Телефон зажужжал в подлокотнике, когда Алла стояла на светофоре у школы. Пароль она угадала с первого раза. Через сорок минут она уже знала, что её жизнь последние полгода расписана кем-то другим, по месяцам.
Телефон зажужжал в подлокотнике, когда Алла стояла на светофоре у школы. Её собственный лежал в сумке на пассажирском сиденье и молчал.
— Мам, это папин, — сказала Соня с заднего сиденья, не отрываясь от наушников. — Он вчера в машине сидел, когда от бабушки ехали.
— Сидел.
— Ну вот и забыл.
Зелёный загорелся, Алла тронулась, и жужжание оборвалось на полуслове, будто кто-то на том конце передумал.
Школьное крыльцо было мокрым после ночного дождя. Соня выбралась из машины, закинула на плечо жёлтый рюкзак с оторванным брелоком и уже на ступеньках обернулась, помахала. Четырнадцать лет, а всё ещё машет. Алла подняла руку в ответ и не опускала, пока дочь не скрылась за дверью.
В салоне пахло вчерашним. Его одеколоном с горьковатой ноткой, холодным кофе из термокружки, которую он всегда оставлял в держателе, и чуть-чуть мокрой собачьей шерстью: у Раисы Петровны на даче жил старый пёс, и Глеб каждый раз возвращался весь в его рыжих волосках. Алла открыла окно на два пальца. Воздух был сырой и пах асфальтом.
Она не поехала сразу. Встала на школьной парковке, заглушила двигатель и какое-то время сидела, положив ладони на руль. Руль был холодный, шершавый в том месте, где Глеб год назад пытался заклеить трещину в оплётке и так и не доделал.
Подлокотник был приоткрыт. Там, среди чеков с заправки, зарядного провода и пачки влажных салфеток, лежал его телефон экраном вниз.
Телефон зажужжал снова. Коротко, два раза.
Алла не взяла его. Сначала не взяла. Она достала свой, набрала Глеба по привычке и услышала, как рядом, в двадцати сантиметрах от локтя, отозвался его рингтон. Старая мелодия, которую он поставил ещё лет восемь назад и не менял. Она сбросила вызов. Смешно получилось, почти как в кино.
Надо было просто отвезти ему. Офис у него был на Садовой, двадцать минут без пробок. Приехать, позвонить с вахты, отдать. Он бы спустился в своей серой рубашке, которую она гладила в воскресенье, сказал бы «спасибо, Аль» и поцеловал в висок. Так было бы правильно.
Алла перевернула телефон.
На экране висело два уведомления. Первое от «Шиномонтаж Рустам»: «Ты сказал ей?» Второе оттуда же, через минуту: «Глеб, мне надо знать до пятницы».
Пальцы стали горячими. Она положила телефон себе на колени, прямо на джинсы, и вытерла ладони о куртку.
Шиномонтаж. Резину они меняли в октябре, в том сервисе за мостом, где работал усатый мужик по имени Анатолий. Никакого Рустама. И шиномонтаж не спрашивает, сказал ли ты ей.
Зачем она это сделала, Алла и сама не понимала. Может, устала быть понятливой. Она провела пальцем по экрану, и телефон попросил код.
Шесть цифр. Она ввела дату рождения Сони.
Экран открылся.
Сначала она ничего не почувствовала. Совсем ничего, как будто её выключили изнутри и оставили только глаза.
Переписка с «Рустамом» уходила вверх бесконечно. Алла листала, не задерживаясь, как листают ленту, в которой ищешь одно конкретное фото. Голосовые, кружочки, картинки, опять голосовые. Потом стала читать.
«Я вчера смотрела двушку на Молодёжной. Кухня маленькая, но светлая. Пришлю фото».
Фото было. Чужая кухня с белыми шкафчиками, на подоконнике горшок с фиалкой. На столе, на краю кадра, стояла кружка. Белая, с синей полоской. С отбитой ручкой.
Алла узнала бы её из тысячи. Это была их кружка. Глеб пил из неё десять лет, с тех пор как Соня в четыре года уронила её на плитку и откололся кусок ручки. Алла тогда хотела выбросить, а он сказал: «Не трогай, это теперь моя, с боевым шрамом». В сентябре кружка пропала из шкафа. Алла решила, что разбил и не признался.
Она поднесла телефон ближе к лицу. Ручка была отбита так же, косо, с острым краем.
— Господи, — сказала она вслух пустой машине.
За окном прошла учительница с пакетом, покосилась на неё. Алла опустила голову.
Дальше было хуже. Не потому что было что-то особенное, а потому что было обычным. «Купи хлеб, я забыла». «Ты доехал?» «Спи, тебе завтра рано». «Не могу без тебя уже, честно». И его ответы, короткие, такие же, какие он писал ей самой пятнадцать лет назад: «доехал», «сплю», «я тоже».
Имя женщины мелькнуло в одном из сообщений. Он написал: «Кира, потерпи ещё». Кира. Алла повторила это имя про себя и не смогла приложить к нему лицо.
