Ольга сняла с моего плеча зелёный фартук двумя пальцами и положила под прилавок, где стояло ведро для грязных тряпок.
— Позор нашего отдела, в приют для бездомных, там твоё место. Я просила надеть нормальное, а ты опять пришла в этом. Отойди хотя бы, пока нас снимают.
У меня на рукаве присохла глина. На щеке, наверное, тоже: перед открытием я переносила пионы из лопнувшего ящика. Золовка стояла в светлом брючном костюме. На её лацкане болтался значок «Основатель».
— Тогда и корни пока не снимайте, — сказала я девушке с телефоном. — Их надо прикрыть, они сохнут. Вот эти красивые розовые носики — почки, а не украшение для вашего стола.
Девушка опустила телефон. Ольга быстро задвинула ящик за стенд и улыбнулась ей уже другим лицом.
Я подняла фартук, вытряхнула из кармана мокрую нитку. В Светлоречье новый торговый зал обычно открывали так: сначала всем селом таскали, потом самым нарядным становилось тесно рядом с остальными.
Но до приюта меня раньше ещё не распределяли.
В проёме боковой двери стоял Андрей. Он принёс мешковину для тех самых пионов и слышал всё. Два месяца назад он действительно жил в районном центре помощи людям без жилья. Сейчас снимал комнату у автобусной остановки, работал у нас третий день и ещё спрашивал разрешения включить чайник.
Я больше всего боялась, что он уйдёт молча. Тогда получилось бы, что Ольга назначила ему место, а я своим молчанием подтвердила.
— Андрей, отнесите их в тень. Я сейчас подойду, будем дальше разбирать. Здесь сегодня корням не рады.
— Пустой ящик оставить? — спросил он, глядя на Ольгу. — Он у вас самый презентабельный. Можно на него значок положить.
У девушки дрогнули губы. Золовка резко поправила лацкан, и я почти обрадовалась этой мелкой мести. Почти — потому что Андрей произнёс шутку ровно, а мешковину держал так крепко, что она натянулась между руками.
Мы продавали растения в старом сельмаге, в отделе, который отделили от кормов и хозяйственных товаров невысокой стеной. За магазином начинался наш питомник. С улицы люди видели стеклянные двери, вывеску, корзинки. С заднего двора — меня, землю и длинный шланг, который уже пятый год обещали заменить.
Ольга владела всем этим официально. Я работала у неё за зарплату. Муж мой Павел, её старший брат, возил заказы. Я получала двадцать восемь тысяч — одинаково в тихом январе и в сентябре, когда домой приходила затемно. Павлу сестра платила отдельно, за рейсы.
Имелось другое. Восемь лет мы с Павлом не говорили Ольге, откуда взялись деньги, которыми он спас её первый сезон. А дочери не говорили, куда они ушли.
До того утра я считала, что храню семью.
За магазином Андрей расстелил мешковину на низком столе и спросил, куда поставить подписанные делёнки. Я показала место под навесом. У него были широкие пальцы и аккуратно зашитый манжет. На стол он положил маленький складной метр.
— Из-за меня ругаться не надо, Нина Сергеевна. Мне бы смену закончить и расчёт получить, мы с вами на другое не договаривались.
— Она меня в приют отправила. Ты тут ни при чём, работай спокойно.
Он расправил край мешковины, не посмотрев на меня. И только тогда до меня дошло, что я ответила. Словно объяснила: оскорбление предназначалось приличной женщине, случайно попало в тебя, потерпи.
— Погоди, я дурость сказала. Про тебя ей тоже так говорить нельзя. И приют тут вообще ни при чём.
— Хорошо бы она это знала до следующего человека, — сказал Андрей. — Эти с тремя почками в продажу? Или вы их ещё растить оставляете?
Он перевёл разговор на работу сам. Я приняла это с благодарностью, за которую тут же стало стыдно: опять мужчина избавил меня от неприятного разговора, и я уже готова была считать вопрос закрытым.
Мы делили травянистые пионы для осенней продажи. Старые маточные кусты росли здесь давно; несколько пора было перенести, потому что рядом разрослась слива и закрывала солнце. Хорошо цветущие кусты на свободном месте я не трогала. Пиону не требуется ежегодный переезд только оттого, что хозяину хочется покопать.
Сентябрь в наших краях оставлял запас до промерзания земли. Мы старались посадить делёнки хотя бы за четыре-шесть недель до него, а не дотягивать до последней рыночной субботы.
