сходить. И положила трубку с ощущением, что всё. Что люстра снята, что можно наконец выдохнуть. Я помыла кружку с отколотой ручкой и поставила её на сушилку не боком, а ровно, донышком вниз.
Тогда я ещё не знала про сообщение.
Соня оставила телефон на кухне в среду утром. Убежала в школу, хлопнув дверью, крикнув из коридора: «Мам, я ключи взяла!», а телефон остался на подоконнике, рядом с засохшим алоэ, которое я всё собиралась пересадить.
Я не собиралась смотреть. Честно. Я вообще никогда не лезла в её телефон, даже когда было страшно, даже в тот год, когда она перестала разговаривать со мной на целый месяц и отвечала только «угу» и «норм». Я считала это своей маленькой победой над собой.
Но экран загорелся сам. Пришло сообщение, и на заблокированном экране всплыло превью.
«Жанна: Соня, папа говорит, мама пока не ответила. Ты не волнуйся, мы подождём. Ты молодец, что тогда пришла и рассказала».
Я стояла у подоконника и смотрела, как экран гаснет. Медленно. Сначала яркий, потом тусклее, потом чёрный, и в нём отразилось моё лицо: растрёпанная, в халате, с полотенцем на голове после душа.
«Ты молодец, что тогда пришла и рассказала».
Куда пришла? Что рассказала? Когда?
Ногти сами впились в ладони. Я разжала кулак и увидела четыре красные полумесяца, ровно в ряд. Пошла в комнату, оделась, накрасила один глаз и забыла про второй. Вспомнила только в метро, когда увидела себя в тёмном стекле вагона.
Весь день на работе я пыталась понять, что чувствую. Обиду? Нет, обида была мелкая, детская. Это было что-то другое. Будто я три года держала дверь, упиралась в неё плечом изо всех сил, боясь, что с той стороны ломятся. А потом выяснилось, что за дверью давно никто не ломится. Что там стоит моя дочь и разговаривает с теми, кого я боялась. Спокойно. Через щель.
Моя дочь ходила к ним и что-то про меня рассказывала. А потом они пришли ко мне с бумагой.
И всё, что я считала его щедростью, его запоздалой совестью, его мандаринами в июле, вдруг повернулось другой стороной. Это не он решил. Это решили за меня. Втроём.
Соня пришла в пять. Бросила рюкзак в коридоре, разулась, наступая на задники кроссовок, и сразу метнулась на кухню.
— Мам, я телефон тут не… А, вот он.
Она схватила его с подоконника, глянула на экран, и я увидела, как у неё краснеет левое ухо. Медленно, от мочки вверх.
— Сядь, — сказала я.
— Мам, я голодная.
— Сядь, Соня.
Она села. На табуретку, на самый край, как садятся в кабинете у завуча. Телефон положила перед собой экраном вниз, точно так же, как я в субботу положила договор.
Я поставила перед ней тарелку с макаронами, которые сварила на автомате, даже не помню когда. Она не притронулась.
— Куда ты пришла и что рассказала?
Соня посмотрела на телефон. Потом на меня. Брови съехались к переносице, совсем как у Глеба, когда он не знал, что ответить.
— Ты читала?
— Оно само всплыло.
— Ну мам!
— Соня. Куда?
Она долго молчала. Потом взяла вилку и стала наматывать макароны. Намотала, размотала, намотала снова.
— К ним. В Люблино.
— Когда?
— В апреле.
Апрель. Я пыталась вспомнить апрель и не могла. Он был серый, ровный, работа, отчёты, ничего не случалось. Или случалось, а я не заметила.
— И что ты рассказала?
— Ну… — Соня отложила вилку. — Ты помнишь, ты с тётей Тамарой по телефону разговаривала? Ночью? Из ванной?
Я не помнила. И вдруг вспомнила.
Апрель. Вечер, когда пришла квитанция за капремонт, и там была строчка: «Собственник: Звягинцев Г. Н., 1/2». Его имя на моей квитанции. Я сидела на краю ванны с открытым краном, чтобы Соня не слышала, и говорила Тамаре в трубку что-то бессвязное. Что устала. Что живу в половине квартиры, а вторая половина чужая. Что если он продаст, мы пропадём, потому что выкупить мне не на что, а к маме в Тверь я не поеду, там однушка и мамин характер. Что я каждый раз, когда звонят в дверь, думаю: вот, пришли смотреть.
Вода шумела. Я думала, она глушит.
— Ты слышала.