Но главное было не в этом. Главное было в сообщении от шестого февраля, длинном, аккуратном, будто он писал его несколько раз:
«Я всё решил. Осталось закрыть вопрос с машиной и с деньгами. Юрист говорит, если я верну маме долг, то при разделе это уже не будет считаться. Квартира под ипотекой, там сложнее, но разберёмся. Летом скажу. Соню на море отвезём, потом скажу. Не хочу, чтобы ей испортили каникулы».
Алла перечитала последнюю фразу три раза. «Не хочу, чтобы ей испортили каникулы». Кто испортил бы? Она, Алла?
Что за долг маме? Она никогда не слышала ни про какой долг.
Она вышла из переписки с «Рустамом» и открыла чат с «Мама». Раиса Петровна писала с ошибками и без запятых, большими буквами, как всегда писала на открытках.
«ГЛЕБУШКА ДЕНЬГИ ПРИШЛИ. РАСПИСКУ Я НАПИСАЛА КАК ТЫ СКАЗАЛ ЗАДНИМ ЧИСЛОМ. АЛЛЕ НЕ ГОВОРИ ОНА ОБИДИТСЯ».
И его ответ: «Мам, спасибо. Ей и не надо знать. Это для её же спокойствия».
Четыреста двадцать тысяч. Она нашла сумму в банковском приложении, которое он даже не закрыл паролем. Перевод с их общего накопительного счёта, того, куда она пять лет откладывала понемногу с каждой зарплаты на Сонину учёбу. Перевод на имя Раисы Петровны. Назначение: «возврат займа».
Алла закрыла приложение. Потом открыла снова, чтобы убедиться, что цифры не поменялись. Не поменялись.
Живот свело так, что она согнулась над рулём и уткнулась лбом в холодную оплётку, прямо в недоклеенную трещину. Посидела так. Дыхание выходило рывками, короткими, как у собаки после бега.
Потом выпрямилась, открыла камеру на своём телефоне и начала фотографировать экран его телефона. Сообщение про юриста. Расписку «задним числом». Перевод. Фото кухни с кружкой. Руки дрожали, и первые снимки получились смазанными, пришлось переснимать.
Она делала это двадцать минут. Методично, как в бухгалтерии, где работала до рождения Сони. Листала, снимала, проверяла резкость, листала дальше.
Когда закончила, положила его телефон обратно в подлокотник. Экраном вниз. Туда же, между чеками и салфетками. Чуть поправила угол, чтобы лежал как раньше.
И поехала на работу.
На работе был обычный вторник. Алла сидела в регистратуре частной стоматологии, записывала людей на чистку и пломбы, улыбалась, говорила «присаживайтесь, доктор сейчас примет». Голос звучал ровно. Она это слышала со стороны и удивлялась.
В обед зазвонил её мобильный. Глеб.
— Аль, я телефон свой не видела? Весь офис перерыл.
— В машине. В подлокотнике.
— Фух. Я уж думал, в кафе оставил. Ты его не трогала?
Пауза была короткой. Алла смотрела на аквариум в холле, где рыба-скалярия тыкалась в стекло.
— А зачем мне его трогать?
— Ну мало ли. Вдруг звонил кто. По работе.
— Звонил. Я не брала.
— Правильно. Вечером заберу. Ты к шести?
— К шести.
— Купи хлеба, а?
Она положила трубку и долго держала её в руке. «Купи хлеба». Кира тоже просила купить хлеб. Интересно, он путается? Приносит ли он хлеб туда, на Молодёжную, где на подоконнике фиалка?
Медсестра Тамара, полная, с кудрявой чёлкой и вечно розовыми от антисептика руками, заглянула в регистратуру:
— Алка, ты чего белая такая? Давление?
— Не знаю. Может.
— Иди посиди у меня, я тебе померю. Ну-ка. Вставай, вставай, не спорь.
Алла пошла. Села на кушетку, закатала рукав. Манжета стянула руку, зашипела. Тамара смотрела на стрелку и шевелила губами.
— Сто пятьдесят на сто. Ты что, с ума сошла? Тебе сорок один год, а не семьдесят. Что случилось?
— Ничего.
— Ага. Ничего. У меня так «ничего» было, когда мой Витька в гараже с соседкой поселился. Ну?
Алла посмотрела на неё и вдруг поняла, что сейчас расскажет. Не хотела, а расскажет.
— Тамар, а если человек деньги перевёл своей матери с общего счёта. И мать написала расписку, что он будто бы у неё раньше занимал. Это что?
Тамара сняла манжету, аккуратно свернула её, положила в ящик.
— Это, Аллочка, называется «вывести из совместно нажитого». Мне юрист в своё время так и объяснял. Чтобы при разделе делить нечего было. А ты откуда знаешь?
— Прочитала.
— Где?
— В его телефоне.
Тамара села рядом на кушетку. Кушетка скрипнула. От Тамары пахло хлоргексидином и мятной жвачкой.
