Я держала в руках чистую наволочку, когда Павел произнёс это. Сказал буднично, как обычно сообщал, что закончился сахар. Потом забрал у меня наволочку и пошёл в спальню.
— Паш, повтори. Я, кажется, начало не расслышала.
— Алла приедет на пару ночей. У неё трубу прорвало. В спальне ей удобно, она спину застудила, а тебе я матрас у входа постелю. Там тепло от батареи.
У нас в прихожей батарея грела только правый бок обувной полки. Вчера я сушила на ней варежки и за сорок минут получила одну тёплую варежку. Но спорить о температуре было даже неловко. Павел уже вытащил из шкафа моё одеяло.
— А ты где будешь?
— С тобой. Чего ты так смотришь? Я же не отправляю тебя одну.
Вот эта щедрость меня и оглушила. Муж приглашал лечь возле ботинок вместе с собой и, по его лицу, ожидал, что я оценю компанию.
Алла, его старшая сестра, появилась через час. Втащила чемодан, пакет с сушилкой для волос, так фен именовала, и маленький фикус. Ни одна вещь не выглядела пострадавшей от потопа.
— Фикус зачем? — спросил Павел.
— У соседки кошка. Она вчера к нему подкралась, я решила спасать хотя бы одного из нас.
Алла умела входить в чужой дом и сразу выяснять, почему всё не так. Она поправила коврик, покрутила в руках мою банку с чаем, спросила, не собираемся ли мы наконец менять кран. Мне с ней хватало двадцати минут на неделю.
Спальню она приняла с удовольствием. Потрогала простыню, открыла форточку, закрыла и велела Павлу достать вторую подушку.
— А вы как разместитесь? — спросила она из дверей.
— В прихожей, — ответил он прежде меня. — Вера с утра на работу, ей всё равно рано вставать.
Алла бросила взгляд на узкую полоску пола между шкафом и обувницей.
— Там даже чемодан неудобно раскрывать.
— Мы не чемоданы, поместимся штабелями, — сказал Павел и засмеялся.
Она тоже засмеялась. Я промолчала. Когда шутят двое, третий иногда оказывается шуткой.
На кухне пахло жареной картошкой. Я достала тарелки, и Алла села за стол уверенно. Она рассказывала, как у неё в квартире потолок на кухне вдруг закапал прямо в кастрюлю. Сантехник перекрыл стояк, завтра придёт менять кусок трубы. Надо будет ещё дождаться мастера, поднять доски возле мойки и высушить угол.
— Я завтра заеду после работы, — сказал Павел.
— Мастер с восьми до десяти. После работы ему разве что цветы на могилу трубы принесёшь.
Павел взглянул на меня.
— Вер, у тебя смена с девяти. Попросишь Свету подменить на полдня? Ключи Алла оставит.
Картофелина соскользнула у меня с вилки обратно на тарелку.
— Я Свету уже просила в среду. И смену менять не буду.
— Там всего-то дверь открыть.
— Тогда ты открой.
Алла внимательно посмотрела сначала на него, потом на меня. Она любила чужие ссоры, но только если могла назначить дополнительно подлить масла, и сказать в конце что не она начала и не ей заканчивать.
— Я сама открою, — сказала она. — Не надо из моей трубы делать районное бедствие.
— Тебе же к врачу, — напомнил Павел.
— Перенесу. Пока у меня спина, а не корона.
Павел поджал губы. За пятнадцать лет брака я знала это движение: он уже считал, что сделал всем добро, а мы с Аллой мешаем ему закончить подвиг.
После ужина я вышла во двор вытряхнуть скатерть. Возле крыльца лежали мокрые берёзовые листья. Алла догнала меня, держа в руках телефон.
— Мне мать написала: «Вера согласилась, ты не переживай». Ты когда согласилась?
— Я об этом узнала час назад, с наволочкой в руках.
Алла прочла сообщение ещё раз. Потом пальцем пролистала переписку выше и показала мне вчерашнее Павлово: «Мы решили, пусть Алла поживёт в спальне, Вере не трудно».
— Он мне сказал, что вы обсудили, — произнесла она.
— Видимо, он обсуждал с моим одеялом. Оно у него было в руках.
Алла хмыкнула, но телефон не убрала.
— Постель мне удобна, Вера. Отказываться из вежливости я не стану. Только не люблю, когда меня приглашают за чужой счёт и ещё врут, что счёт оплачен.
Я впервые за вечер расслышала в её голосе не придирку. Злость. В том числе на меня: я мешала ей спокойно наслаждаться спальней.
