Вернувшись домой раньше обычного, Лида услышала из спальни голос мужа и незнакомой женщины. То, что она обнаружила за дверью, изменило не только её вечер, но и всю жизнь, которую она считала устроенной.
Ключ повернулся легко, как всегда. Лида толкнула дверь плечом, потому что руки были заняты: в левой пакет из «Пятёрочки», в правой телефон с недочитанным сообщением от сестры.
В прихожей пахло чем-то сладким. Не её духами. Она поставила пакет на пол и замерла.
Из спальни доносились голоса. Голос Кости, низкий, мягкий, тот самый, каким он разговаривал только когда был в хорошем настроении. И второй. Женский. Незнакомый.
Лида стянула шарф медленно, будто боялась, что ткань зашуршит слишком громко. Повесила на крючок. Сняла левый ботинок, потом правый. Поставила ровно, носками к двери.
Пальцы были ледяные.
Она сделала два шага по коридору и остановилась у стены, где висела их свадебная фотография. Семь лет назад. Она в белом, он в сером костюме, который потом так и не надел ни разу. На фото оба смеялись, потому что фотограф уронил штатив.
Голоса стали чётче.
— Нет, ну ты посмотри, вот тут видно, что цвет не тот.
— Я и говорю. Надо было брать тёплый оттенок.
Лида прижалась спиной к стене. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Она стояла и слушала, как муж обсуждает с чужой женщиной цвет. Цвет чего?
— А если вот так повернуть?
— Лучше. Но всё равно не идеально.
Она могла бы развернуться, выйти, позвонить подруге, выпить кофе в кафе на углу и вернуться через час как ни в чём не бывало. Могла бы. Но ноги не слушались, а внутри разрасталось что-то тёмное, горячее, похожее на тошноту.
Лида сделала ещё шаг. Половица скрипнула.
Голоса замолчали.
Утро того дня начиналось обычно. Будильник в шесть сорок. Костя спал на животе, подложив руку под подушку, и дышал так ровно, что Лида каждый раз проверяла: дышит ли. Привычка из первых месяцев совместной жизни, когда всё казалось хрупким.
Она встала, прошла на кухню босиком. Плитка была холодной, и пальцы поджались сами. Чайник, две ложки кофе, молоко из холодильника. Всё на автомате, как будто тело знало последовательность лучше, чем голова.
На столе лежал его блокнот. Костя работал архитектором в небольшом бюро на Таганке, и блокноты у него были повсюду: в рюкзаке, на тумбочке, в машине. Этот был раскрыт на странице с какими-то набросками. Лида скользнула взглядом и отвернулась. Она давно перестала заглядывать в его чертежи. Не потому что неинтересно, а потому что он каждый раз начинал объяснять, увлекался, и завтрак остывал.
Кофе запах горьковато. Она отпила, обжигая язык, и посмотрела в окно. Двор был серым, ноябрьским. Тополь у подъезда стоял голый, и ветки его выглядели как трещины на потолке старой квартиры.
Костя появился в дверях кухни в трусах и футболке с надписью «Байкал 2019». Футболка была на два размера больше, вытянутая на локтях.
— Кофе есть?
— На плите.
Он налил себе, сел напротив. Помешал ложкой, хотя пил без сахара. Привычка, от которой Лида когда-то умилялась, а теперь просто не замечала.
— Я сегодня задержусь, наверное.
— Угу.
— Проект горит. Заказчик хочет увидеть визуализацию к пятнице.
— Угу.
Он посмотрел на неё поверх кружки. Глаза у Кости были серо-зелёные, и в утреннем свете казались совсем светлыми, почти прозрачными.
— Ты меня слушаешь?
— Слушаю. Проект горит, визуализация к пятнице.
— И тон у тебя такой, будто я сказал, что умирает кто-то.
Лида поставила кружку на стол. Кофейное кольцо осталось на клеёнке.
— Костя, я просто не проснулась ещё. Не начинай.
Он не начал. Допил кофе, вымыл кружку, поцеловал её в макушку и ушёл в ванную. Через двадцать минут хлопнула входная дверь.
Лида сидела с остывшей кружкой и думала о том, что они уже полгода не разговаривали по-настоящему. Не ссорились, нет. Просто перестали говорить о чём-то, кроме быта. Проект горит. Молоко заканчивается. Свет в подъезде опять не работает.