Андрей проверил корень и отложил тот, у которого под пальцем продавилась тёмная мякоть.
— Этот к хорошим не кладём, — сказала я. — Покупатель дома не обязан разбираться, почему у него всё сгнило. Берём здоровые корни и по три-пять живых почек, а не режем на двадцать ошмётков ради двадцати ценников.
— Мне вашу науку Ольга Петровна вчера иначе объяснила. Велела сделать побольше одинаковых пакетов. Про одинаковые растения уточнения не было.
Я взяла нож и вдруг поняла, что сейчас защищаю золовку: ищу, как бы объяснить её спешкой. Рука сама продолжала привычную работу, голова привычно чинила чужой характер.
В обед Ольга вышла к нам с двумя пластиковыми стаканами кофе. Андрей ушёл мыть ящики, и она пододвинула мне один стакан по столу.
— Ну чего надулась? Там люди с камерой, я с утра на нервах. В воскресенье открытая площадка, покупатели из района, а ты выставила нас сельской самодеятельностью.
— Мы в селе растения выращиваем. Самодеятельность у нас пока только с уважением к работникам.
Она вздохнула, как вздыхают возле ребёнка, который к празднику заболел из упрямства. Потом сообщила, что Андрей и ещё двое знакомых ему мужчин выйдут в воскресенье сажать пионы на демонстрационной площадке. Бесплатно. Ольга уже написала об этом в объявлении: питомник помогает людям вернуться к труду.
Я ещё держала кофе, но пить перестала.
— Я нашла их через центр на оплачиваемые смены. Мы вчера сумму обсудили, ты согласилась. С чего они теперь бесплатные?
— Платить будем с понедельника, когда начнётся обычная работа. А воскресенье — доброе дело, мы им рекомендации дадим и обед. Нина, там половина людей только за возможность зацепиться благодарна.
По двору Андрей катил тележку. Одно колесо попало в трещину, он остановился, подложил дощечку и выкатил её без рывка. Ольга следила за ним с одобрением человека, удачно подобравшего полезную вещь.
Я поставила стакан на землю.
— Нет. Я им обещала деньги за воскресенье, значит, они их получат. Объявление исправь сегодня.
— У тебя что, свои деньги появились? — Ольга наклонила голову. — Тогда вложись, я только рада. А командовать расходами моего бизнеса с табуретки очень легко.
Когда-то я уже слышала, что человек потом будет благодарен. Тогда речь шла о моей дочери.
Я вытерла ладони и набрала Лиду раньше, чем успела снова передумать.
Мы с ней говорили по воскресеньям минут по десять. Как смена, как погода, не подорожал ли проезд. Она работала пекарем в городе. В двадцать три собиралась открыть своё маленькое место: кофе, хлеб, два столика у окна. Теперь ей был тридцать один год, и она всё ещё приезжала на чужую кухню затемно.
— Лид, приезжай завтра, пожалуйста. Мне надо с тобой поговорить, не по телефону.
— Если насчёт выпечки на открытие, я уже Ольге цену назвала. Она сказала, семейным людям так не отвечают. Мама, я второй раз объяснять не буду: муку по родству мне не отпускают.
Я не знала, что золовка ей звонила. От этого стало ещё хуже: после восьми лет молчания дочь имела все основания решить, что я позвала её месить тесто.
— Я ничего не прошу печь. Надо рассказать тебе про деньги, которые ты тогда дала на крышу. Я тебе соврала.
В телефоне загудело: Лида, видимо, вышла из пекарни к вытяжке. Я слышала ровный шум и ждала, не пытаясь заполнить его словами про сложное время.
— Крыша вообще текла? — спросила она наконец. — Только сейчас, пожалуйста, ответь прямо. Хотя бы один раз сразу.
— Текла. Но не на ту сумму, которую я у тебя взяла.
Она сказала, что приедет первым автобусом. Я ещё подержала телефон возле уха, хотя соединение уже закончилось.
К вечеру приехал Павел. Выгружая пустые поддоны, он рассказал, что сестра жалуется на мой характер. Я велела оставить поддоны в машине и сказала про Лиду.
Муж медленно затянул ремень, которым ничего не собирался крепить.
— Зачем сейчас? Восемь лет прошло, она живёт нормально. Ты из-за Ольгиной болтовни решила всё разворотить?
— Я из-за своей болтовни решила. Про крышу ей я говорила. Про то, что она молодая и ещё заработает, тоже я.