— Давно?
— Сегодня утром.
— И что ещё прочитала?
— Что у него есть женщина. Кира. Что они квартиру снимают. Что он хочет мне сказать летом, после моря. Чтобы Соне каникулы не портить.
— Заботливый какой, — сказала Тамара и хмыкнула. — А сам уже всё поделил.
— Он забрал кружку, — сказала Алла.
— Какую кружку?
— С отбитой ручкой. Свою. Я думала, он разбил. А он её туда отвёз.
Тамара ничего не ответила. Посмотрела на неё внимательно, по-медицински, как смотрят на пациента, который пришёл с одной жалобой, а болит у него совсем другое. Потом взяла её руку в свои розовые шершавые ладони.
— Скрины сделала?
— Сделала.
— Умница. Никому пока не показывай. Особенно ему. Слышишь? Я тебе дам телефон своей Зинаиды Марковны, она мне тогда всё разложила. Сходи к ней. А пока молчи.
— Как молчать?
— Ртом, Алла. Как мы все молчим. Хлеб купи, ужин свари. Молчи.
Хлеб она купила. Бородинский, как он любил, и половинку белого для Сони. Постояла у кассы, пока девушка пробивала, и поймала себя на том, что смотрит на пакет в руке и не может вспомнить, зачем взяла ещё и сметану.
Дома было тихо. Соня сидела в своей комнате с уроками и музыкой, дверь закрыта. Алла поставила на плиту кастрюлю, бросила туда курицу, луковицу, морковку. Вода начала греться, на стенках кастрюли пошли мелкие пузырьки. Кухня наполнилась запахом лаврового листа.
В шкафу, на полке с кружками, было пустое место. Она заметила его ещё в сентябре и тогда не придала значения. А сейчас смотрела на этот кусок полки, чуть светлее остальной поверхности, и не могла отвести глаз.
Замок щёлкнул в семь. Глеб вошёл, звякнул ключами о тумбочку. Ключи он всегда бросал, а не клал. Алла пятнадцать лет просила класть.
— Аль, я дома! Ух, как пахнет. Куриный?
— Куриный.
Он прошёл на кухню. Сто восемьдесят шесть сантиметров, сутулый, с ранней сединой на висках, которая ему шла. Рыжий волосок от Раисиного пса на рукаве. В руках у него был телефон, и он держал его как-то особенно, большим пальцем по краю экрана, будто проверял, на месте ли.
— Спасибо, что сказала, где он. Я весь день как без рук.
— Представляю.
Он посмотрел на неё. Быстро, коротко. Она стояла у плиты спиной к нему и мешала бульон, хотя мешать было не нужно.
— Ты чего такая?
— Какая?
— Ну. Такая. Устала?
— Нет.
— Ладно.
Он сел за стол, положил телефон рядом, экраном вниз. Как утром в подлокотнике. Алла сняла пену, вылила её в раковину, и пена поплыла к сливу серыми клочьями.
— Соня как? — спросил он.
— Нормально. Контрольная по алгебре завтра.
— Сдаст. Она у нас умная. В меня.
— В тебя, — согласилась Алла.
Он засмеялся, не заметил ничего. Или заметил и решил не замечать. Она сама уже не знала, что из этого хуже.
За ужином Соня рассказывала про учительницу литературы, которая заставила всех учить наизусть Блока, и про мальчика Тимура, который прочитал стихотворение с таким выражением, что весь класс лёг. Глеб смеялся. Алла смотрела, как он смеётся, и думала: этот смех он возит на Молодёжную. Тот же. Или у него там другой?
После ужина он ушёл в ванную с телефоном. Вода шумела долго. Алла мыла тарелки и слышала сквозь воду, как он с кем-то тихо разговаривает. Слов было не разобрать. Только интонация. Мягкая, чуть виноватая. Тарелка выскользнула из пальцев, стукнулась о дно раковины, но не разбилась.
Соня заглянула на кухню:
— Мам, ты чего?
— Уронила.
— Не разбила?
— Не разбила.
— Ну и хорошо, — сказала Соня и ушла, а Алла ещё долго стояла, держа тарелку двумя руками, как будто иначе не удержать.
Зинаида Марковна принимала в маленьком кабинете на втором этаже бизнес-центра, над аптекой. Кабинет пах бумагой и растворимым кофе. На подоконнике стоял засохший алоэ, а на столе высилась стопка папок, перетянутых резинками.
Юристу было лет шестьдесят, волосы коротко подстрижены, очки на цепочке. Она говорила быстро и с паузами после каждой важной фразы, будто ставила печать.
— Показывайте, что у вас.
Алла протянула свой телефон. Зинаида Марковна надела очки, пролистала снимки, увеличила пальцами. Молчала минут пять. Потом сняла очки и положила их на стол.
— Так. Брак когда зарегистрирован?
— В две тысячи десятом.
— Квартира?
— Купили в пятнадцатом. В ипотеку. Платим оба. Ну, он больше, у меня зарплата меньше.