Когда это произошло, она не помнила. Просто однажды заметила, что вечерами они сидят в одной комнате, каждый в своём телефоне, и молчание между ними перестало быть уютным. Стало просто пустым.
На работе день тянулся как жвачка. Лида работала бухгалтером в строительной фирме, и ноябрь всегда был адом: закрытие актов, сверки, вечные звонки от подрядчиков, которые не могли прислать документы вовремя.
Рядом сидела Жанна, пятьдесят два года, крашеные рыжие волосы, голос как у прапорщика на плацу. Она ела бутерброд с колбасой и рассказывала про зятя.
— Представляешь, приходит вчера и говорит: мам, я хочу в IT. Ему тридцать четыре года, Лида. Тридцать четыре. Двое детей. И он хочет в IT.
— А что, пусть попробует.
— Пусть попробует, говорит она. А кто ипотеку платить будет, пока он пробует? Дух святой?
Лида улыбнулась. С Жанной было легко, потому что та не требовала участия. Ей нужен был зритель, не собеседник.
Телефон мигнул сообщением. Сестра Рита.
«Лид, ты помнишь, что у мамы день рождения через две недели? Надо решить с подарком.»
Она начала набирать ответ и остановилась. Посмотрела на экран. Последний раз они с Ритой виделись в сентябре, на маминых именинах. Нет, на прошлых, августовских. Или в июле. Она не помнила.
В три часа начальник вызвал на совещание, которое продлилось сорок минут и не решило ничего. В четыре позвонил подрядчик из Тулы и кричал в трубку, что акт неправильный. В пять Лида собрала сумку и поняла, что устала так, будто грузила вагоны.
На выходе из офиса она написала Косте: «Буду около семи, зайду в магазин».
Он ответил смайликом. Большой палец вверх.
В магазине она бродила между полками и складывала в корзину молоко, хлеб, помидоры, пачку пельменей на всякий случай. У кассы стояла очередь из четырёх человек. Женщина впереди считала мелочь, и кассирша смотрела на неё так, будто та отнимала у неё годы жизни.
Лида проверила телефон. Половина шестого. Если поехать на автобусе, будет дома к шести двадцати. Раньше, чем обещала.
Она не знала, почему решила не писать Косте, что выходит раньше. Просто не написала.
Автобус подошёл сразу, что в ноябре казалось чудом. Лида села у окна, прижала пакет к коленям и смотрела, как фонари за стеклом расплываются в жёлтые пятна. Дождь начался мелкий, почти незаметный, но стекло уже затянуло каплями.
Она думала о Косте. О том, как они познакомились восемь лет назад в очереди в МФЦ. Оба пришли менять паспорт. Она листала журнал, который лежал на столике, хотя журнал был про рыбалку. Он наклонился и сказал: «Хороший клёв в этом сезоне, правда?» И она засмеялась, потому что это было так глупо и так точно.
Потом были свидания в кофейнях, прогулки по набережной в декабре, когда у обоих мёрзли уши, но никто не хотел уходить первым. Его квартира на Бабушкинской, маленькая, с низкими потолками и окном на шоссе. Её съёмная комната в Бутово, где соседка слушала шансон до полуночи.
Они съехались через четыре месяца. Расписались через год. И первые три года были такими, какими, наверное, должны быть первые три года: с утренним кофе в постель, с ссорами из-за немытой посуды и примирениями, после которых оба смеялись над собой.
А потом всё стало тише. Не хуже. Просто тише.
Лида вышла на своей остановке и пошла через двор. Тополь качался на ветру, и голые ветки скрипели как несмазанные петли. Подъезд встретил запахом сырости и чьего-то ужина: жареная картошка и что-то ещё, сладковатое.
Она поднялась на четвёртый этаж, достала ключ.
И вот тут.
Ключ повернулся легко. Дверь открылась. В прихожей пахло сладким.
Половица скрипнула, и голоса замолчали.
Лида стояла в коридоре с бешено колотящимся сердцем и считала секунды. Одна. Две. Пять.
Дверь спальни открылась. На пороге стоял Костя в старой клетчатой рубашке, рукава закатаны до локтей. На лбу полоска чего-то бежевого.
— Лид? Ты рано.
Она смотрела на него и не могла сказать ни слова. За его спиной, в спальне, стояла женщина. Невысокая, лет сорока пяти, в джинсовом комбинезоне, забрызганном краской. Волосы собраны в пучок, в руке кисть.