Павел полез за сигаретами, вспомнил, что в рабочей куртке их нет, и хлопнул по карману. Мы стояли возле открытого кузова, где пахло резиной и влажными досками. От магазина доносилось, как Ольга учит продавщицу произносить «наш семейный питомник».
— Мы тогда сестру вытаскивали, — сказал он. — Ты это помнишь? Она с поставщиком расплатиться не могла, у неё предзаказы были, люди уже деньги внесли. Нам что, надо было смотреть, как она тонет?
— Можно было спросить у Лиды. Сказать ей, кому и зачем отдаём. Только мы боялись, что она откажет.
Он молчал достаточно долго, чтобы я перестала ждать возражения. Потом закрыл борт и сказал, что утром будет дома.
Впервые за восемь лет я не почувствовала облегчения от того, что мы снова договорились молчать. Мы не договорились.
Утром я поставила на плиту кашу, хотя Лида давно не завтракала кашей. Нарезала сыр, который она не любила. Достала полотенце для гостей и убрала его: получалось, я встречаю собственную дочь как проверку.
Она пришла без сумки, в джинсах и короткой куртке, с бумажным пакетом под мышкой. В пакете лежали две булки. Не подарок — купила себе в дорогу и не доела.
Павел сидел за столом. Когда Лида вошла, он поднялся, подвинул ей стул. Она выбрала другой.
— Рассказывай, мама. Я в час уеду, у меня завтра ранняя смена. И давайте без того, что вы все эти годы собирались мне сказать.
— Ты перевела шестьсот двадцать тысяч. Восемьдесят мы потратили на крышу, остальное Павел отвёз Ольге. Она думала, что это его деньги после сокращения.
Лида посмотрела на отца. Он не отвёл глаз, но заговорил слишком быстро: про дождливую весну, пропавшую партию растений, долг поставщику. Я знала эту последовательность. В ней сначала шло всё страшное, а Лидины деньги появлялись в самом конце, когда спасать уже становилось необходимо.
— Нам потом не удалось вернуть сразу, — закончил Павел. — Но дом тоже твой, ты не чужим помогла. Мать тогда ночей не спала, так переживала.
— Мне что с её ночами делать? — Лида развернула пакет и отломила кусок булки, не поднося ко рту. — Ты мне звонила и плакала, что к осени жить негде будет. Я отказалась от помещения. Его потом сняли другие, там до сих пор пекарня.
Я хорошо помнила то помещение. Дочь присылала фотографии: облезлая дверь, кафель с коричневой полосой, место под вытяжку. Мне оно казалось убогим. Я думала, что она ещё спасибо скажет за то, что не влезла в аренду.
А магазин Ольги мне нравился. Там были красивые пакеты, мои растения и возможность отвечать знакомым: работаем на себя. Хотя на себя работала Ольга.
— Я не только плакала, — сказала я. — Я специально не назвала Ольгу. Знала, что на её торговлю ты бы не дала. А на дом дашь.
Павел повернулся ко мне. Ему не понравилась эта точность: мы столько лет называли всё помощью семье, что простые глаголы прозвучали неприлично.
Лида положила булку обратно.
— Ты ещё осенью сказала, что, наверное, не так уж я хотела свою пекарню. Помнишь? Раз даже попробовать не смогла. Я тогда после смены на остановке сидела, а ты мне рассказывала, какая тётя Оля смелая.
Я помнила. Не дословно, но помнила, как досадовала на её кислый голос. Дочь не радовалась, что у нас всё налаживается, и мне хотелось её пристыдить.
— Помню. Я хотела, чтобы ты перестала обижаться. Мне от твоей обиды было плохо, вот я и сделала виноватой тебя.
— А я подумала, что правда трусиха. Три года на севере, деньги собирала, планы чертила, а потом сидела и завидовала вывеске. Даже рассказать никому не могла: родители дом спасали, куда тут со своими булочками.
Павел потянулся через стол, но Лида отодвинулась раньше, чем он до неё дотронулся. Я почти сказала: «Не надо так с отцом». Привычная фраза уже поднялась к языку. Опять хотелось поправить её поведение, чтобы самим было легче вынести разговор.
Вместо этого я убрала нетронутую кашу.
Муж признался, что пособие после сокращения у него тоже было. Сто сорок тысяч. На них он закрыл свой автокредит и поменял машину на более вместительную для развозки растений. Лиде он раньше говорил, что всё отдал на ремонт.
