Он дал им две недели, чтобы съехать, и заблокировал карту. Три месяца Фаина считала каждую монету и училась жить заново. А потом бывший муж встал в очередь к её кассе. Только смотрела она не на него.
Ключи от квартиры на Садовой до сих пор висели у Фаины на связке. Замок там сменили на следующий же день после того, как она вынесла последнюю сумку, но ключи она так и не сняла.
Они звякали о пластиковую бирку со шкафчика для персонала, когда она в половине одиннадцатого вечера садилась за кассу номер четыре. Два длинных, с бороздками, и один маленький, от почтового ящика. Почтовый ящик был ни при чём. Писем туда ей всё равно больше не приходило.
— Пакет нужен? — спросила она у мужчины в рабочей куртке.
— Не, в руках донесу.
Он взял две банки тушёнки, хлеб и пачку сигарет и ушёл, не дожидаясь чека. Фаина оторвала чек, смяла и бросила в коробку под столом. Коробка к концу смены набиралась полная.
В зале пахло хлоркой, которой уборщица Люба протирала пол у молочного отдела, и немного свежим тестом из пекарни. Пекарню закрывали в девять, но запах оставался до утра, мягкий, домашний, совсем не к месту. Фаина к нему так и не привыкла. Он напоминал ей субботы, когда она пекла ватрушки, а Олег ходил по кухне в одних носках и таскал горячие прямо с противня.
Не сейчас. Думать об этом было нельзя, иначе руки начинали путаться в кодах.
За три месяца она научилась многому. Помнила, что код у бананов 4011, а у картошки на развес свой, отдельный. Знала, как вежливо отказать пьяному, который требует продать ему водку после одиннадцати. Умела улыбаться, когда в спину стучит усталость, и держать спину ровно, чтобы не ныла поясница. А ещё научилась не смотреть на ценники в тех отделах, где ей самой делать нечего.
— Фая, ты в перерыв пойдёшь или мне? — Люба выглянула из-за стеллажа с крупами, вытирая руки о халат.
— Иди ты. Я потом.
— Ты вчера тоже потом. И позавчера.
— Я не голодная.
Люба посмотрела на неё поверх очков, сдвинутых на самый кончик носа, но ничего не сказала. Только вздохнула и ушла в подсобку, шаркая резиновыми тапками.
Голодная она была. Просто в сумке лежал один бутерброд с сыром, и его надо было растянуть до шести утра. Дома, у тёти, Лиза и Даня позавтракают кашей, Тамара сварит, она обещала. А Фаина поест, когда вернётся. Если не уснёт прямо в куртке.
Она достала телефон, быстро глянула. Одно сообщение от Лизы, отправлено в 22:14: «Даня опять спрашивает про папу. Я сказала, что он в командировке. Правильно?»
Фаина долго смотрела на экран. Потом набрала: «Правильно. Спи, котёнок». Стёрла «котёнок». Лизе десять, она не любит, когда её так называют. Отправила просто «Правильно. Спи».
Что она ещё могла написать?
За стеклянными дверями шёл мокрый снег, первый в этом году, тяжёлый и неправильный, больше похожий на дождь. Двери разъезжались, впускали холод и снова съезжались. Кто-то стряхивал капли с капюшона у входа.
Фаина убрала телефон под кассу и выпрямилась. Ключи на связке тихо звякнули.
Она ещё не знала, что через сорок минут в эти двери войдёт человек, из-за которого она три месяца не могла спать по ночам. И что плакать она будет совсем не по той причине, по которой собиралась.
Всё случилось в среду, в конце августа. Фаина запомнила день, потому что в среду у Дани был бассейн, и она гладила его полотенце с утятами, когда Олег вошёл на кухню.
Он не снял куртку. Это было первое, что она увидела. Олег всегда, с самого первого дня их жизни вместе, снимал куртку в прихожей и вешал на крючок, левый, свой. А тут стоял в дверях, одетый, и крутил на пальце ключи от машины.
— Надо поговорить, — сказал он.
— Говори. Я глажу.
— Выключи утюг.
Она выключила. Утюг зашипел напоследок, выпустил облачко пара, и в кухне запахло горячей тканью. Олег сел на табуретку у холодильника, не у стола. Как будто собирался встать в любую секунду.
Девять лет они прожили в этой квартире. Двушка на Садовой, третий этаж, окна во двор, где тополь каждый июнь засыпал подоконник пухом. Квартира принадлежала его матери, Галине Семёновне. Она купила её ещё в девяностых, а когда сын женился, переехала к сестре в Серпухов и сказала: живите, мне не жалко. Фаина тогда плакала от благодарности. Сейчас эта благодарность вспоминалась как-то неловко.
— Я ухожу, — сказал Олег.
— Куда?
— Фая. Не делай вид.