На полу лежала клеёнка. У стены стоял мольберт. А на мольберте был портрет.
Её портрет.
Лида перевела взгляд с Кости на женщину, с женщины на мольберт, с мольберта обратно на Костю.
— Что это?
— Это… Ну. Сюрприз должен был быть.
Женщина шагнула вперёд и протянула руку.
— Галина. Я художница. Костя заказал портрет по фотографии, но цвет глаз никак не получался по фото, вот мы и решили…
— Решили что?
— Сравнить вживую. У вас очень сложный оттенок. Серо-голубой с зелёной крапинкой.
Лида моргнула. Посмотрела на портрет. Там была она: чуть моложе, чуть мягче, с волосами, которые падали на плечо так, как она давно не укладывала. И глаза. Глаза были не совсем правильные, но в них было что-то, от чего она почувствовала, как горло сжимается.
— Это к годовщине, — сказал Костя. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, как мальчишка, которого застали за чем-то тайным. — Семь лет через две недели. Я хотел подарить, а ты…
Он не договорил.
Лида прислонилась к дверному косяку. Ноги были ватными. Она прижала ладонь ко рту и почувствовала, что ладонь мокрая.
— Лид, ты чего?
— Ничего.
— Ты плачешь?
— Нет.
Она плакала. Слёзы катились по щекам и капали на воротник пальто, и она не вытирала их, потому что руки не слушались.
Галина деликатно отошла к окну и начала собирать кисти. Костя стоял в дверях и смотрел на жену так, будто видел её впервые за долгое время.
Галина ушла через пятнадцать минут. Оставила портрет, пообещала вернуться через три дня, когда просохнет первый слой, и дописать глаза.
Лида сидела на кухне. Пальто она так и не сняла. Пакет с продуктами стоял в прихожей, и молоко, наверное, уже нагрелось, но ей было всё равно.
Костя сел напротив. Тот же стул, что утром. Та же кружка, вымытая и перевёрнутая на сушилке.
— Ты испугалась.
Это был не вопрос.
— Я услышала женский голос из спальни. Как ты думаешь?
Он потёр переносицу. На пальцах остались следы бежевой краски.
— Я дурак.
— Ты дурак.
— Мне надо было предупредить.
— Тебе надо было предупредить.
Они замолчали. За окном тополь скрипел ветками, и звук проникал сквозь стеклопакет, тихий, настойчивый.
— Костя.
— М?
— Зачем портрет?
Он помолчал. Повернул кружку на сушилке, потом повернул обратно.
— Я смотрю на тебя каждый день. И мне иногда кажется, что я перестал тебя видеть. Не потому что ты изменилась. А потому что я привык. И мне захотелось… Ну. Посмотреть на тебя чужими глазами.
Лида сглотнула. В горле стоял ком, и она никак не могла его протолкнуть.
— Ты мог бы просто сказать.
— Что сказать?
— Что ты скучаешь. По мне. По нам.
Он поднял на неё глаза. Серо-зелёные, почти прозрачные в свете кухонной лампы.
— Я скучаю. По тебе. По нам.
Лида расстегнула верхнюю пуговицу пальто. Потом вторую. Потом встала, повесила пальто на спинку стула и села обратно.
— Я тоже скучаю, Костя. Давно.
Они просидели на кухне до одиннадцати. Пельмени так и не сварили, молоко убрали в холодильник, хлеб забыли в пакете. Лида достала из шкафа початую бутылку вина, которая стояла там с чьего-то дня рождения, и они пили из обычных стаканов, потому что бокалы были на верхней полке, а лезть туда не хотелось.
Они разговаривали. Не о проекте, не о молоке, не о подъездном свете. О другом.
Лида рассказала, как в октябре ехала в метро и вдруг подумала, что они живут как соседи. Вежливые, аккуратные соседи, которые делят кухню и ванную и стараются друг другу не мешать. И от этой мысли ей стало так холодно, что она застегнула куртку на все пуговицы, хотя в вагоне было жарко.
Костя рассказал, что полгода назад нашёл старую фотографию, ту самую, свадебную, где фотограф уронил штатив. Увеличил на экране её лицо. И подумал: когда она последний раз так смеялась? При нём.
— Я тогда и пошёл искать художника, — сказал он, глядя в стакан. — Глупо, наверное.