— Неважно, кто больше. Совместно нажитое. Машина?
— В девятнадцатом. На него оформлена.
— Неважно, на кого оформлена. Совместно нажитое. Деньги со счёта?
— Я туда откладывала. На учёбу дочери.
— Счёт на ком?
— На нём. Общий, но открыт на него.
— Неважно. — Зинаида Марковна чуть улыбнулась. — Видите, как много в этой жизни неважного, Алла Сергеевна. Главное вот что. Расписка задним числом. Мать пишет, что давала сыну в долг. Сын якобы возвращает. Если мы докажем, что займа не было, эти деньги суд будет делить как общие. А ваши скрины, где мама пишет «задним числом», это очень хорошо. Для нас хорошо.
— А это законно? То, что я в его телефон залезла?
— Вы его взломали?
— Нет. Пароль угадала. Дочкин день рождения.
— Хм. — Юрист покрутила очки за дужку. — Скажу так. Как доказательство это спорно, но это не главное. Главное, что вы теперь знаете, где искать. Выписки по счёту суд запросит сам, если мы попросим. Там будет перевод. А откуда взялся «долг», пусть объясняет мама.
Алла кивнула. Горло было сухим, как будто она весь день говорила. Она попросила воды, и Зинаида Марковна налила ей из графина в пластиковый стаканчик. Вода была тёплая и чуть отдавала пластиком.
— Дети несовершеннолетние?
— Одна. Соня. Четырнадцать.
— Тогда через ЗАГС никак, только через суд. Мировой судья, если спора о ребёнке нет. Алименты на дочь подадим сразу, в том же заявлении. Четверть его дохода, до совершеннолетия. И ходатайство об обеспечительных мерах, чтобы машину он не продал, пока идёт процесс. Он ведь собирался «закрыть вопрос с машиной», так?
— Так.
— Ну вот. — Она постучала пальцем по столу. — Вы, Алла Сергеевна, должны решить одно. Хотите ли вы этого на самом деле. Потому что я таких, как вы, видела много. Приходят, всё решили, я документы готовлю. А через неделю звонят: извините, мы помирились. Он принёс цветы.
Алла посмотрела на засохший алоэ.
— Я не знаю, — сказала она. — Честно не знаю.
— Это честный ответ. Приходите, когда будете знать.
Пятнадцать лет назад Глеб сделал ей предложение в очереди в поликлинике.
Никакого ресторана, никакого колена. Они сидели на жёстких стульях перед кабинетом терапевта, у Аллы была температура тридцать восемь и два, и она злилась, что он потащил её сюда, а не дал отлежаться дома. Глеб полез в карман куртки за платком для неё и вытащил вместе с платком маленькую коробочку.
— Ой, — сказал он. — Это вообще не сейчас должно было.
— Что это?
— Ну. Это. Выходи за меня, а? Раз уж выпало.
Бабка напротив захлопала. Алла засмеялась и закашлялась одновременно, и кашляла так долго, что Глеб испугался и побежал к медсестре. Кольцо было тонкое, золотое, чуть велико. Она потом носила его на среднем пальце, пока не поправилась и пальцы не стали прежними.
Она долго считала, что это лучшее предложение на свете. Потому что честное. Потому что он не готовился, а просто не мог больше ждать.
Сейчас она сидела на краю ванны, в закрытой ванной, пока Соня спала, а Глеб смотрел в комнате футбол, и крутила кольцо на пальце. Оно давно уже не было велико. Оно врезалось в кожу, оставляя под собой бледную полоску, которая никогда не загорала.
Может, она себе всё придумала? Может, Кира это коллега, а квартира для кого-то другого, а кружку он просто отдал? Может, она сорок первый год живёт на свете и до сих пор не умеет читать чужие переписки?
Нет. Она умела читать. «Летом скажу». Она это не придумала.
Кольцо не снималось. Она намылила палец, и оно пошло туго, с болью, сдирая кожу у сустава. Сняла, подержала на ладони. Лёгкое. Удивительно лёгкое для такого количества лет.
Потом надела обратно.
Потому что Соня. Потому что контрольная по алгебре. Потому что Блок наизусть и мальчик Тимур. Потому что как это вообще делается, когда тебе сорок один и у тебя ипотека?
В субботу Глеб принёс розы.
Он ездил с утра «к маме, помочь с теплицей», вернулся после обеда с охапкой бордовых роз в крафтовой бумаге. Девять штук. Стебли были длинные, влажные, с толстыми шипами.
— Это чего? — спросила Соня, выглянув в коридор.
— Это маме. Просто так.
— Пап, у тебя совесть нечиста, что ли? — засмеялась дочь.
— Иди отсюда, умная, — Глеб шутливо шлёпнул её полотенцем, и Соня, визжа, убежала.
Алла стояла в дверях кухни и держала розы. Они пахли сладко и немного сыро, как погреб. Одна из них уколола ей палец, выступила капля крови.
— Нравятся? — спросил он.
— Красивые.