Она не делала. Она правда не понимала. Руки ещё держали полотенце с утятами, и она зачем-то начала складывать его, уголок к уголку, потом пополам, потом ещё раз.
— У меня другой человек. Давно. Я не хотел так, но… В общем, так получилось.
Она кивнула. Почему-то кивнула, как будто он сообщил, что вечером будет дождь.
— Её зовут Кристина, — продолжал он, глядя на холодильник, на магнитик с Анапой, который они привезли три лета назад. — Ей двадцать четыре. Она… ну, неважно. Я подаю заявление. Детей я не бросаю, ты не думай.
— А я не думаю, — ответила Фаина. Голос вышел ровный, чужой.
Олег поднял глаза. Серые, с тёмным ободком, в них она когда-то смотрела часами. Сейчас он смотрел на неё так, будто проверял, не собирается ли она кричать.
Она не собиралась. Ни одна мышца не дрогнула.
— Тут ещё одно, — он потёр переносицу. — Мама квартиру продаёт. Ей деньги нужны, она в Серпухове дом хочет. И вообще… Короче, вам надо будет съехать.
— Нам?
— Тебе с детьми. Я уже у Кристины живу, по факту.
— Когда?
— Ну… Недели две. Мама сказала, покупатели в сентябре смотреть придут.
Фаина положила полотенце на гладильную доску. Ровно, по краю. Пальцы дрожали, и она прижала их к ткани, чтобы он не увидел.
— Олег. У меня двое детей. Даня в сентябре в первый класс идёт. Школа тут, через дорогу. Куда я их дену за две недели?
— Ну придумай что-нибудь. Ты же умная.
Он встал. Табуретка скрипнула по линолеуму.
— Карту я заблокировал, кстати. Общую. Там всё равно моя зарплата была. Тебе на первое время я переведу, не волнуйся.
И ушёл. Даже дверь закрыл тихо, аккуратно, как закрывают, когда в доме спят дети.
Дети не спали. Лиза стояла в коридоре в пижаме с совами, прижавшись спиной к стене, и смотрела на мать. Она всё слышала. Это было видно по тому, как она кусала нижнюю губу, по-взрослому, одним уголком.
— Мам, мы куда-то переезжаем?
— Да, солнышко. Иди ложись.
— А папа?
— Папа… Папа будет жить отдельно.
Лиза кивнула точно так же, как пять минут назад кивнула сама Фаина. И ушла в комнату, не оглядываясь.
На первое время Олег перевёл четыре тысячи. Через три дня. С припиской: «Больше пока не могу, сама понимаешь».
Фаина понимала. Она сидела на полу в ванной, прислонившись к стиральной машине, и смотрела на это сообщение, пока экран не погас.
На карточке у неё оставалось шесть тысяч двести рублей. Своих. Отложенных с подработки: она брала на дом бухгалтерские отчёты для двух маленьких фирм, но с лета заказов не было. Работать в офисе Олег ей не давал с тех пор, как родился Даня. Говорил, что сам всех прокормит. Что жена должна быть дома.
Вот она и была дома. Теперь уже чужом.
Тётя Тамара жила в Климовске, в однушке на пятом этаже без лифта. Ей было шестьдесят два, она работала вахтёршей в поликлинике сутки через трое и курила на балконе тонкие сигареты, стряхивая пепел в банку из-под шпрот.
— Тащи всех, — сказала она по телефону, даже не дослушав. — Раскладушка есть. Диван есть. Как-нибудь поместимся, не баре.
— Тёть Том, я ненадолго. Я найду что-нибудь, честно.
— Найдёт она. Ты сначала вещи собери, найдёт.
Собирать пришлось быстро. Фаина паковала детские вещи в пакеты из-под продуктов, потому что чемодан был один, а сумки Олег забрал. Книжки Лизы, конструктор Дани, зимние куртки, которые ещё не понадобились, но понадобятся. Посуду она не брала. Посуда была его матери. Кастрюли, тарелки с синим ободком, чайник со свистком, который она каждое утро ставила на плиту девять лет подряд.
Чайник она взяла в руки, подержала. Холодный, тяжёлый, с вмятиной на боку, оттого что Даня однажды уронил его, пока тянулся за печеньем. Поставила обратно на плиту.
Даня собирал копилку. Жестяную, в форме пожарной машины, с прорезью на крыше. Он копил на велосипед с весны: бабушка давала монетки, Олег иногда кидал десятки из кармана, когда приходил в хорошем настроении.
— Мам, а велик можно будет возить на новую квартиру?
— Можно.
— А там есть где кататься?
— Там двор большой.
Она понятия не имела, какой там двор.
Даня потряс машину, прислушался к звону и довольно кивнул. Потом положил её в пакет с игрушками, сверху, чтобы не раздавилась.
В последний вечер пришла Галина Семёновна. Позвонила в дверь, хотя ключи у неё были. Стояла на пороге в бежевом плаще, с сумкой, сжатой обеими руками.