Теперь за столом лежала вся наша семейная арифметика. Без злого чужого человека, который нас заставил.
— Я возвращать буду, — сказала я. — У меня отложено восемьдесят пять тысяч. Сегодня переведу, остальное каждый месяц, сколько смогу, но не словами.
— Вы восемь лет могли. Пусть понемногу, пусть сказали бы через год. Почему именно сегодня, мама?
Пришлось рассказать и про фартук, и про Андрея, и про бесплатное воскресенье. Я постаралась коротко, не делая себя главным пострадавшим лицом, но всё равно услышала в собственном голосе обиду. Лида тоже услышала.
— То есть пока тебя там уважали, всё было нормально. А теперь она тебя обидела, и ты решила вернуть мне правду. Мне от этого должно стать легче?
— Нет. Я раньше должна была сказать. И деньги вернуть раньше.
Павел встал и начал собирать со стола, хотя мы ещё сидели. Он уносил пустые тарелки, ставил их слишком громко. Лида попросила его перестать греметь. Он остановился с моей миской в руках и сел обратно.
Дочь посмотрела на часы. До автобуса оставалось больше двух часов, но разговор уже вымотал её. Она спросила, знает ли Ольга теперь, и я ответила, что ещё нет: первой должна была услышать Лида.
— Тогда я пойду с тобой. Не на праздник и не ругаться перед покупателями. Хочу услышать, как ты ей скажешь, а потом посмотрю, что она ответит.
Мы вышли втроём. Павел по дороге два раза пытался объяснить, что сестра никого не обманывала. Лида наконец остановилась возле мостика через канаву.
— Папа, я поняла с первого раза. Она не знала, а вы знали. Не надо заслонять ею себя, я сейчас на тебя смотрю.
После этого до магазина мы шли без разговоров.
На заднем дворе Андрей учил нашего кладовщика Семёна ставить поперёк посадочной ямы рейку. Семён славился тем, что любую работу начинал глубже, чем просили. Его погреб в деревне называли запасным выходом в соседний район.
— От этой планки до почек оставляем примерно четыре сантиметра, — говорил Андрей. — Земля потом осядет, надо это учитывать. Если закопать травянистый пион слишком глубоко, будете листьями любоваться и ругать сорт.
— Я для надёжности хотел, — оправдывался Семён. — У меня всё, что сверху, жена переставляет. Что поглубже, то хотя бы на месте остаётся.
Андрей посмотрел на яму и предложил закопать туда семейный спор, а корень поднять. Семён хмыкнул и полез за совком. Лида остановилась на минуту рядом; на лице у неё впервые с утра появилось что-то кроме напряжения.
Я попросила Андрея пока не выдавать растения с длинного стола. Мы ещё не сверили бирки. В сентябре розовый цветок от белого по корню не отличишь, а вчера Ольга велела продавщице снять «некрасивые старые подписи» для съёмки. Хорошо, что я заранее нанесла номера на сами ящики и оставила схему рядов.
— Через час будет готово, — ответил Андрей. — И про воскресенье скажите людям сегодня. Мне одному можете не объяснять, но я ведь двоих сюда позвал по вашей просьбе.
Лида повернулась ко мне. Я кивнула, не пытаясь перевести разговор.
Ольгу мы застали в подсобке. Она раскладывала ленты для упаковки и обрадовалась племяннице, пока не увидела наши лица.
— Лидочка, всё-таки приехала! Я так и знала, что ты не подведёшь. Выпечка в машине или потом привезут?
— Выпечки нет. Мама расскажет, почему мы пришли. Я послушаю, чтобы ей второй раз не пришлось выбирать удобные слова.
Ольга отложила ленту. Я закрыла дверь в торговый зал и сказала ей всё: сумму, крышу, Лидино помещение, нашу ложь. Павел один раз перебил, уточнив, что деньги были нужны срочно. Дочь посмотрела на него, и он замолчал.
Я ждала от золовки возмущения. Приготовилась к привычному «вы сами решили». Но сначала Ольга села на упаковочный табурет и спросила совсем другое.
— Паша, а почему ты мне сказал, что после сокращения получил столько? Ты же говорил, стаж, какие-то выплаты. Я ещё удивилась сумме.
— Какая теперь разница, откуда? Ты брала у меня, не у неё. Я сам с дочерью разберусь.
Ольга медленно провела ногтем по краю рулона. Лида стояла рядом с полкой для удобрений, не снимая куртки. В этой комнате вдруг стало до нелепого видно, кому здесь удобно сидеть, а кто приехал на два часа и всё ещё ждёт, чтобы его приняли всерьёз.