— Не глупо.
— Портрет вместо разговора.
— Но ты не знал, как начать разговор.
Он кивнул. Палец водил по краю стакана, и стекло тихо звенело.
— Я не знал. Потому что каждый раз, когда хотел сказать что-то настоящее, выходило «молоко заканчивается».
Лида засмеялась. Тихо, через нос, но это был настоящий смех, и Костя посмотрел на неё так, будто она включила свет в комнате, где он долго сидел в темноте.
В ту ночь они лежали в спальне, и мольберт стоял в углу, накрытый простынёй. Портрет сох. Краска пахла чем-то маслянистым и чуть-чуть орехами.
Лида лежала на боку, лицом к окну. Костя прижался к её спине, и его дыхание щекотало ей шею.
— Лид.
— М.
— Ты когда вошла и услышала голоса. Ты подумала, что я…
— Да.
— Прости.
— Не за что прощать.
Она помолчала, слушая, как за окном шумит ветер и как где-то этажом ниже лает собака.
— Знаешь, о чём я подумала, когда стояла в коридоре?
— О чём?
— О том, что я даже не знала бы, что сказать. Если бы это правда было то, о чём я подумала. Я стояла и понимала, что у меня нет слов. Ни злости, ни крика. Только пустота.
— Это страшнее крика.
— Да. Это страшнее.
Костя крепче прижал её к себе. Его рука лежала у неё на животе, и Лида накрыла её своей.
— Мы не будем больше молчать, — сказала она. Это звучало не как обещание. Скорее как просьба.
— Не будем.
На следующий день Лида проснулась в шесть сорок. Будильник звенел, Костя спал на животе, подложив руку под подушку. Она проверила: дышит.
На кухне она включила чайник и достала две кружки. Поставила рядом. Его и свою.
За окном тот же двор, тот же тополь. Но утро было другим. Не потому что что-то изменилось снаружи. Просто она смотрела иначе.
Пока закипала вода, она подошла к зеркалу в прихожей. Посмотрела на себя. Тридцать шесть лет, русые волосы, чуть отросшая чёлка, круги под глазами после бессонной ночи. Серо-голубые глаза с зелёной крапинкой.
Те самые, которые не получались на портрете.
Она улыбнулась зеркалу. Первый раз за долгое время.
Костя вышел из спальни, зевая, в той же футболке «Байкал 2019». Увидел, что кофе уже стоит на столе. Посмотрел на неё.
— Ты чего улыбаешься?
— Просто так.
— Просто так не бывает.
— Бывает. Садись.
Он сел. Помешал кофе ложкой, хотя сахара не клал. Она смотрела на него через стол и думала, что вот этот жест, бессмысленное помешивание, она готова смотреть на него ещё тридцать лет.
Но вслух сказала другое.
— Костя, я думаю, нам надо куда-нибудь съездить. Вдвоём. Без ноутбуков и телефонов.
Он поднял брови.
— Куда?
— Не знаю. Куда-нибудь, где нет подрядчиков из Тулы и актов сверки.
— Такое место существует?
— Мы найдём.
Он улыбнулся. Первый раз за утро по-настоящему, не по привычке.
Через три дня пришла Галина. Принесла кисти, новый тюбик краски цвета «серый шторм» и коробку зефира.
— Это вам, — протянула она коробку Лиде. — За то, что не убили мужа.
— Я думала об этом.
— Все думают.
Галина смеялась, и от неё пахло скипидаром и чем-то цветочным одновременно. Она прошла в спальню, сняла простыню с мольберта и долго смотрела на портрет, щурясь и наклоняя голову то влево, то вправо.
— Глаза, — сказала она наконец. — Сейчас буду смотреть на вас.
Лида села на стул у окна, как её попросили. Свет падал слева, и Галина то подходила ближе, то отступала, бормоча что-то себе под нос.
— Вот она, крапинка. Видите, Костя? Правый глаз, ближе к зрачку. Зелёная, как лист на просвет.
Костя стоял в дверях и смотрел на жену. Не на портрет. На неё.
— Вижу, — сказал он.
Лида сидела неподвижно и чувствовала на себе два взгляда: профессиональный и тот, другой. Который она давно не замечала. Или который давно не был таким.