— Мам, у нас стена в ванной тонкая. Её все слышат. — Соня усмехнулась, но как-то криво. — Ты плакала. Ты думала, я не слышу, а я всё слышала. Каждое слово.
— И ты пошла к отцу.
— А к кому мне было идти?
Она сказала это не зло. Просто спросила. И я не знала, что ответить, потому что ответа не было. К кому? Ко мне, которая сидела на краю ванны с включённой водой?
— Я пришла, папы не было, — продолжала Соня, глядя в тарелку. — Жанна была. Я хотела уйти, а она чаю налила. И спросила, что случилось. Ну, я и рассказала. Что ты боишься. Что тётя Тамара тебе всё время говорит, что папа долю продаст. Я думала, она будет смеяться или скажет «это не моё дело». А она так посмотрела… Мам, у неё лицо стало такое, как у тебя тогда, в ванной. Я даже испугалась.
Соня замолчала. Ухо у неё горело уже целиком.
— А потом папа пришёл, и они долго на кухне разговаривали, а меня в комнату отправили. А через неделю папа сказал, что подарит мне свою половину. Насовсем. Чтобы ты не боялась.
Я встала, подошла к плите и поставила чайник, хотя пить не хотела. Просто чтобы стоять к ней спиной. Чтобы она не видела моего лица.
Чайник зашумел. Я положила ладонь на его ручку, ещё холодную, и держала.
— Почему ты мне не сказала?
— Папа просил. Он хотел, чтобы всё готово было. Чтобы ты не думала, что он просто так болтает. Он сказал, что ты ему всё равно не поверишь, если он без бумаги придёт.
Он был прав. Это было хуже всего.
— И Жанна, — Соня запнулась. — Мам, она не такая, как тётя Тамара говорит. Правда. Она нормальная.
Нормальная. Отцовское слово в её рту. Я сжала ручку чайника так, что пластик скрипнул.
— Иди поешь у себя, — сказала я.
— Мам…
— Иди, Сонь. Пожалуйста.
Она взяла тарелку и ушла. Дверь закрыла снова тихо. Чайник закипел и щёлкнул. Я не сняла его.
Ночью я не спала. Будильник на тумбочке показывал 2:14, потом 3:40, потом снова два с чем-то, будто время ходило по кругу и не могло найти выход.
Я лежала и думала про Жанну. Про то, как она налила моей дочери чаю. Про её лицо, которое стало, как у меня в ванной. Почему? Что ей до моей квартиры, до моих ночных звонков, до моего страха? Она получила Глеба. Целиком, со всеми его тремя ложками сахара, с храпом на спине, с мандаринами. Разве ей мало?
И ещё я думала про себя. Про то, что моя пятнадцатилетняя дочь полгода носила в себе это знание и молчала. Ходила в школу, огрызалась, ела мои подгоревшие сырники, а внутри у неё лежало: мама боится. Как камень в ведре с водой. И она пошла с этим камнем через весь город, в Люблино, на улицу, названия которой я не знала.
Когда она успела стать такой? А я где была?
В шесть утра я встала, умылась холодной водой и нашла в Сониных школьных списках, приклеенных к холодильнику, номер Глеба. Хотя знала его наизусть.
Написала: «Хочу поговорить с Жанной. Без тебя».
Он ответил через четыре минуты. Значит, тоже не спал. Нет. Я опять запретила себе это слово.
«Ладно. Она завтра в конторе до шести. Адрес скину. Вер, она ничего плохого не хотела».
Я не ответила.
Нотариальная контора была на первом этаже старой пятиэтажки у метро. Вывеска синяя, пластиковая, буквы немного выгоревшие. Внутри пахло бумагой, тонером от принтера и чьими-то сладкими духами, которые висели в воздухе, как туман над рекой. На стульях в коридоре сидели двое пожилых мужчин с одинаковыми папками и молча смотрели в пол.
Жанна вышла ко мне сама. В сером пиджаке, в тех же очках. Чёлка ровная, будто она подрезала её утром.
— Вера Андреевна. Проходите, у меня перерыв двадцать минут.
Она провела меня в маленькую комнату без окон. Стол, два стула, шкаф с папками до потолка, кулер. На столе стояла кружка, тоже белая, с надписью «Лучший сотрудник месяца», и я вдруг подумала, что у неё, наверное, тоже есть своя кружка, которую она не выбрасывает.
— Воды? — спросила она.
— Нет.
Она всё равно налила два стаканчика из кулера. Кулер булькнул, выпустил пузырь. Поставила один передо мной.
— Вы хотите спросить, зачем, — сказала она. Не вопрос. Утверждение.
— Хочу.