— Разница есть, — сказала Ольга. — Ты мне обещал, что никто своего не лишается. Что это твой вклад, обратно не надо, Нина у меня работать будет и вы от этого тоже выиграете. Я не стала бы брать у Лиды на пекарню.
— А если бы знала, что только у неё деньги есть? — спросила дочь. — Не отвечай сразу, тёть Оль. Я тоже про себя много хорошего думала, пока чужой хлеб ночами месила.
Ольга открыла рот и закрыла. Мне стало даже страшно от того, насколько я хотела услышать от неё оправдание. Тогда можно было бы снова рассердиться и забыть, кто звонил дочери с плачем.
Но золовка не дала мне этого удобства.
— Не знаю, — сказала она. — Тогда я очень боялась. Может, и стала бы просить. Только не так.
Мы помолчали. За дверью покупательница громко уточняла, какой пион цветёт всё лето. Продавщица позвала меня, и я впервые не побежала спасать продажу. Крикнула через дверь, что обычные пионы всё лето не цветут и обещать этого нельзя.
Потом Лида сказала, что ей нужен воздух, и вышла во двор. Павел пошёл следом, но она попросила остаться. Он остался.
Ольга подняла глаза на меня.
— А ты восемь лет каждый день сюда ходила. Почему мне не сказала? Я тебе зарплату платила, думала, мы нормально живём.
— Потому что ты спрашивала, как продажи. А Лида спрашивала, как мы. Отвечать тебе мне было легче.
Это прозвучало красивее, чем я хотела. Я злилась на себя даже за то, что сейчас могу удачно выразиться.
— И ещё мне нравилось здесь быть нужной, — добавила я. — Вот так проще. Дома дочь молчала, а здесь без меня куст не делили. Я выбирала сюда идти.
Лиду я нашла возле длинного стола. Она рассматривала корни, а Андрей прикреплял бирки, сверяясь с моей схемой. Дочь не помогала, не бралась за нож и не предлагала подержать. Просто стояла, и я с непривычки едва не дала ей поручение.
— Я переведу деньги вечером, — сказала я. — Те восемьдесят пять. Не возвращай, пожалуйста, это не подарок.
— Не буду. Только не жди, что я после перевода начну звонить как раньше. И папе скажи, чтобы перестал писать мне, какая ты сегодня расстроенная.
Телефон у неё снова засветился. Лида убрала его в карман, не читая. Я не стала провожать её до остановки: спросила, можно ли, и она ответила, что хочет пройти одна.
Когда она скрылась за магазином, я села прямо на пустую тару. Андрей поставил рядом ведро с водой для рук и отошёл. За навесом Семён рассказывал кому-то про глубину посадки уже таким голосом, каким обыкновенно передавал свои проверенные секреты.
Мне хотелось остаться здесь до вечера. Можно было сослаться на сердце, закрыться дома, дать Павлу поговорить со всеми. Он умеет: через час из нашей лжи получилась бы тяжёлая родительская доля, а из Лидиного ухода — молодая горячность.
Но у нас ещё были три человека, которым обещали деньги.
Я умылась холодной водой и пошла обратно в подсобку. Павел уже уехал: Ольга отправила его за стойками для завтрашней торговли. Сама она вычёркивала что-то из списка расходов.
— Лиде половину верну, — сказала золовка, не поднимая головы. — Двести семьдесят. У меня на вторую холодильную витрину отложено, закажу позже. Остальное вы с Пашей.
— Хорошо. Только ей сама скажи, от себя. И не называй помощью на пекарню.
— А чем назвать? — Она отбросила ручку. — Я теперь за ваш обман плачу, Нина. Мне не хочется ещё и перед тобой слова подбирать.
Я села напротив. На полке над Ольгой стояли маленькие керамические домики для сада. Мы продавали их дорого, хотя у одного модельного ряда дымоход смотрел прямо в стену второго этажа. Я когда-то сказала, что так не бывает. Ольга ответила: людям нравится, не умничай.
Сейчас мне очень хотелось согласиться на её деньги и опять промолчать обо всём остальном.
— Ты вправе на нас злиться. Мы сами решаем, сколько возвращать, и я не пришла отнимать у тебя магазин. Но завтра люди работают за оплату, как договорились. И объявление про возвращение к труду надо убрать.