Галина работала молча, только кисть шуршала по холсту. Костя ушёл на кухню, вернулся с чаем. Поставил чашку на тумбочку рядом с Лидой, прикоснулся пальцами к её плечу. Быстро, мимолётно. Она накрыла это место ладонью, когда он отошёл.
Вечером они сидели на кухне. Галина ушла час назад, портрет был почти готов. Глаза на холсте теперь смотрели так, будто знали что-то, чего не знает зритель.
— Странное чувство, — сказала Лида, крутя в пальцах салфетку. — Смотреть на саму себя. Как будто тебя кто-то увидел.
— Разве я тебя не вижу?
— Видишь. Но ты видишь привычную меня. Ту, которая варит кофе и ходит в магазин. А Галина увидела что-то другое.
— Что?
— Не знаю. Может, ту, которая стоит в коридоре и боится открыть дверь в собственную спальню.
Костя отложил вилку.
— Лид, мне надо тебе кое-что сказать.
— Говори.
— Я боюсь. Что мы снова начнём молчать. Что через неделю всё вернётся к «молоко заканчивается» и «проект горит». И портрет будет висеть на стене, а мы будем проходить мимо и не замечать.
Лида посмотрела на него долго. Несколько секунд, которые растянулись как резина.
— А я боюсь другого.
— Чего?
— Что мы будем стараться слишком сильно. Специально разговаривать, специально смотреть друг на друга, специально быть внимательными. И это тоже станет привычкой. Пустой.
Он кивнул медленно.
— И что нам делать?
— Не знаю. Может, просто замечать. Когда начинаем молчать не потому что хорошо, а потому что нечего сказать.
— И говорить: «Эй, мы опять».
— Да. Примерно так.
Он протянул руку через стол. Она вложила свою в его ладонь. Его пальцы были тёплыми и чуть шершавыми от краски, которую он помогал Галине оттирать с мольберта.
В субботу они поехали за город. Не на дачу к родителям, не к друзьям на шашлыки. Просто сели в машину и поехали. Без навигатора, без плана.
Дорога вела через Дмитров, мимо полей, которые в ноябре выглядели как море грязи, мимо заправок и маленьких посёлков с покосившимися заборами.
Лида сидела на пассажирском и смотрела в окно. Деревья вдоль дороги стояли чёрные, мокрые, и ветки сплетались над шоссе как арка.
— Красиво, — сказала она.
— Ты серьёзно? Ноябрь, грязь, ни одного листика.
— И всё равно красиво. По-своему.
Он посмотрел на неё искоса.
— Ты изменилась.
— За три дня?
— За три дня.
Она пожала плечами и включила радио. Играла какая-то песня из девяностых, которую они оба знали, но ни один не мог вспомнить название. И они ехали, и подпевали, путая слова, и смеялись над собой, и дождь стучал по крыше машины, и дворники мотались из стороны в сторону.
В придорожном кафе они заказали борщ и хлеб. Борщ был средний, хлеб вчерашний, но они ели с аппетитом, которого не было давно. И разговаривали.
О работе, но не как обычно. Костя рассказал про заказчика, который хотел дом в стиле «Хогвартс, но чтоб не вычурно». Лида рассказала про Жанну и её зятя, который хочет в IT.
— В тридцать четыре, представляешь?
— А что такого? Я в тридцать шесть заказал портрет жены. Тоже не самый стандартный поступок.
— Это разные вещи.
— Это одна и та же вещь. Человек хочет что-то изменить. И делает первый шаг.
Лида задумалась, макая хлеб в борщ.
— Может, ты прав.
— Я часто прав. Ты просто редко это признаёшь.
— Я признаю. Молча.
— Молча не считается. Мы договорились.
Она засмеялась. Борщ плеснулся на скатерть. Костя вытер пятно салфеткой, и жест этот, простой, бытовой, отозвался у неё где-то внутри.
На обратном пути она задремала. Проснулась, когда машина остановилась во дворе.
Тополь за окном стоял тёмный, мокрый. Ветки скрипели.
— Приехали, — сказал Костя тихо.
— Угу.
Она не двинулась. Сидела, закутавшись в куртку, и слушала, как тикает остывающий мотор.
— Костя.
— М.
— Спасибо за портрет.
Он повернулся к ней. В темноте машины его лицо было почти не видно, только блеск глаз.
— Он ещё не готов.
— Я не про портрет.
Он понял. Протянул руку и убрал прядь с её лба. Пальцы задержались у виска, и она подалась навстречу, прижалась щекой к его ладони.