— Аль. Слушай. — Он обнял её сзади, положил подбородок ей на макушку. От него пахло землёй, теплицей, ветром. — Я тут подумал. Давай летом на море. Все вместе. В Анапу или куда там. Соньке понравится. Я уже на работе про отпуск сказал.
На море. «Соню на море отвезём, потом скажу».
Алла стояла в его руках и чувствовала, как напряглась у неё спина, каждая мышца отдельно. Он ничего не заметил. Или заметил и решил, что она просто устала.
— Давай, — сказала она.
— Ну вот. А то ты последнее время какая-то. Не такая.
— Какая не такая?
— Не знаю. Грустная. Я же вижу.
Он видит. Алла едва не засмеялась. Он видит.
Она нашла вазу, высокую стеклянную, которую подарила им на десятилетие свадьбы её сестра. Налила воды, подрезала стебли наискосок кухонными ножницами. Поставила розы на подоконник, у окна. Они качнулись и замерли.
Вечером они втроём смотрели старую комедию. Соня лежала головой у отца на коленях, Глеб перебирал ей волосы. Алла сидела в кресле с ногами и думала, что вот же она, та картинка, которую она себе всегда хотела. Муж, дочь, диван, кино. Может, этого хватит? Может, Кира пройдёт, как проходит простуда? Может, он сам всё поймёт, вернёт деньги, и летом, на море, ничего не скажет. Мужчины ведь иногда передумывают.
Она поймала себя на том, что готова в это поверить. Почти поверила. Позволила себе на сорок минут фильма поверить.
В ту ночь она впервые за неделю заснула сразу.
В понедельник утром ей пришло сообщение от банка. Не на его телефон, на её.
Пять лет назад, когда они открывали тот накопительный счёт, Глеб сам привязал к нему её номер для уведомлений. «Чтобы ты видела, что копится», сказал он тогда. И, видимо, забыл.
«Списание 180 000 руб. Перевод по номеру телефона. Получатель: Раиса Петровна В.»
Алла стояла в регистратуре, держала телефон и смотрела, как буквы расплываются. Не от слёз. От того, что глаза перестали фокусироваться. Она поморгала. Буквы собрались обратно.
Он был у мамы в субботу. Помогать с теплицей. И на обратном пути купил розы.
Сто восемьдесят тысяч. На счёте после этого перевода не оставалось почти ничего. Она открыла приложение, проверила. Остаток был смешной, на один раз сходить в магазин.
Всё, что она пять лет откладывала на Сонину учёбу. Всё, что откладывала понемногу, отказываясь от нового пальто, от стрижки в хорошем салоне, от поездки с сестрой в Казань. Всё ушло к Раисе Петровне, которая пишет большими буквами и держит на даче старого рыжего пса.
— Девушка, мне на одиннадцать к Ковалёву, — сказал кто-то у стойки.
Алла подняла голову. Перед ней стоял мужчина с перевязанной щекой.
— Присаживайтесь, — сказала она. — Доктор сейчас примет.
Голос опять был ровный. Совершенно ровный.
В перерыв она вышла на улицу, на задний двор, где курили медсёстры. Тамары не было, у неё был выходной. Алла стояла у мусорного бака и смотрела на серую стену соседнего дома. Пахло табаком и мокрыми картонными коробками. Где-то наверху у кого-то играло радио.
Она набрала Зинаиду Марковну.
— Я знаю, — сказала она, как только та взяла трубку. — Я теперь знаю.
— Приходите в среду в четыре, — ответила юрист, ни о чём не спрашивая. — Паспорт, свидетельство о браке, свидетельство о рождении дочери, выписку, если сможете. Всё, что есть.
Розы простояли на подоконнике неделю. Лепестки подсохли по краям, стали тёмными, почти чёрными, и загнулись внутрь. Вода в вазе помутнела. Алла не меняла её.
Соня спросила в четверг:
— Мам, может, выкинуть? Они уже страшные.
— Пусть стоят.
— Зачем?
— Просто пусть.
Соня посмотрела на неё странно, но спорить не стала. Ушла в комнату, хлопнув дверью чуть сильнее, чем обычно. Четырнадцать лет. Она чувствовала. Дети всегда чувствуют раньше, чем им говорят.
В среду Алла подписала исковое заявление. Зинаида Марковна читала вслух, Алла кивала. Расторжение брака. Определение места жительства ребёнка с матерью. Алименты на несовершеннолетнюю дочь. Раздел совместно нажитого имущества: квартира, автомобиль, денежные средства. Ходатайство о запросе банковских выписок. Ходатайство об аресте автомобиля в качестве обеспечительной меры.
— Вы понимаете, что он узнает через несколько дней? — спросила юрист, собирая листы в папку. — Суд направит ему копию.
— Понимаю.
— Скажете ему сами или подождёте, пока придёт письмо?
Алла подумала.
— Сама.
— Смелая, — сказала Зинаида Марковна без выражения. — Обычно ждут письма.