— Если платить всем, открытие выйдет дороже, чем принесёт. Фотографу уже внесли, ленты заказаны. Я что, должна ещё и это отменить?
Она ждала, что я начну искать способ сберечь ей праздник. Я знала десяток таких способов: самой копать до темноты, попросить Семёна задержаться, посадить половину, остальное потом ночью. И каждый включал чьи-то бесплатные часы.
— Можешь сократить площадку. Можешь обойтись без второго фотографа, если он ещё не оплачен. А я больше людей на одних обещаниях не привожу.
— Увольняешься, значит? Очень вовремя, нечего сказать. Всё подготовила и бросила в последний день.
Ольга поднялась. Я тоже встала, но к двери не пошла.
— Не увольняюсь сегодня. Свою работу сделаю. После открытия обсудим часы и обязанности, потому что у меня смена заканчивается, а звонки от покупателей почему-то нет.
Она впервые за весь разговор растерялась. Ей было бы проще, если бы я громко ушла. Тогда все оставшиеся дела можно было бы повесить на мою обиду.
Мы долго считали. Ольга убрала заказ на дополнительные воздушные шары и звонко рассмеялась, когда увидела итог: три взрослых человека получили бы меньше, чем надувная арка над входом.
Смех вышел злой. Я не поддержала.
К четырём Андрей и двое мужчин получили подтверждение оплаты на воскресенье. Объявление Ольга исправила сама. Я попросила её выйти к Андрею и сказать про вчерашнее, но здесь она упёрлась.
— Я его вообще не называла. С тобой говорила, и тебя за вид отчитала. Не собираюсь делать из этого собрание трудового коллектива.
— Собрание не надо. Ему скажи лично. Он стоял в двух шагах, ты его видела.
Она не вышла. В тот день больше мы к этому не возвращались. Оказывается, можно согласиться заплатить двести семьдесят тысяч и не найти в себе трёх простых слов для работника.
Вечером Павел встретил меня дома с ужином. Картошка была пережарена, рыба пахла на всю кухню. Муж готовил только тогда, когда хотел показать, что разговор окончен и жизнь налаживается.
Я поела. Было невкусно, но я устала и была голодна. Отказываться ради выразительности не стала.
Потом положила возле его тарелки тетрадь, в которой записала наши суммы. Ольга — двести семьдесят. Мои сбережения — восемьдесят пять. Оставалось сто восемьдесят пять тысяч из тех денег, что ушли в питомник.
— Машину продавать не буду, — сразу сказал Павел. — Она нас кормит. Можем понемногу откладывать, без крайностей.
— Твою машину никто не трогает. Продадим прицеп, которым два года не пользуемся, и лодочный мотор. Остальное будем отдавать из зарплат, каждый месяц.
Он покраснел. Мотор был его гордостью: заворачивался на зиму тщательнее, чем наши семейные неприятности. На реку Павел выбирался раз пять за лето, зато готовился к этим выходам с марта.
— Из твоего, я смотрю, ничего продавать не надо. Цветочки останутся, а я за всех крайний. Хорошо ты придумала, Нина.
— Я восемьдесят пять отдаю. Это мои деньги на зубы и на поездку, которую откладывала. И дальше платить буду тоже, не только ты.
Павел отвернулся. Я испугалась почти по-девчоночьи: сейчас он хлопнет дверью и скажет, что я всё испортила. Наш дом не развалился бы от этого хлопка, но я столько лет прислушивалась к его настроению, что тело ещё не знало разницы.
— Лида на крышу сама согласилась, — сказал он наконец. — Мы бы и без её пекарни прожили. А Ольга тогда могла всего лишиться.
— Вот ей это и скажи. Что сестрина торговля тебе была важнее её работы. Только про крышу больше не говори.
Он вынес тарелку во двор, к собаке, хотя рыба с костями ей не годилась. Я окликнула. Павел остановился, вернулся и молча выбрал кости. Этой ночью мы спали в одной комнате и почти не разговаривали. Я не собирала вещи. Он не просил прощения. Продавать мотор согласился только через два дня, уже после отдельного разговора с дочерью, в который она меня не пригласила.
В воскресенье у магазина с утра выстроились машины. Светлореченские приехали пораньше, чтобы успеть вернуться к своим делам; городские появились к одиннадцати и сразу начали искать кофе.
Семён в чистой рубахе рассказывал покупателям про посадочную рейку. На рейке он написал «Не глубже!», и жена, зашедшая за перчатками, возмутилась: хорошую вещь испортил.