Они сидели в машине ещё минут десять. Мотор тикал. Дождь прекратился, и в лужах отражались окна дома, жёлтые, тёплые.
Потом Лида вздохнула, открыла дверцу и вышла.
Портрет Галина закончила через неделю. Привезла его в пятницу вечером, упакованный в бумагу и перевязанный шпагатом.
Лида развернула. Посмотрела.
Она стояла в прихожей, держа портрет двумя руками, и молчала. С холста смотрела женщина с серо-голубыми глазами и зелёной крапинкой у зрачка. Женщина, которая знала что-то важное, но не торопилась рассказать.
— Ну как? — Костя стоял за спиной.
Лида повернулась.
— Это не я.
— Как это не ты?
— Это та я, которую ты видишь. Не та, которая стоит перед зеркалом.
Он нахмурился, пытаясь понять.
— И какая лучше?
— Твоя, — сказала она. И поставила портрет к стене. — Давай повесим в спальне.
— Не в гостиной?
— Нет. В спальне. Чтобы я каждое утро просыпалась и вспоминала, как ты меня видишь.
Он взял молоток и гвоздь из ящика в коридоре. Примерил место на стене, напротив кровати.
— Тут?
— Чуть левее.
Он вбил гвоздь. Повесил портрет. Отошёл на шаг.
Лида встала рядом. Они стояли бок о бок и смотрели на холст, с которого смотрела она. Или не она. Или всё-таки она, но та, которую видят, когда по-настоящему смотрят.
Годовщину они отметили в ту же пятницу. Не в ресторане, не в поездке. На кухне. Те же стулья, та же клеёнка, та же кружка, которую Костя помешивал без сахара.
Лида приготовила пасту. Простую, с томатами и базиликом, по рецепту из интернета, который она нашла три года назад и ни разу не использовала, потому что «зачем, если есть пельмени».
Костя открыл бутылку вина. Разлил по стаканам. Они так и не достали бокалы.
— За семь лет, — сказал он.
— За семь лет.
Стаканы стукнулись глухо, без звона.
— И за следующие семь, — добавила Лида.
— Это слишком далеко.
— Тогда за следующий вторник.
Он засмеялся. Тихо, через нос. Как она тогда, на кухне, после того вечера с портретом.
Они ели пасту, и она была не идеальная. Томаты чуть переварились, базилик Лида порвала слишком крупно. Но они ели и разговаривали, и молчали, но молчание было не пустым. Оно было таким, каким бывает, когда двоим хорошо и слова не нужны.
После ужина Лида мыла тарелки. Костя подошёл сзади, обнял, уткнулся носом ей в шею.
— Ты пахнешь томатами.
— Это комплимент?
— Лучший, что у меня есть.
Она выключила воду. Повернулась к нему лицом. Его футболка была мокрая на животе, потому что он прижался к ней, пока она мыла посуду.
— Костя.
— М.
— Молоко заканчивается.
Он отстранился и посмотрел на неё. Потом они оба засмеялись, и смех заполнил кухню, как заполняет тёплая вода ванну: медленно, до краёв.
Перед сном Лида зашла в спальню и включила свет. Портрет висел на стене. Женщина с серо-голубыми глазами смотрела на неё.
Лида подошла ближе. Разглядывала мазки: широкие на плечах, тонкие у ресниц. Крапинка в правом глазу была едва заметна, но если знать, где искать, видно.
— Ты знала, да? — сказала она портрету. — Что всё будет хорошо.
Портрет молчал.
Лида выключила свет и легла. Костя уже спал на животе, подложив руку под подушку. Она придвинулась ближе. Закрыла глаза.
За окном скрипел тополь. Где-то далеко лаяла собака. Часы на тумбочке показывали одиннадцать сорок семь.
Она не спала ещё долго. Лежала и слушала: его дыхание, ветер, тишину квартиры, которая впервые за месяцы казалась не пустой, а наполненной.
Утром она встанет в шесть сорок. Проверит: дышит. Пойдёт на кухню. Поставит чайник. Две кружки рядом.
Но это будет завтра.
А пока она лежала в темноте и держала его руку, тёплую, тяжёлую, живую. И этого было достаточно.
Всю жизнь муж попрекал меня каждым рублём. Пока случайно не узнал, на чьи деньги на самом деле куплена наша дача.