— По сути, я могу ответить юридически. Доля в квартире, где проживает несовершеннолетний ребёнок, лучше оформлена на этого ребёнка. Никаких рисков третьих лиц, никаких…
— Жанна Олеговна. Не юридически.
Она сняла очки. Без них лицо стало моложе и как-то беззащитнее, глаза оказались светло-карие, с жёлтыми точками у зрачка. Она протёрла стёкла краем пиджака, хотя они были чистые, и надела снова.
— Мне было одиннадцать, — сказала она. — Родители разошлись, отец ушёл. Квартира была пополам, как у вас. Он сначала ничего не делал, года два. Мама успокоилась. А потом он женился и продал свою половину. Не нам. Каким-то людям, которых мы никогда не видели. Они даже не жили там. Просто сдавали свою комнату. Каждые полгода новые жильцы. Я делала уроки, а за стенкой кто-то жарил рыбу и включал телевизор до двух ночи. Мама перестала включать свет в коридоре. Чтобы не встречаться.
Она говорила ровно, без пауз, будто читала с листа. Только пальцы гладили край пластикового стаканчика, по кругу, по кругу.
— Мы прожили так семь лет. Потом мама продала свою половину за бесценок, потому что никто не хочет покупать половину с чужими людьми. Мы переехали в Подольск, в комнату в общежитии. Мама до сих пор там.
Я молчала. В коридоре кто-то кашлял, долго, с надрывом.
— Когда Соня пришла и рассказала про вас, — продолжала Жанна, — я сначала подумала: это не моё дело. Правда. Я вообще стараюсь не лезть. Мне неловко, что я… ну, что я есть. Что я появилась. Я понимаю, как это выглядит со стороны.
Она сделала глоток воды.
— Но Соня сказала одну фразу. Что вы каждый раз, когда в дверь звонят, думаете: пришли смотреть. Моя мама говорила то же самое. Слово в слово. Я сидела на кухне, а у меня руки тряслись, я чашку поставила, чтобы не уронить. И я поняла, что не смогу жить с Глебом, зная, что где-то женщина сидит в ванной с включённой водой из-за его половины. Неважно, продаст он её или нет. Важно, что вы этого боитесь.
— И вы его заставили.
— Нет.
Она посмотрела мне прямо в глаза.
— Я ему только рассказала про маму. Он не знал. Мы год вместе, а я ему не рассказывала, стыдно было. А он выслушал, встал, пошёл на балкон и долго курил. Хотя бросил полгода назад. Потом вернулся и сказал: «Короче, давай я Соньке подарю. Ладно?» Сам. Я только договор составила. Это моя работа.
Что-то во мне сдвинулось. Не в груди даже, глубже, где-то под рёбрами, где три года сидел холодный гвоздь. Я взяла стаканчик с водой и выпила его залпом. Вода была ледяная, заломило зубы.
— А почему он сказал не тянуть?
Жанна моргнула. Первый раз за весь разговор я увидела, как она растерялась.
— Он вам так сказал?
— Да. «Не тяни сильно». Почему?
Она посмотрела на дверь. Потом на свои руки. Потом снова на меня.
— Вам лучше у него спросить.
— Я спрашиваю у вас.
Пауза. Кулер снова булькнул, громко, как будто кто-то нырнул.
— У нас будет ребёнок, — сказала Жанна. — В феврале. Глеб хочет, чтобы до этого всё было оформлено. Чтобы потом никто никогда не мог сказать, что он отнял у Сони что-то ради нового. Чтобы ни один юрист, ни одна бумага. Даже я. Даже если мы когда-нибудь… ну, мало ли. Он сказал: «Соньке её, а нам своё, и никаких перекрёстков».
Никаких перекрёстков. Это было не его выражение. Слишком длинное для Глеба, слишком красивое. Но я вдруг поверила, что он так сказал. Может, первый раз в жизни.
Я смотрела на Жанну, на её ровную чёлку, на руки, лежавшие на столе плоско, ладонями вниз, как будто она держала стол, чтобы он не уплыл. И думала про Тамару. «Может, эта очкастая беременная и хочет, чтоб от прошлой жизни у него ничего не осталось». Тамара угадала половину. И ошиблась во всём.
— Поздравляю, — сказала я.
Слово вышло хриплым. Жанна кивнула и опустила глаза.
— Спасибо. Простите, что так. Через Соню. Я понимаю, что это неправильно. Я ей сказала, чтобы она вам всё рассказала, но она боялась, что вы обидитесь.
— Я обиделась.
— Я понимаю.
— Нет, — сказала я. — Не понимаете.