Папка была синяя, пластиковая, с кнопкой. Алла держала её на коленях всю дорогу в автобусе. Семь остановок, потом пересадка, потом пешком мимо аптеки и через двор. В автобусе какая-то женщина в пуховике смотрела на неё и улыбалась непонятно чему. Алла улыбнулась в ответ. Мышцы лица слушались плохо, будто замёрзли.
Дома она положила папку в ящик с постельным бельём. Под пододеяльники, в самый низ.
Она сказала ему в пятницу.
Не нарочно в пятницу. Просто в пятницу Соня ушла ночевать к подруге, а Глеб вернулся поздно, в одиннадцатом часу, и сказал с порога:
— Аль, прости, завал на работе. Поесть есть что?
На работе. Она-то знала, что его машина стояла весь вечер на Молодёжной. Она проверила геолокацию в семейном приложении, которое когда-то ставили для Сони. Он и про него забыл.
— Есть. Садись.
Она разогрела суп. Тот же куриный, с лавровым листом. Налила в глубокую тарелку, поставила перед ним, положила рядом ложку и два куска бородинского. Села напротив.
Он ел быстро, с хлюпаньем. Алла смотрела на его руки. На безымянном пальце было кольцо, такое же тонкое, как у неё, только шире. Она всегда удивлялась, как он его не потерял за столько лет. Он ведь терял всё: ключи, перчатки, телефон.
— Ты чего не ешь? — спросил он.
— Не хочу.
— Ты последнее время вообще почти не ешь. Похудела. Я вижу.
— Глеб.
— М?
— Как Кира?
Ложка остановилась на полпути ко рту. Суп капнул обратно в тарелку. Одна капля, вторая. Он смотрел на неё и не опускал ложку, как будто забыл, что она у него в руке.
В кухне было так тихо, что было слышно, как тикают часы над холодильником. Каждый удар отдельно.
— Что? — спросил он.
— Я спросила, как Кира. Кухня у неё светлая, я видела. И фиалка на подоконнике. И кружка твоя. С отбитой ручкой.
Глеб положил ложку. Очень аккуратно, будто она была стеклянная. Вытер губы тыльной стороной ладони.
— Ты лазила в мой телефон.
— Лазила.
— Когда?
— Когда ты его в машине забыл. Две недели назад.
— Две недели? — Он посмотрел на неё, и в его лице что-то дёрнулось, левое веко. — Ты две недели знаешь и молчишь?
— Ты полгода знаешь и молчишь. А я две недели.
Он встал. Отодвинул стул, стул проехал по плитке с противным скрежетом. Отошёл к окну, к подоконнику, где стояли засохшие розы. Посмотрел на них. Потом на неё.
— Аль, это не то, что ты думаешь.
— А что я думаю?
— Ты думаешь, что я тебя… что я… — Он потёр лицо ладонями. — Там всё сложно. Ты не понимаешь.
— Объясни.
— Ну я не знаю, как объяснить! Так получилось. Я не хотел. Оно само.
— Само, — повторила Алла. — А расписка у мамы тоже сама? Задним числом?
Он замолчал. Совсем. Стоял у окна, и лицо у него стало серым, как будто из него разом вылили всю кровь.
— Ты и это прочитала.
— Я и это прочитала. И перевод на четыреста двадцать тысяч. И вчерашний, после роз, на сто восемьдесят. Мне уведомление пришло. Ты сам мой номер к счёту привязал, помнишь? Чтобы я видела, как копится.
— Аль…
— Это были Сонины деньги.
— Они у мамы, они никуда не делись! Я просто… Я хотел, чтобы при разделе… Чтобы тебе меньше досталось, да? Ты так думаешь? Я хотел, чтобы Соне потом…
— Чтобы Соне потом что? Бабушка отдала? Через сколько лет? И сколько?
Он не ответил.
Алла сидела и смотрела на свои руки, лежащие на столе. На кольцо. Руки не дрожали. Удивительно, но совсем не дрожали. Внутри было что-то очень холодное и очень ровное, как лёд на реке в середине января, когда по нему уже можно ходить.
— Я подала заявление в суд, — сказала она. — В среду. На расторжение брака, на алименты и на раздел имущества. И попросила суд арестовать машину, чтобы ты её не продал.
Глеб медленно сел обратно на стул. Суп в тарелке остывал, на поверхности уже появилась жирная плёнка.
— Ты… что?
— Подала заявление. Тебе придёт копия.
— Аль, ты с ума сошла. Ты понимаешь, что ты делаешь? Соня… Как Соне скажем? Летом же…
— Летом ты собирался сказать. После моря. Чтобы ей каникулы не портить. Я читала.
Он закрыл глаза. Посидел так. Потом открыл, и в них было что-то новое, чего она раньше не видела. Не злость. Растерянность. Как у человека, который шёл по знакомой лестнице в темноте и вдруг не нашёл под ногой ступеньку.
— Я хотел как лучше, — сказал он тихо.
— Для кого?
— Для всех.