— Фаиночка, я… Ты не сердись на меня.
— Я не сержусь, Галина Семёновна.
— Я ему говорила. Говорила, что так нельзя, что дети. А он упёрся. И деньги мне правда нужны, у Нины крыша течёт, мы с ней вдвоём не вытянем…
Фаина молчала. Свекровь переминалась с ноги на ногу, и её накрашенные бледно-розовой помадой губы дрожали.
— Вот, возьми, — она вынула из сумки конверт. — Тут немного. Пятнадцать. Это не от него, это от меня. Внукам.
Она не хотела брать. Гордость сидела где-то под ключицей и мешала протянуть руку. Но за спиной в комнате Даня громко спрашивал у Лизы, возьмут ли они с собой ночник со звёздами, и Фаина взяла конверт.
— Спасибо.
— Ты им не говори про меня плохо, ладно? Я их люблю. Я буду приезжать.
— Не скажу.
Галина Семёновна кивнула, быстро, несколько раз, и ушла, не зайдя в квартиру. Каблуки простучали по лестнице и затихли.
Фаина закрыла дверь и прислонилась к ней лбом. Дерматин пах пылью и старым клеем. Она простояла так долго, пока из кухни не донеслось:
— Мам, а есть что-нибудь поесть?
Есть было нечего. Холодильник она разморозила утром, чтобы оставить чистым. Для покупателей.
Она сварила детям макароны, последние из пачки, и посыпала тёртым сыром, который нашёлся в морозилке. Сама не ела. Сидела и смотрела, как Даня ковыряет вилкой, выбирая самые длинные макаронины, а Лиза ест молча, глядя в тарелку.
— Вкусно, — сказала Лиза, не поднимая глаз.
От этого слова стало хуже, чем от всего остального за две недели.
В Климовске всё было теснее, громче и проще. Раскладушка стояла на кухне, между холодильником и окном. Фаина спала на ней, поджав ноги, потому что иначе они упирались в батарею. Дети спали на диване в комнате, валетом. Тамара уступила им место и перебралась на своё старое кресло-кровать, которое при раскладывании стонало так, что просыпался весь подъезд.
— Ничего, — говорила тётя по утрам, растирая поясницу. — Кости молодые, выдержат.
Костям её было за шестьдесят. Фаина видела, как она морщится, наклоняясь за тапками, и чувствовала вину плотную, как мокрое пальто на плечах.
Даню пришлось устраивать в школу здесь, в Климовске. Директор, сухая женщина с короткой стрижкой, посмотрела документы и спросила:
— Прописка у вас какая?
— Московская область, Подольск. Садовая.
— А проживаете где?
— У родственницы. Временно.
— Временная регистрация есть?
— Будет. Я оформлю.
Директор вздохнула и всё-таки взяла документы. Первого сентября Даня пошёл в первый класс с букетом астр, которые Тамара срезала у соседки на даче. Олег не пришёл. Он написал: «Поздравь сына от меня. Завал на работе». Фаина поздравила. Даня спросил, почему папа не пришёл, и она сказала, что у него важная работа. Он поверил. Ему было шесть, и он ещё верил в важную работу.
Лиза не верила. Лиза перестала есть на ужин всё, кроме хлеба с маслом, и по вечерам сидела на подоконнике в подъезде, глядя в тёмный двор. Однажды Фаина вышла за ней и села рядом.
— Холодно тут. Пойдём.
— Сейчас.
— Лиз. Ты можешь мне сказать, если злишься.
— Я не злюсь.
— А что тогда?
Лиза долго молчала. Потом тихо, в колени:
— Он мне даже не позвонил. На день рождения. Мне же десять исполнилось, в сентябре. Он раньше всегда торт привозил. Со сгущёнкой.
Фаина помнила. Торт она заказывала сама, у знакомой кондитерши, а Олег забирал по дороге с работы и вносил в квартиру с таким лицом, будто пёк лично. Лиза хлопала в ладоши. Лиза всегда хлопала.
— Он забыл, наверное, — сказала Фаина и сама услышала, как фальшиво звучит.
— Мам. Не надо.
И Фаина замолчала. Потому что дочь была права. Не надо.
На следующий день она пошла в суд. Не к адвокату, адвокат стоил денег, которых не было. Она нашла в интернете образец заявления на алименты, распечатала его в копицентре у станции за двадцать рублей и заполнила синей ручкой, сидя на лавочке у здания суда. Ручка мазала. Пальцы замёрзли. Она вписывала имена детей, даты рождения, и почерк прыгал, как у первоклассника.
Секретарь в канцелярии, молодая девушка с длинными ногтями цвета вишни, пролистала бумаги.
— На двоих несовершеннолетних, треть заработка?
— Да.
— А брак расторгнут?