И встала.
Домой я шла пешком. Шесть остановок на автобусе, потом мимо аптеки, через двор с ржавыми качелями, где мальчишка в субботу гонял голубей. Голубей не было. На скамейке сидела старуха с собакой, собака была в вязаном жилете, бордовом, с помпоном на спине.
Я шла и думала, на что я обиделась. На Соню? Она сделала то, чего не смогла я: пошла и сказала. На Глеба? Он впервые за пятнадцать лет сделал что-то, не дожидаясь, пока его попросят трижды. На Жанну? Она налила моей дочери чаю, когда та пришла к ней с моим страхом на руках.
Я обиделась на то, что меня спасли. Без меня. Пока я сидела в ванной с включённой водой и думала, что умею держать дверь.
Но разве это повод не подписывать?
У подъезда я остановилась. Подняла голову и нашла наше окно на пятом этаже. Кухня. Свет горел. Соня была дома. В окне мелькнула её тень, длинная, нескладная, с отцовскими плечами. Она стояла у плиты. Что-то жарила.
Я поднялась пешком, хотя лифт работал. На каждом этаже пахло чужим ужином: на втором борщом, на третьем жареной картошкой с луком, на четвёртом чем-то сладким, ванильным. На пятом пахло горелым.
Дверь я открыла своим ключом. В коридоре, на вешалке, висела Сонина куртка, и под ней, на полочке для ключей, лежал конверт. Белый, обычный, почтовый. Его не было утром.
— Мам? — крикнула Соня из кухни. — Это ты? Я сырники делаю! Они горят!
— Я вижу. По запаху.
Конверт был не заклеен. Я открыла его. Внутри лежал ключ. Старый, с потёртой зелёной пластмассовой головкой, от нашей двери. Тот самый, запасной, который Глеб взял с собой три года назад «на всякий случай» и так и не вернул. Я про него забыла. Нет, не так. Я про него помнила каждую ночь, когда проверяла замок дважды, второй раз уже сонная, в темноте, на ощупь.
На конверте было написано его угловатым почерком, печатными буквами, как он писал всегда, потому что прописью у него не получалось: «ВЕР. НЕ МОЁ БОЛЬШЕ. ЛАДНО?»
— Он заходил? — спросила я.
Соня вышла в коридор с лопаткой в руке. На лопатке висел кусочек творога.
— Ну… да. Я ему написала, что ты к Жанне поехала. Он через час приехал. Мам, он даже не зашёл. Отдал и ушёл. Сказал, что ты знаешь, где ключ теперь должен быть.
Я держала ключ на ладони. Он был тёплый. Видно, она держала его в руке, прежде чем положить в конверт.
— Ты злишься? — спросила Соня. Ухо у неё было бледное. Обычное. Она не врала.
— Сонь. Сырники горят.
Она охнула и бросилась на кухню. Я слышала, как она чертыхается, как шипит масло, как лопатка скребёт по сковородке, которую я так и не выбросила.
Я подписала в пятницу.
В той же комнате без окон, за тем же столом. Нотариус, пожилая женщина с низким голосом и короткими седыми волосами, зачитывала договор вслух, ровно, пункт за пунктом. Глеб сидел слева, Соня справа, я между ними. Жанна стояла у шкафа с папкой, в рабочем пиджаке, и смотрела в бумаги, а не на нас.
Соня волновалась. Когда нотариус сказала: «Одаряемая, вам понятно содержание договора?», она ответила: «Да, понятно», — и голос у неё дал петуха. Она покраснела. Левым ухом. Глеб под столом толкнул её коленкой, и она фыркнула.
Потом нотариус повернулась ко мне.
— Вера Андреевна, вы как законный представитель даёте согласие на совершение сделки?
Я взяла ручку. Синюю, на пружинке, прикреплённую цепочкой к подставке, чтобы не уносили. Пальцы были спокойные. Совсем. Я даже удивилась.
— Даю.
И расписалась. Буквы вышли ровными, без дрожи, как будто я не три года ждала этой минуты, а подписывала акт сверки на работе. Только на последней букве ручка вдруг заскочила, и вышел хвостик длиннее обычного.
Глеб выдохнул. Громко, по-мужски, будто сбросил с плеча мешок цемента. Потом посмотрел на меня впервые за всё время, прямо, не сбоку.
— Ну. Всё, Верка. Её.
Всё, Верка. Наше. Кухня, шампанское в чайных кружках, ипотека закрыта. Он не помнил. Он не мог помнить, мужчины такие вещи не помнят. Но слово само пришло, нашло свою колею.