— Это инструкция, — объяснил он. — Здесь наука, Вера. Я теперь консультирую.
— Консультант, у тебя сапоги разные. В одном наука, второй мой, я в нём вчера подвал мыла.
Семён посмотрел вниз, поставил ноги за ящик и продолжил объяснять глубину посадки с ещё большей важностью. Вера купила перчатки, а сапог забирать не стала: до дома муж всё-таки должен был дойти.
У навеса Андрей с напарниками готовил посадочные места. Мы оставили только половину задуманной демонстрационной полосы: лучше сделать аккуратно и вовремя, чем развезти грязь ради размаха. У низины, где после дождя стояла вода, пионы сажать не стали. Ольга сначала возражала, что оттуда красивее снимать, потом махнула рукой.
Я выдавала делёнки и каждому показывала, где почки. Один мужчина выбрал самый крупный корень, попросил завернуть покрепче и сообщил, что дома зароет его поглубже под яблоней.
— Давайте выберем другое место, — сказала я. — Солнечное, где вода не стоит. И вот здесь, над верхними почками, нужен небольшой слой земли, а не штык лопаты. После посадки польёте, проверите, не утянуло ли корень вниз.
— За такие деньги он у меня весной обязан цвести. Жена уже вазу купила, мне с пустыми руками неудобно.
Ольга стояла рядом. Я слышала, как она вдохнула, и поняла: сейчас будет обещание, которое приятно продать и невозможно выполнить за растение.
— После деления ему надо прижиться, — сказала я раньше. — Полного цветения сразу не обещаю. Может потребоваться несколько лет, это нормально. Если вам нужен готовый букет к дате, лучше отдельно его заказать.
Покупатель нахмурился, потоптался и ушёл без покупки. Ольга проводила его взглядом. Я приготовилась к выговору, но она только велела продавщице дописать предупреждение на памятке.
Поблагодарить её за честную продажу я не стала. Подала следующий ящик.
К двум приехала та самая девушка с телефоном. Ольга подвела её к демонстрационной полосе, где мужчины уже закончили посадку и убирали инструмент. Я услышала знакомое начало: наш семейный питомник, поддержка, люди в трудной ситуации.
Андрей выпрямился. На этот раз я не успела заговорить первой.
— Меня снимать не надо. И где я жил, рассказывать тоже не надо. Мы здесь работаем, вот грядка готовая, её снимайте.
— Мы же вас с хорошей стороны показываем, — растерялась девушка. — Можно просто руки, без лица. У нас сюжет о добром деле.
Ольга посмотрела на Андрея, потом на меня. У неё было знакомое выражение: сейчас кто-нибудь должен помочь и убедить неудобного человека, что ничего страшного не происходит.
Я подошла и сняла с края стола свой фартук. Он лежал там после обеда. Надела, завязала тесёмки, которые с утра хотела заменить новыми.
— Андрей уже ответил. Снимите растения и расскажите, как их сажать. Доброе дело сегодня — не продавать людям обещание букета следующей весной.
Девушка засмеялась, решив, что это удачная реплика для записи. Ольга не засмеялась. Однако про приют больше не заговорила. Назвала Андрея по имени-отчеству и попросила разрешения показать посадочную рейку в его руках. Он разрешил снять рейку на земле.
Никакой торжественной сцены не вышло. Девушка присела возле грядки, Ольга держала ей край отражателя, а Семён ревниво поправлял свой деревянный инструмент, чтобы надпись читалась целиком.
Вечером мужчины получили деньги. Андрей пересчитал свои, поблагодарил за работу и спросил, нужен ли он в понедельник. Я отправила его к Ольге обсуждать ставку и часы. За них двоих больше договариваться не собиралась.
Когда он вышел из подсобки, золовка окликнула меня. На столе стоял снятый с лацкана значок.
— Я перед ним извинилась. Сказала, что про приют было гадко. Он сказал, что услышал, и спросил, где будет хранить инструмент.
— И где будет хранить? — спросила я. — Надо сухой угол освободить, у нас всё занято упаковкой.
Ольга посмотрела на меня с обидой. Ей хотелось, чтобы я оценила, как трудно далось извинение. Я знала это желание слишком хорошо: сама вчера ждала от дочери чего-нибудь тёплого за свою честность.
Мы разобрали нижнюю полку. Больше в тот вечер ни о чём личном не говорили.