— Ещё нет. Он подал. Заседание в октябре.
— Ну ничего, алименты можно и до. Свидетельства о рождении копии приложили? Приложили. Ждите извещения.
— А долго ждать?
— Как пойдёт.
Как пойдёт. Фаина вышла на крыльцо и долго стояла, глядя, как по асфальту ветер гоняет жёлтый кленовый лист. Лист цеплялся за трещины, замирал и снова катился дальше.
Деньги Галины Семёновны кончились к середине сентября. На продукты, на школьную форму для Дани, на новые кроссовки Лизе, потому что старые порвались на физкультуре. Тамара молча доставала из серванта свою пенсионную карточку и отдавала Фаине.
— Купи, что надо. Потом разберёмся.
— Тёть Том, я верну.
— Вернёт она. Иди уже.
Фаина искала работу. Бухгалтером её никуда не брали: девять лет перерыва, программы обновились, в резюме дыра размером с целую жизнь. Звонила в двенадцать мест. В трёх перезвонили. В одном сказали, что ищут помоложе.
В супермаркет у станции её взяли в первый же день. Менеджер, полный мужчина по имени Руслан, который постоянно жевал жвачку, посмотрел на неё и спросил только одно:
— Ночные смены можете?
— Могу.
— Дети есть?
— Двое.
— С кем остаются?
— С тётей.
— Ладно. С понедельника.
Ночные смены платили больше. На сорок рублей в час. Фаина посчитала: если работать через ночь, выйдет почти тридцать тысяч. Хватит на еду. Может быть, со временем, на комнату.
В первую же ночь она пробила неправильно шесть позиций, и старшая кассирша, Люба, отвела её в сторону. Фаина думала, будет ругать. А Люба сунула ей в руку шоколадную конфету и сказала:
— Я первую неделю тоже пальцами в кнопки не попадала. Думала, уволят. Двенадцать лет тут. Ешь давай.
Конфета была мятная, дешёвая, с белой начинкой. Фаина съела её в подсобке, стоя у мойки, и впервые за месяц почувствовала, что может дышать полной грудью.
Извещение из суда пришло в начале октября. Олег на заседание не явился, прислал представителя, какого-то молодого парня в мятом пиджаке. Тот положил на стол справку.
— Мой доверитель трудоустроен в ООО «Строймонтаж-Плюс» на должности разнорабочего. Официальная заработная плата восемнадцать тысяч триста рублей. Прошу учесть.
Фаина смотрела на эту справку и не верила. Олег работал прорабом. Девять лет. Он приносил домой по сто, иногда по сто двадцать, покупал себе куртки за двадцать тысяч и говорил, что жене работать незачем.
— Это неправда, — сказала она судье. Голос сорвался на последнем слове. — Он прораб. Он получает гораздо больше.
Судья, женщина лет пятидесяти с тяжёлыми веками, посмотрела на неё устало.
— У вас есть подтверждения?
— Нет… Он получал на руки. Частями. Я не знаю, как там было оформлено.
— Суд исходит из представленных документов.
Треть от восемнадцати тысяч. Шесть тысяч сто на двоих детей.
Фаина вышла из зала и села на скамейку в коридоре. Парень в мятом пиджаке прошёл мимо, не глядя, говоря в телефон: «Да, всё нормально, Олег Викторович. Как вы и хотели».
Как вы и хотели.
Она сидела, пока не подошла уборщица с ведром и не попросила поднять ноги. Фаина подняла. Пол вокруг скамейки заблестел мокрым, запахло тряпкой и чем-то хвойным, химическим. Она смотрела на свои ботинки, на стоптанный левый каблук, и думала, что надо бы отнести в ремонт. Потом думала, что ремонт стоит четыреста рублей. Потом перестала думать.
Вечером, когда дети легли, Тамара вышла на кухню, села на край раскладушки и закурила прямо здесь, открыв форточку.
— Рассказывай.
Фаина рассказала. Тётя слушала, выпуская дым в щель, и лицо её становилось всё жёстче.
— Тварь, — сказала она наконец. — Прости господи. Девять лет ты ему щи варила.
— Тёть Том.
— Что тёть Том? Я сорок лет в поликлинике видела таких. Сначала «мы всё вместе», потом справка на восемнадцать тысяч. Ты ему хоть что-то сказала?
— Нет.
— Почему?
Фаина пожала… нет, не пожала. Она просто повела подбородком в сторону, посмотрела на тёмное окно, в котором отражалась кухня: раскладушка, холодильник, её собственное лицо, бледное, с тенями под глазами.
— Потому что если я начну говорить, я не остановлюсь. А мне в пять вставать, Даню в школу.
Тамара затушила сигарету о блюдце и долго молчала.
— В ноябре Светка, соседка с третьего, комнату сдаёт. У неё сын в армию ушёл, одна осталась. Недорого возьмёт, я поговорю.