— Для всех, — повторила она. — Глеб, ты у меня за спиной полгода строил другую жизнь. С квартирой, с кружкой, с юристом. И ни разу не подумал, что я тоже человек. Что меня тоже можно спросить. Что со мной можно просто поговорить. Ты решил за меня. Как решил за Соню, когда ей испортить каникулы.
— Я боялся, — сказал он.
— Чего?
— Тебя. Что ты… не знаю. Что ты вот так посмотришь. Как сейчас.
Алла встала. Взяла его тарелку с остывшим супом, отнесла к раковине, вылила. Жир сполз по белой эмали. Она включила воду, смыла. Поставила тарелку в сушилку.
— Я ни разу в жизни на тебя так не смотрела, — сказала она, не оборачиваясь. — Пятнадцать лет. Даже когда ты на Сонин выпускной в садике не пришёл. Даже когда мамину дачу продали, а ты свою долю маме своей отдал. Даже тогда.
Он молчал.
— Сегодня переночуешь здесь, — сказала она. — Соня завтра в два вернётся. До двух тебя здесь быть не должно. Скажем ей вместе. В воскресенье. Я не хочу, чтобы она узнала из письма суда или от бабушки.
— Аль. Может, не надо так сразу? Может, подождём? Давай поговорим нормально, я Киру…
— Не надо, Глеб. — Она повернулась к нему. — Не надо Киру. Не надо ничего. Ты уже всё решил полгода назад. Я просто догнала.
Он уехал в субботу в девять утра. С двумя спортивными сумками и пакетом, в котором звякали его инструменты. Она не вышла в коридор. Слышала из кухни, как он возится с ботинками, как роняет что-то, как долго стоит у двери. Потом щёлкнул замок.
Ключи он оставил на тумбочке. Не бросил. Положил.
Алла стояла у плиты, держала в руках чайник и не могла вспомнить, наливала она уже в него воду или ещё нет. Сняла крышку, заглянула. Пустой.
Налила. Поставила. Включила.
Чайник зашумел. Потом забулькал. Потом щёлкнул и затих.
Сестра позвонила в одиннадцать. Фаина, старшая, живущая в Туле, говорила всегда громко, будто в трубке была плохая связь, хотя связь была отличная.
— Алка! Ты чего не отвечаешь? Я тебе с утра пишу! Что у вас там?
— Фай. Я подала заявление на расторжение брака.
В трубке стало тихо. Потом Фаина вздохнула, длинно, со свистом.
— Наконец-то.
— Что?
— Наконец-то, говорю! Я десять лет жду, когда ты проснёшься. Он же на тебе ездил, Алка. Ты разве не видела? Он маме своей деньги таскал, когда вы ещё в однушке жили, я знаю, мне твоя Тамара говорила когда-то… Ой, ладно. Не буду. Ты как сама?
— Не знаю.
— Приезжай ко мне на майские. С Сонькой. Слышишь? Я пирогов напеку.
— Приеду.
— Точно?
— Точно, Фай.
Она положила трубку и почувствовала, как по щекам что-то течёт. Потрогала пальцем. Мокро. Удивительно. Две недели сухо, а тут вдруг от Фаининых пирогов.
Соне сказали в воскресенье. Вдвоём, за кухонным столом, как и договаривались.
Глеб пришёл к одиннадцати, в той самой серой рубашке, которую Алла гладила три недели назад. Мятая уже. Сел на своё место, по привычке. Соня пришла из комнаты в пижаме с котами, заспанная, недовольная.
— Чего такое? Семейный совет? Мне двойку по алгебре поставили, что ли?
— Нет, — сказала Алла. — Сядь.
Соня села. Посмотрела на отца, на мать. На засохшие розы на подоконнике. И вдруг стала очень серьёзной, совсем взрослой.
— Вы разводитесь, — сказала она. Не спросила.
Глеб открыл рот и закрыл. Алла кивнула.
— Я так и знала, — сказала Соня. — Я ещё в феврале знала.
— Откуда? — спросил Глеб, и голос у него сел.
— Пап, ну ты чего. Ты при мне с какой-то тётей по телефону разговаривал. В машине, когда думал, что я в наушниках. А я не в наушниках была. Я музыку не включала.
Глеб опустил голову. Сжал пальцы в замок так, что костяшки побелели.
— Сонь, я…
— Не надо, пап. — Соня встала. Постояла. Потом подошла к матери и обняла её сзади за шею, как делала в детстве, когда Алла сидела за столом. От неё пахло сном и её дешёвым шампунем с клубникой. — Мам, я с тобой, если что. Только я не хочу никуда переезжать. Можно, мы тут останемся?
— Можно, — сказала Алла. — Мы тут останемся.
— А папа?
Глеб поднял голову.
— А я буду приходить, — сказал он. — Если ты захочешь. По выходным. И в кино. И вообще.
Соня посмотрела на него долго, изучающе. Так смотрят подростки, когда решают, прощать или нет. Потом кивнула, один короткий кивок, и ушла к себе.