— Её, — сказала я.
На улице было холодно и солнечно. Октябрь. Листья на тротуаре лежали мокрые, рыжие, прилипшие к асфальту, будто кто-то наклеил их для красоты. Глеб закурил у крыльца, Жанна посмотрела на него, и он затушил сигарету о край урны, не докурив.
— Бросил же, — сказала она.
— Бросил, бросил. Это последняя.
— Ты в прошлую пятницу говорил то же самое.
Он хмыкнул. Соня смотрела на них, потом на меня, и я видела, что она ждёт. Чего? Что я развернусь и уйду, не попрощавшись? Что скажу что-нибудь колючее? Я и сама не знала, чего от себя ждать.
— Жанна, — сказала я. — Как вы себя чувствуете?
Она подняла на меня глаза за золотистой оправой. Удивлённо.
— Тошнит по утрам. Особенно от кофе. А я без кофе не человек.
— Лимон, — сказала я. — Кусочек под язык. Мне помогало. С Соней.
— Правда?
— Правда. И сухари. Ржаные. Держите у кровати, съешьте до того, как встанете.
Жанна кивнула. Медленно, как будто записывала. Наверное, и записывала, у неё в голове, по пунктам. Глеб смотрел на нас, переводя глаза с одной на другую, и вид у него был такой растерянный, что Соня прыснула в кулак.
— Пап, у тебя лицо, — сказала она.
— Нормальное у меня лицо.
— Нет, пап. Не нормальное.
Дома я первым делом подошла к косяку.
Вмятина белела на прежнем месте, на уровне плеча. Пятнадцать лет, считай. Я провела по ней пальцем: края чуть шершавые, краска отслоилась мелкими чешуйками.
В субботу утром я сходила в строительный магазин у метро, купила маленький тюбик шпаклёвки и шпатель, узкий, с синей ручкой. Продавец, мужчина с усами, спросил: «Вам белую или под дерево?» Я сказала: «Белую». Он посмотрел на меня поверх очков и добавил: «Наждачку возьмите. Мелкую. Без неё не ляжет ровно». Я взяла наждачку.
Дома я надела старую футболку и встала на табуретку. Шпаклёвка пахла мелом и чем-то химическим, сладковатым. Я набрала немного на край шпателя и вдавила в вмятину, разгладила, ещё раз, ещё. Получилось криво. Бугорок. Я сняла лишнее, снова разгладила.
— Мам, ты что делаешь?
Соня стояла в коридоре в той же огромной футболке до колен. Волосы взъерошены, глаза сонные, на щеке след от подушки.
— Шпаклюю.
— Зачем?
— Папа обещал. В выходные.
Она посмотрела на косяк, на меня, на тюбик в моей руке. Потом вдруг засмеялась. Громко, по-детски, так, как не смеялась, наверное, года два.
— Мам. Это ж в девятом году было. Мне бабушка рассказывала.
— Ну вот. Выходные наступили.
Она подошла, взяла у меня из рук наждачку и стала рассматривать её, будто впервые видела.
— А этим что?
— Потом. Когда высохнет.
— А можно я?
Я слезла с табуретки. Соня забралась на неё, сразу став выше меня на голову, и потрогала шпаклёвку пальцем. Палец оставил ямку.
— Ой.
— Ничего. Разгладим.
Мы разгладили. Потом я пошла на кухню ставить чайник, а Соня осталась в коридоре, стояла на табуретке и дула на косяк, как будто так быстрее высохнет. Я слышала, как она дует. Как сопит. Как переминается с ноги на ногу и табуретка поскрипывает.
На кухне я достала сковородку. Ту, старую, с пригоревшим дном. Разбила яйцо в миску с творогом, насыпала ванили на глаз, как всегда сыпала, и начала мешать.
В дверь позвонили.
Один короткий звонок. Незнакомый. Наверное, курьер, или соседка за солью, или кто-то перепутал этаж.
Я вытерла руки о полотенце на ручке духовки и пошла открывать. Соня спрыгнула с табуретки и посторонилась, прижавшись спиной к стене, чтобы не задеть мокрый косяк.
В глазок я не посмотрела.
На полочке под вешалкой лежали два ключа. Мой, с красной головкой. И старый, с зелёной. Соня вчера вечером повесила его на свою связку, рядом с брелоком в виде пластмассовой клубники, а утром почему-то положила обратно, на полочку, рядом с моим. Ровно. Головками в одну сторону.
Я повернула замок. Один оборот. Второго не понадобилось.
Мать мужа требовала отдать ей комнату в нашей квартире, но получила другое