— А если не сможем платить?
— Сможешь. Ты у меня всё сможешь, дурёха.
Свидетельство о расторжении брака Фаина получила в загсе в конце октября. Тонкая бумажка с гербом. Она свернула её вдвое и положила в папку с документами, рядом со свидетельствами о рождении детей. Больше ничего не почувствовала. Только кольцо на безымянном пальце вдруг стало мешать, давить, будто палец распух.
Дома она сняла его и положила на полку в ванной, между зубными щётками. Утром Даня нашёл кольцо и принёс ей.
— Мам, ты потеряла.
— Не потеряла. Положи в копилку.
— Оно же не пролезет!
— А ты попробуй.
Даня пыхтел над пожарной машиной минут пять, пока кольцо не провалилось в щель с глухим стуком. Он просиял.
— Пролезло! Теперь на велик больше хватит?
— Больше.
Лиза смотрела на них с дивана. Долго. Потом встала, подошла и обняла мать сзади за шею, прижавшись щекой к её волосам. Ничего не сказала. От неё пахло детским шампунем с ромашкой и немного печеньем.
Комната у Светланы на третьем этаже оказалась светлой, с обоями в мелкую зелёную клетку и старым шифоньером, который скрипел дверцей. Двенадцать квадратных метров. Фаина купила на рынке раскладной диван с рук за четыре тысячи, и соседский парень помог затащить. Дети спали на нём, она на матрасе у окна. Зато своё. Зато можно было повесить на стену Лизины рисунки и поставить на подоконник ночник со звёздами.
Светлана, женщина за пятьдесят с крашенными в медный цвет волосами, говорила громко и много, и после каждой фразы добавляла «ну а как иначе».
— Кухня общая, холодильник вот, верхняя полка твоя. Стиралку по выходным, я в будни стираю, ну а как иначе. Детей не ругаю, пусть бегают, у меня сын тоже бегал.
Платить надо было двенадцать тысяч. Половина зарплаты. Фаина отдала первый месяц, пересчитав купюры дважды, и в кармане осталось на продукты до аванса. Она стала покупать крупы большими пакетами, курицу по акции, яблоки битые, со скидкой. Научилась варить суп из одной ножки на три дня. Научилась говорить детям «потом» так, чтобы они не переспрашивали.
Олег позвонил в середине ноября. Вечером, в воскресенье, когда она мыла посуду на общей кухне. Имя на экране она сначала не узнала, потом узнала, и пальцы стали мокрыми не от воды.
— Да.
— Фая, привет. Как вы там?
Голос был мягкий. Такой, каким он разговаривал с ней в первые годы, когда звонил с объекта и спрашивал, что купить к ужину. Фаина прижала телефон плечом к уху и выключила кран.
— Живём.
— Я слышал, ты работаешь. Молодец.
Откуда слышал? От матери, наверное. Галина Семёновна приезжала раз в месяц, привозила детям фрукты и сидела на краешке дивана, не снимая плаща.
— Олег, чего ты хочешь?
— Да ничего. Просто… Я скучаю по ним. По детям. Можно я их в субботу возьму? В кафе сводим, в кино.
Фаина стояла у раковины и смотрела, как с тарелки стекает мыльная пена. Внутри что-то поднималось, тёплое и глупое. Он скучает. Он понял. Может быть, до него дошло наконец, что нельзя так, что дети ждут, что Лиза каждый вечер сидит на подоконнике.
— Лиза будет рада, — сказала она. И сразу пожалела, что голос дрогнул.
— Отлично. Я в субботу к двенадцати подъеду. Адрес скинь.
Она скинула. Потом стояла ещё минуту, держа в руке телефон, и улыбалась. Сама не зная почему.
Лизе она ничего не сказала. На всякий случай. А Дане сказала, и он весь вечер прыгал на диване и кричал, что папа поведёт его на мультик про роботов, и Светлана из-за стены постучала, но не сердито, а так, для порядка.
В субботу Даня проснулся в семь. Надел праздничную рубашку, клетчатую, из которой уже вырос, и сел у окна.
В двенадцать Олег не приехал.
В час тоже.
В половине второго пришло сообщение: «Фая, тут такое дело. Мне Руслан… в общем, ты можешь заявление отозвать у приставов? Мне из-за исполнительного счёт арестовали, я даже зарплату снять не могу нормально. Я детям буду давать сам, наличкой, честно. Больше, чем по суду. Давай по-человечески».
Фаина перечитала два раза. Даня сидел у окна, приплюснув нос к стеклу. Рубашка тянула ему под мышками.
Она вдруг ясно поняла, зачем был тот мягкий голос. И кафе. И кино. Никакого кино не было. Было исполнительное производство и арестованный счёт.
Нутром почуяла ещё тогда, у раковины. Просто не захотела слушать.