Через неделю Лида подтвердила, что получила Ольгины двести семьдесят тысяч и мои восемьдесят пять. От отца пришла первая сумма за проданный прицеп. Мотор ещё стоял дома: покупатель торговался, Павел сердился, но объявление не снимал.
Золовка предложила дочери поставить у нас кофейную стойку. Место без аренды на первый сезон, розетка, вода в подсобке, покупатели по выходным. Предложение было вполне разумное, и я даже успела представить, как Лида будет рядом, как мы начнём общаться каждый день.
Дочь отказалась.
— Ты хоть подумай, — не удержалась я по телефону. — Самостоятельно такое место искать дорого. Здесь можно без большого риска попробовать.
— Мама, я восемь лет оплачиваю ваше «здесь». Я не хочу с утра слушать, что вы мне подарили возможность, а вечером печь бесплатно, потому что семейные люди так не считают. Даже если в этот раз всё будет иначе, проверять не стану.
Я сидела на крыльце с ещё не снятыми перчатками. Одну стянула зубами и вдруг рассердилась: неужели теперь всё, что мы предлагаем, обязательно плохое? Хотелось сказать, что нельзя же всю жизнь держать обиду.
Вместо этого я спросила, чего она сама хочет.
Лида ответила не сразу. Потом сказала, что собирается сменить работу. В другой пекарне платят чуть меньше, зато смены короче и можно нормально спать. А со своим делом она пока не решила.
— Но ты ведь столько мечтала, — сказала я и остановилась.
— Я и сейчас могу мечтать. Только не обязана немедленно открыть пекарню, чтобы вы убедились, что всё исправили. Может, я эти деньги вообще пока не потрачу.
После разговора я долго сидела на ступеньке. Оказывается, мне тоже хотелось удобного окончания: вернуть сумму, купить дочери печь, приехать на открытие с цветами. Чтобы она стояла счастливая под своей вывеской, а я могла наконец перестать помнить кафель с коричневой полосой.
На следующий день я попросила Ольгу убрать мой телефон из объявлений. Мы составили график консультаций, и две субботы в месяц стали выходными. Зарплату она не подняла. Сказала честно, что после выплаты Лиде сейчас не может, и я осталась на прежней, но с меньшим количеством часов.
Некоторые знакомые не поняли, почему я вообще осталась. Семён сказал, что после таких слов он бы хлопнул дверью. Вера напомнила ему про прошлогоднюю ругань с начальником склада, после которой Семён хлопнул так, что потом сам три часа менял петли. На этом обсуждение моей гордости закончилось.
Мне было куда идти: дома никто не отнимал комнату, да и работа в соседнем хозяйстве, наверное, нашлась бы. Но эти растения я знала, дело любила, зарплата была нужна. Я не хотела отдавать Ольге ещё и право решать, что после оскорбления мне обязательно уходить.
С Павлом мы разговаривали трудно. Он сердился, что сестра теперь смотрит на него иначе. Однажды сказал, что раньше дома было спокойнее. Я ответила, что раньше он просто не слышал Лиду. На этом мы снова поссорились, уже без зрителей и красивых решений.
В последний четверг сентября я поехала к дочери. Она согласилась встретиться после работы на полчаса. Я приехала раньше, но в пекарню не пошла, сидела на остановке и смотрела, как через дорогу разгружают муку.
Лида вышла в шесть десять. Под глазами у неё лежали тени, волосы пахли тёплым тестом. Она спросила, не замёрзла ли я, и предложила пройти до её дома пешком.
— Я ничего не привезла, — сказала я зачем-то. — Хотела пирог испечь, потом подумала, тебе их на работе хватает.
— Мне нормальной еды не хватает. Давай по дороге курицу купим, если ты не торопишься. Только про тётю Олю сегодня не будем.
Мы зашли в магазин. Я взяла самую большую упаковку, Лида переложила её обратно и выбрала поменьше. Раньше я бы начала объяснять, что надо брать с запасом, пока цена хорошая.
Теперь понесла то, что она выбрала.
У её подъезда я остановилась, пропуская дочь вперёд. Лида открыла дверь, придержала её плечом и потянулась за пакетом.
— Давай сюда, у тебя ручка в ладонь врезалась. И на ночь не оставайся, мама, ладно? Сегодня я пока не хочу.
Я отдала пакет. Зашла следом. На последний автобус в Светлоречье я ещё успевала.
Где мясо и фрукты? Почему холодильник пустой? Чем я должна детей кормить? – Золовка в очередной раз пришла, чтобы опустошить мой холодильник