Вернулись мы порознь. Павел уже расстелил матрас у двери. В кухне зазвонил его телефон, и он ушёл туда с трубкой. Я собирала свою сумку на утро, когда Алла остановилась у приоткрытой двери.
— Мам, всё нормально, — говорил он негромко. — Алла довольна. Я знал, что она начнёт перебирать комнаты, поэтому сразу отдал большую. А Вера у нас тихая, перетерпит. Ты же знаешь, если Алле хоть раз отказать, она до зимы будет припоминать.
Алла застыла. Мне стало неприятно от того, что мы обе подслушиваем, и ещё неприятнее от желания дослушать.
— Да не жалуйся ей на Веру, — добавил Павел. — Я сам разберусь. Пришлось сказать, что она согласна, иначе вы обе мне весь вечер названивали бы.
Алла прошла мимо меня в спальню. Дверь закрылась тихо, я подумала: она собирает вещи и уйдёт. Вместо этого оттуда послышался скрип шкафа.
Павел вышел из кухни, удачно ведь потушил пожар в доме, где ещё никто не видел дыма. Алла появилась следом. В одной руке у неё был его спортивный мешок, в другой — стопка рубашек.
На нашей улице в Светлоречье уже погасло большинство окон. При свете фонаря у крыльца метались листья, а у нас никто даже не подумал лечь спать.
— Это твоё, — сказала она и положила всё на матрас.
— Что ты делаешь?
— Освобождаю место. Здесь будешь ты. Вера спит в своей спальне.
— Алла, перестань. Я сказал маме глупость.
— Ты сказал маме, что купил мне комнату. И что меня иначе не заткнуть. Очень удобная сестра получилась: ей сунул подушку, и она молчит.
— Я хотел, чтобы тебе было хорошо. У тебя вода на полу, врач завтра, я и так кручусь целый день!
— Ты крутился между нами, потому что боялся сказать «нет» хоть одной, — сказала Алла. — Только Вере его сказал. Решил, с ней безопаснее.
Павел потёр переносицу. После смерти отца он всегда брал на себя мамины тревоги: лекарства, сломанный холодильник, соседей, которые слишком громко ходят. Алла в ответ вмешивалась, спорила с мастерами и требовала, чтобы Павел перестал командовать. Он любил нас обеих по-разному, а уставал от нас одинаково. Это не объясняло, почему усталость всякий раз доставалась мне.
— Мать меня с утра спрашивала, куда Аллу везти, — сказал он. — Я на складе разгружал машину. Представил, как начнутся десять звонков, и ответил первое, что всех успокоит. Потом собирался с тобой поговорить.
— После того как застелишь матрас? — спросила я.
Он посмотрел на приготовленное одеяло и ничего не сказал.
— Так и сказал бы: «Алка, помогу, чем могу». Я бы поворчала и легла на кухне. Ты меня знаешь. А тут ещё придумаешь, что я лично Веру к сапогам отправила.
Я подошла к ним. В горле стоял ком, и всё же меня разобрало от этого «поворчала». Алла, конечно, поворчала бы. До обеда следующей пятницы. А вот обеденное «Жене у порога постели, рядом с обувью. Сестре спальня нужнее» лично мне запомнится на долго.
— Я сама скажу, где лягу, — произнесла я.
Павел повернулся ко мне, явно надеясь, что я сейчас спасу его от сестры.
— В спальне, — сказала я. — Сегодня в спальне лягу я. А с вами обоими закончу разговор, когда смогу говорить без дрожи в голосе.
Алла подхватила свою сумку.
— У меня и на кухне нормально. Только фикус туда не несите: у вас форточка по ночам сквозит, он характером в меня.
Она устроилась на коротком кухонном диванчике, подогнув ноги. Павел остался в коридоре возле своего мешка. На минуту мне стало жаль его: сестра громкая, мать после такого разговора не отвяжется, на работу рано. А потом я увидела матрас, который он приготовил для нас с такой предусмотрительностью, и жалость прошла.
Я закрыла дверь спальни. Кровать казалась огромной и чужой. Села на край, пока в доме стихали шаги. Павел постучал минут через десять.
— Вер, можно войти?
— Можно.
Он не переступил порога. Спросил, не принести ли воды, потом сказал, что не думал, что я так обижусь. Я хотела ответить сразу, но вспомнила, сколько раз он уже начинал с этих слов. Когда без спроса звал гостей на воскресенье. Когда сообщал мне вечером, что утром нужно отвезти мать в поликлинику. Я каждый раз вытягивала день за двоих, а он потом благодарил за понимание.