— Мам, а папа скоро? — Даня обернулся.
— Папа не сможет, солнышко. Заболел.
— Сильно?
— Не очень. Но приехать не может.
Даня посмотрел на неё. Шесть лет, а взгляд уже такой, что хочется отвернуться. Потом слез с подоконника, расстегнул рубашку непослушными пальцами и сказал:
— Ну и ладно. Тогда я Лизке помогу пазл собирать.
Лиза, лёжа на диване с книжкой, ничего не сказала. Только перевернула страницу так резко, что та надорвалась у корешка.
Фаина ушла на кухню. Написала Олегу одно слово: «Нет». Потом удалила и написала: «Приставы работают по закону. Если хочешь давать больше, давай, я не против. Заявление не отзову». Отправила. Руки не дрожали. Она даже удивилась.
Ответ пришёл через десять минут: «Ну ты и стерва стала. Я думал, ты другая».
Она заблокировала номер. Потом поставила чайник, старенький, Светланин, электрический, с отбитой крышкой, и стояла над ним, пока он не зашумел.
Другая. А какая она была раньше? Та, что гладила полотенца с утятами и не спрашивала, откуда у мужа новая куртка. Та, что верила справке о работе, даже если бы её показали ей самой. Та, что молчала на суде.
Чайник щёлкнул. Фаина налила кипяток в кружку, бросила пакетик, и чай был пустой, горький, но горячий. Она держала кружку двумя руками. Грела пальцы.
Декабрь пришёл внезапно, с мокрым снегом и серым небом, которое не светлело до обеда. В супермаркете повесили гирлянды над кассами, и они мигали красным и зелёным всю ночь, отражаясь в витринах холодильников.
Фаина работала уже почти три месяца. Её поставили на четвёртую кассу, постоянную, и Руслан однажды сказал, что если так пойдёт, после Нового года возьмёт её старшей на смену. Лишние восемь тысяч. Она считала их в уме, пока пробивала чужие покупки. Можно будет купить Дане зимние ботинки, нормальные, а не с рынка. Можно будет отдать Тамаре хоть часть долга.
Именно в ту ночь, когда шёл первый снег, двери разъехались без двадцати двенадцать, и вошли двое.
Она узнала его по походке. Ещё до того, как увидела лицо. Олег шёл, чуть подав вперёд левое плечо, как ходил всегда, будто раздвигал невидимую толпу. Синяя куртка, та самая, за двадцать тысяч, но сейчас на ней не хватало пуговицы внизу, и она топорщилась. Щетина, которую раньше он брил каждое утро. Какой-то он был ниже ростом. Или ей так показалось.
Рядом шла девушка. Молодая, в светло-розовом пуховике, с высоким хвостом и круглым лицом без косметики. Одной рукой она держалась за живот. Живот был большой, месяцев семь, не меньше.
Фаина опустила голову так быстро, что хрустнуло в шее. Бейдж на жилетке. Имя крупными буквами. Она прикрыла его ладонью, сама не понимая зачем.
Они ходили по залу долго. Она слышала их голоса у молочного отдела, потом у фруктов. Голос девушки был тонкий, почти детский.
— Олеж, давай йогурт возьмём, мне врач сказал кальций.
— Какой йогурт, у нас творог есть дома.
— Он кислый уже.
— Нормальный творог.
Люба выглянула из-за стеллажа с крупами, посмотрела на Фаину, на её побелевшие пальцы, прижатые к бейджу. Хотела что-то спросить. Не спросила.
Касс работало две. Вторая, у выхода, где сидела сменщица Алсу. Фаина молилась, чтобы они пошли туда. Смотрела на ленту, на резиновый чёрный транспортёр, и считала на нём полосы. Семь. Восемь. Девять.
Они пошли к ней. Потому что у Алсу стоял мужчина с полной тележкой.
На ленту легли продукты. Апельсины, четыре штуки, в прозрачном пакете. Батон. Пачка творога, самого дешёвого, в мягкой упаковке. Две баночки детского пюре, яблочного. Пачка сосисок. И йогурт. Один, клубничный, в маленьком стаканчике. Его положила девушка, быстро, сбоку, будто надеялась, что он не заметит.
Фаина взяла сканер. Пальцы слушались плохо, как в первую смену.
Пик. Апельсины на весы. Пик. Батон.
Олег стоял, уткнувшись в телефон. На кассиршу он не смотрел. Кто смотрит на кассирш в двенадцать ночи?
— Пакет нужен? — спросила она. Голос вышел хриплый, не свой.
— Нет, — ответил он, не поднимая головы. — Кристин, у тебя же был пакет?
— Был. Вот.
Пик. Творог. Пик. Пюре, одна баночка, вторая.