Они остались вдвоём. Часы тикали над холодильником.
— Деньги верну, — сказал Глеб, не глядя на неё. — Со счёта. Всё. Маме скажу.
— Суд решит.
— Аль, я правда верну. Я не… Я не такой. Я просто запутался.
— Хорошо, — сказала Алла. — Вернёшь, значит, суду будет легче.
Она сама не заметила, как это сказала. Слово выскочило, как старая пружина. Он криво улыбнулся, впервые за этот разговор.
— Ты всегда так говорила. Когда я что-то обещал.
— Я помню.
Он ушёл через полчаса. У двери постоял, потрогал ключи, которые так и лежали на тумбочке. Не взял.
Суд назначили на конец мая. Мировой судья, женщина лет пятидесяти с аккуратной седой укладкой, выслушала обоих, посмотрела выписки из банка, которые пришли по запросу. Спросила у Раисы Петровны, которую Глеб зачем-то привёл, когда именно она давала сыну взаймы четыреста двадцать тысяч. Раиса Петровна назвала один месяц, потом другой, потом заплакала и сказала, что ничего не помнит, что у неё давление. Судья пожала губами и что-то записала.
Вопрос о деньгах выделили в отдельное производство, у районного суда. Там ещё предстояло долго. Зинаида Марковна сказала, что шансы хорошие.
Брак расторгли.
Алла вышла из здания суда в два часа дня. Было тепло, почти по-летнему, пахло цветущей черёмухой и горячим асфальтом. Где-то во дворе дети играли в мяч, и мяч гулко бил в стену гаража. Она постояла на ступеньках, подставив лицо солнцу, и поняла, что не знает, куда идти. Совсем не знает. Это было так странно, что она засмеялась.
Машину по решению суда оставили ей. Пока идёт раздел, ездить на ней было можно, продавать нельзя. Глеб отдал ключи в коридоре суда, молча, и ушёл, не оглядываясь, сутулясь сильнее, чем обычно.
Она села в машину. Руль был тёплый от солнца. Трещина в оплётке так и оставалась недоклеенной.
Алла открыла подлокотник. Там всё ещё лежали чеки с заправки, зарядный провод, пачка влажных салфеток. Его чеки, его провод. Она вынула всё. Чеки смяла и бросила в пакет. Провод намотала на кулак и положила на заднее сиденье, отдать.
На дне подлокотника, в самом углу, лежал рыжий волосок от Раисиного пса. Она сняла его двумя пальцами и выпустила в открытое окно. Ветер подхватил его и унёс.
Потом достала из сумки свой телефон. Положила в подлокотник. Экраном вверх.
И поехала за Соней.
В июне они поехали к Фаине в Тулу. Не на море. Соня сказала, что на море ей не хочется, что на море поедут в другой год, когда захочется. Фаина напекла пирогов с капустой и с вишней, и они сидели на её маленькой застеклённой лоджии до полуночи, и Соня рассказывала тётке про мальчика Тимура, который прочитал Блока так, что весь класс лёг, и про то, что он, кажется, ей нравится.
Алла слушала и пила чай из Фаининой кружки. Обычной, толстой, в голубой горошек. Кружка была горячая, и она держала её двумя ладонями, согревая пальцы, хотя вечер был тёплый.
Кольцо лежало дома, в шкатулке, рядом с Сониными молочными зубами в спичечном коробке. Она сняла его ещё в мае, после суда, с мылом, и на пальце осталась бледная полоска. За лето она загорела.
В августе пришло сообщение от Глеба. Короткое, как все его сообщения.
«Аль. Мама вернула со счёта сто восемьдесят. Остальное вернём до суда, я договорился. Кира съехала. Я один. Ты как?»
Алла прочитала его, стоя у кухонного окна. На подоконнике стояла новая ваза, пустая. Розы она выбросила ещё в июне, когда вернулись из Тулы. Лепестки к тому времени осыпались совсем и лежали вокруг вазы тёмными сухими скорлупками.
Она подумала, что ответить. Думала долго, пока закипал чайник.
Потом написала:
«Нормально. Соня в субботу ждёт тебя в кино, не опаздывай».
И положила телефон на подоконник, экраном вниз. Не потому что было что прятать. Просто потому что солнце светило прямо в экран, а ей хотелось посмотреть в окно.
За окном на детской площадке соседский мальчишка пытался запустить воздушного змея. Змей падал, мальчишка поднимал его, бежал снова. Раз, другой, пятый. Потом ветер подхватил, змей рванул вверх, выше деревьев, выше крыш, и мальчишка встал посреди площадки, задрав голову, с катушкой в руке, и держал.
Чайник щёлкнул.
Алла достала из шкафа кружку. Новую, купленную в Туле, белую с зелёной веточкой. На полке, там, где раньше было пустое светлое место, теперь стояла она.
Налила чай. Постояла у окна, пока мальчишка держал своего змея.
И пошла будить Соню.
Почему у советских солдат кобура с писто летом была справа, а немцев в основном слева?