— Ты обещал за меня ответ, — сказала я. — И место, где мне спать, тоже выбрал за меня. Я не обиделась на матрас. Мне страшно, как легко ты сделал меня человеком, которого можно не спрашивать.
Я вспомнила, как прошлой зимой отложила поездку к подруге: Павел сказал матери, что мы поможем разобрать старую кладовку. Тогда он сам таскал тяжёлые ящики, я сортировала бумаги и готовила обед, и вечером мы даже посмеялись над банкой пуговиц, которую мать хранила с тех времён, когда он ходил в школу. Та суббота не казалась украденной. Просто теперь я увидела, как много таких суббот набралось. Ни разу он не спросил меня до того, как согласился.
Он хотел что-то возразить, но не нашёл слов. Отошёл. Через щель под дверью ещё долго падал свет из коридора.
Ночью я проснулась от негромкого стука. Павел отодвигал ботинки от матраса. Кухня была занята Аллой, но в спальне оставалось его место. Я не запирала дверь. Он это знал.
— Паш, — позвала я.
Он приоткрыл дверь, в руках держал свёрнутое одеяло.
— Я у порога лягу. Не потому, что Алла велела. Мне сейчас сюда к тебе нельзя прийти с готовым «ну прости» и улечься как ни в чём не бывало.
— Там холодный пол.
— Знаю. Час полежал, прежде чем ботинки переставить.
Он говорил без надрыва, даже чуть смущённо. Не ждал, что я выйду и остановлю его. Я тоже не вышла. Из кухни донеслось сонное Аллино: «Если кто-нибудь наступит на мой фикус, завтра мастер останется без свидетелей». Павел тихо ответил: «Он на столе». И лёг.
Утром будильник зазвенел у меня в половине восьмого. На кухне пахло кофе. Алла сидела с полотенцем на плечах, сердито разбирала пакеты с хлебом.
— Твой муж купил три батона, — сообщила она. — Видимо, рассчитывает замуровать мою трубу. У него с утра странные строительные решения.
Павел стоял у окна с телефоном. Услышав меня, выключил громкую связь. На экране я успела увидеть имя бригадира.
— Я отказался от сегодняшней смены, — сказал он. — Поеду с Аллой, встречу мастера, вскрою пол и дождусь, пока заменят трубу. Тебе Свету просить не надо.
Субботнюю подработку, ради которой он весь месяц переставлял смены, бригадир тут же отдал другому. Павел показал короткое сообщение и убрал телефон. Обычно он берег эти деньги на лодочный мотор и даже сам над собой смеялся: лодки пока нет, зато к мотору уже выбирает чехол.
— А с мамой? — спросила я.
— Позвонил. Сказал, что ты ничего не обещала. И про спальню сказал как было.
Из трубки, похоже, ему досталось. Он смотрел на меня устало, но не просил подтвердить его слова и не предлагал объяснить матери, что всё уже хорошо. Как раз этого я от него и боялась.
Алла встала, сунула ему ключи от своей квартиры.
— Я вам обоим сейчас испорчу красивую минуту. Ко мне мастер через сорок минут. И я поеду с вами, потому что ты, Павлик, без меня ещё и стену вскроешь. Но за Веру маме правильно сказал. За меня — сам ей потом ещё раз объясни, какая я страшная женщина.
— Это ты сама ей объяснишь лучше, — ответил он.
— Вот. Учится человек. Уже не берётся говорить за всех.
Я засмеялась впервые со вчерашнего вечера. Павел тоже улыбнулся, но ко мне не подошёл. У крыльца он нагнулся завязать шнурок, а Алла, не дожидаясь, унесла свой фикус в машину. На кухне остались три батона. Один мы бы съели за неделю, остальные, вероятно, достались бы птицам.
Вечером они вернулись пахнущие мокрой древесиной. Алла забрала чемодан, осмотрела пол у нас в прихожей и заметила:
— Коврик всё-таки криво лежит.
— Алла, — сказала я, — пусть лежит.
Она удивлённо подняла брови, но поправлять не стала. Уже в дверях спросила, сможет ли на следующей неделе заехать за сушилкой для волос: та осталась в нашей ванной.
Павел открыл рот. Потом повернулся ко мне и подождал.
— Заезжай, — ответила я. — Только сначала позвони мне.
Алла кивнула. Павел проводил её до машины, вернулся и поставил обувь в шкаф. В спальню он вошёл после стука. Мы ещё не помирились, и он это понял без объяснений. Зато впервые за долгое время я не боялась, что за меня уже всё решили.
Шла от нотариуса с наследством в 10 миллионов, но, вернувшись домой, услышала разговор мужа со свекровью и онемела