Пюре было яблочное. Такое же Даня ел до двух лет и не любил, выплёвывал, и Олег смеялся, вытирая ему подбородок, и говорил, что сын растёт привередой, весь в папу. Фаина помнила этот смех. Помнила, как он пах тогда, одеколоном и опилками. Помнила кухню на Садовой с тополиным пухом на подоконнике.
Пик. Сосиски. Пик. Йогурт.
— Семьсот восемьдесят два рубля, — сказала она.
Олег приложил карту. Терминал подумал и пискнул коротко, противно.
Отказ.
Он приложил ещё раз. Отказ.
— Да что за… — он вынул телефон, открыл приложение банка, и лицо его стало серым, как снег на улице. Фаина знала этот цвет. Она видела его у себя в зеркале три месяца назад.
— Олеж, что там? — Кристина потянулась посмотреть.
— Ничего. Опять эти… Приставы списали. Всю зарплату, до копейки. Я же тебе говорил.
— А на что мы…
— Ну ты что, считать не умеешь? — вдруг бросил он, резко, зло, не глядя на неё. — Я тебе утром сказал: бери только самое нужное. Какой йогурт? Какие апельсины?
Эти слова ударили Фаину так, что она схватилась за край кассы.
Ты что, считать не умеешь. Он говорил это ей. Много раз. Когда она покупала Лизе платье на утренник. Когда брала хорошую колбасу на Новый год. Когда просила денег на кружок рисования. Тем же тоном, сквозь зубы, с тем же движением подбородка вбок. Она тогда краснела и оправдывалась. Думала, что правда не умеет. Что она транжира и дура, и что ей повезло с таким мужем, который всё держит под контролем.
Кристина покраснела. Густо, до ушей, пятнами. Опустила глаза. Рука, которая держала живот, сжалась в кулак на розовой ткани пуховика.
— Я… я уберу йогурт. И апельсины.
— Убери. И пюре одно убери, зачем два.
Кристина стала вынимать из пакета апельсины. Один упал, покатился по ленте. Фаина поймала его машинально. Тёплый от зала, шершавый, с зелёной наклейкой. Пахнул так сильно, так по-новогоднему, что защипало в носу.
И тут она заплакала.
Не из-за Олега. Не из-за того, что он был здесь, в двух шагах, в куртке без пуговицы, и не узнавал её. Не из-за денег, не из-за суда, не из-за справки на восемнадцать тысяч. Она смотрела на Кристину. На её красные уши. На то, как та, двадцатичетырёхлетняя, беременная, торопливо вытаскивала из пакета йогурт и прятала глаза, как будто совершила преступление. Фаина видела себя. Себя в двадцать шесть, в первый год. Себя, которая ещё не знала, что слова «ты что, считать не умеешь» будут звучать в её жизни девять лет.
Слёзы шли сами. Без звука. Фаина не всхлипывала, не закрывала лицо. Просто стояла с апельсином в руке, и по щекам текло, и она не могла это остановить, и не пыталась.
Кристина подняла глаза. Увидела. Замерла, держа в руке клубничный стаканчик.
— Вам… вам плохо? — спросила она тихо.
Олег тоже поднял голову. Посмотрел на кассиршу. Раз. И второй. И лицо его медленно вытянулось.
— Фая?
Она не ответила. Вытерла щёку тыльной стороной ладони, положила апельсин обратно на ленту. Потом наклонилась, достала из-под кассы свою сумку, из сумки кошелёк. В кошельке было девятьсот рублей. До аванса оставалось четыре дня.
— Не убирайте, — сказала она Кристине. — Возьмите всё.
— Что? Нет, что вы…
Фаина уже пробивала заново. Пик. Апельсины. Пик. Йогурт. Пик. Пюре. Она положила на лоток тысячную купюру. Нет, девятьсот, тысячи у неё не было. Сотни, мятые, одна порванная на уголке. Пересчитала.
— Фая, ты чего… — голос Олега был чужой, растерянный. — Ты тут работаешь?
— Работаю.
— Я не знал.
— Знал, — сказала она ровно. — Ты всё знал. Просто не думал.
Он открыл рот и закрыл. Посмотрел на Кристину, на деньги на лотке, снова на Фаину. Щёки у него дёрнулись, и она вдруг увидела, что у него трясутся руки. Совсем как у Дани, когда тот не мог расстегнуть тесную рубашку.
— Я отдам, — пробормотал он. — Слышишь? Я всё отдам.
— Детям отдашь. По исполнительному.
Кристина всё смотрела на неё. Большими светлыми глазами, в которых что-то медленно сдвигалось, как льдина на реке весной.
— Вы… Вы его жена? Бывшая?
— Да.
— А дети… он говорил, что вы детей к матери увезли. В Питер. И что сами не разрешаете видеться.
Фаина протянула ей чек. Ленточку, ещё тёплую из аппарата.
— Мы в Климовске. В одной комнате. Детей зовут Лиза и Даня. Лизе десять, ей в сентябре никто не позвонил. Даня ждал папу в субботу у окна четыре часа. В клетчатой рубашке.
Она сказала это спокойно. Будто зачитывала список покупок. Кристина взяла чек и не двигалась. Олег стоял рядом, красный, и молчал.
— Возьмите пакет, — сказала Фаина. — Мокро на улице. Апельсины рассыплются.
Кристина кивнула. Сложила продукты медленно, аккуратно, апельсины вниз, йогурт сверху. Взяла пакет. Шагнула к выходу, потом обернулась.
— Спасибо, — сказала она. Не Олегу. Фаине.
И пошла к дверям одна. Олег стоял ещё секунду, потом бросился за ней, скользя ботинками по мокрому полу, который Люба натёрла час назад.
— Кристин, подожди! Кристина!
Двери разъехались, впустили холод и снег. И съехались.
Фаина села. Руки лежали на коленях, ладонями вверх, пустые. Кошелёк был пустой тоже. Гирлянда над кассой мигала: красный, зелёный, красный.
Люба подошла сзади. Молча положила ей на плечо тяжёлую тёплую руку. Постояла так. Потом сунула в ладонь конфету. Мятную.
— Иди в подсобку. Я посижу.
— Люб, у меня ещё час.
— Иди, говорю. Руслану не скажу.
В подсобке пахло картоном и сыростью. Фаина села на перевёрнутый ящик, развернула конфету. Сунула в рот. Мята обожгла язык холодом, до слёз, хотя слёзы и так уже были. Она сидела и плакала, и сосала дешёвую конфету, и почему-то ей было легче. Как будто что-то очень тяжёлое, что она таскала с августа, наконец поставили на землю.
Зачем она отдала последние деньги? Она и сама не знала. Может, потому что апельсин пах Новым годом. Может, потому что у девушки были красные уши. А может, потому что не хотела больше быть той, кто убирает йогурт с ленты.
Домой она пришла в седьмом часу утра. Снег перестал, и двор был белый, чистый, ещё без следов. Только у подъезда кто-то уже прошёл, и цепочка отпечатков вела к двери.
В комнате было темно и тепло. Ночник со звёздами крутился на подоконнике, бросая по стенам медленные жёлтые пятна. Даня спал, раскинувшись поперёк дивана, одеяло на полу. Лиза спала у стенки, свернувшись, с книжкой под щекой.
Фаина подняла одеяло, укрыла сына. Вынула книжку из-под Лизиной щеки. Страница, надорванная у корешка, была заклеена скотчем. Аккуратно, ровно. Лиза сама заклеила.
Она разулась и пошла на кухню. Светлана ещё спала, из-за её двери доносился храп, мерный, спокойный. Фаина налила воды в чайник с отбитой крышкой и включила. Пока он шумел, достала из кармана куртки связку ключей.
Два длинных, с бороздками. Один маленький, от почтового ящика. И пластиковая бирка со шкафчика.
Она долго возилась с кольцом. Ногти скользили, железная пружина не поддавалась, царапала подушечку большого пальца. Наконец разжалась. Два длинных ключа и маленький соскользнули ей в ладонь. Холодные. Лёгкие. Легче, чем казались три месяца.
Она подержала их. Потом открыла ящик под раковиной, где Светлана хранила мусорное ведро, и остановилась.
Нет.
Пошла в комнату, тихо, на цыпочках. Нашла на полке пожарную машину, жестяную, с прорезью на крыше. Потрясла. Внутри звякнули монеты и глухо стукнуло кольцо.
Ключи один за другим пролезли в щель.
Даня пошевелился, приоткрыл один глаз.
— Мам? Ты пришла?
— Пришла. Спи.
— А что ты кинула?
— Железо. Сдадим, когда будем велик покупать.
— А много там?
— Хватит.
Он улыбнулся, не открывая второго глаза, и снова уснул.
На кухне щёлкнул чайник. Фаина вернулась, налила кипяток в кружку и поставила её на подоконник, у стекла. За окном светлело. Во дворе дворник, пожилой мужчина в оранжевом жилете, начинал расчищать дорожку от подъезда, и лопата скребла по асфальту, ровно и неторопливо.
Телефон тихо дрогнул в кармане. Незнакомый номер. Сообщение: «Это Кристина. Я взяла ваш номер у Галины Семёновны. Можно я как-нибудь позвоню? Мне надо кое-что спросить. Про него. Пока не поздно».
Фаина смотрела на экран, пока кружка на подоконнике не перестала парить.
Потом положила телефон рядом, экраном вниз, и взяла кружку двумя руками.
Чай был горячий. Она пила его маленькими глотками и смотрела, как за окном дворник дочищает дорожку до самой калитки.
Сын гр0зiл лишить внуков, мать распи салась тихо и через год он постучал