Я положила телефон на кухонный стол экраном вниз и ещё раз перечитала сообщение от мужа, которое пришло в половине седьмого утра: ‘Я заеду в субботу за зимними вещами. Остальное потом’.
Ни слова про мать. Ни слова про то, как мы будем делить заботы, приёмы у специалистов и ночные подъёмы. Только зимние вещи.
Суббота была через два дня. А я как раз в то утро перестилала свекрови постель, потому что она опять не успела дотянуться до кнопки вызова, хотя кнопка лежала у неё под правой рукой. Я уже не злилась. Я просто меняла влажную простыню, считала про себя до десяти и ждала, когда из её комнаты донесётся привычное: ‘Ты неправильно кладёшь, мне под спину надо выше’.
Она не сказала. Она смотрела в стену и молчала. И вот это молчание было хуже всего. Оно означало, что она тоже знает.
За две недели до того, как всё вскрылось, мой муж привёз домой сиделку. Я тогда ещё подумала – с чего вдруг? Мы справлялись сами. Точнее, справлялась в основном я, потому что он работал в транспортной компании, занимался организацией междугородних перевозок и возвращался домой затемно. Иногда он оставался ночевать в диспетчерской, если была сложная смена. Я верила. Я работала учителем начальных классов, у меня график был стабильный, и все понимали, что уход за лежачей свекровью – это на мне.
Сиделка появилась в четверг. Он привёл её после обеда и сказал, что нашёл по объявлению. Женщина была моложе меня лет на десять, двигалась так, как двигаются люди, которые умеют переворачивать тяжёлых больных, не надрывая спину. Она поздоровалась, разулась в прихожей, прошла в комнату свекрови и с порога сказала:
– Здравствуйте. Меня зовут Марина. Я буду приходить каждый день с девяти до семи. Давайте сначала посмотрю, как вы себя чувствуете.
Свекровь тогда сжала губы и отвернулась. Она не любила чужих. Она вообще мало кого любила, если честно. Меня – особенно. За двадцать лет она так и не простила мне того, что я не умею печь дрожжевые пироги и что работаю в школе, а не сижу дома.
Но сиделка ей, как ни странно, подошла. Через неделю свекровь уже называла её ‘Мариночка’ и просила, чтобы именно она делала ей ванночки для ног. Я радовалась. Впервые за два года у меня появилось время на то, чтобы просто сесть на кухне, выпить чаю и посмотреть в окно. Мне казалось, что жизнь начала выравниваться.
А потом муж перестал задерживаться на работе.
Сначала он просто уходил по утрам и возвращался раньше обычного. Потом начал заезжать домой днём, чего раньше никогда не делал. Он говорил, что проверяет, как там мама. Я кивала. Мне и в голову не приходило что-то подозревать. За два года ухода за его матерью я так устала, что у меня не оставалось сил даже на ревность.
Однажды вечером сиделка задержалась. Она сидела на кухне, пила чай и рассказывала, как устроена её работа в соседнем районе – у неё была ещё одна подопечная, по графику два через два. Я слушала вполуха, потому что проверяла тетради. Она вдруг замолчала и посмотрела на меня так, будто хотела что-то сказать, но передумала. Потом встала, ополоснула кружку, поставила её на сушилку и ушла.
А через три дня муж сказал, что нам надо поговорить.
Мы сидели на кухне. Я помню, что на столе стояла недопитая бутылка кефира, которую я открыла утром и забыла убрать в холодильник. Он смотрел не на меня, а на эту бутылку.
– Я полюбил Марину, – сказал он.
Я сначала не поняла. Я переспросила:
– Какую Марину?
– Сиделку. Которая у мамы.
И вот тут у меня внутри что-то оборвалось. Не так, как пишут в книгах, – не было ни слёз, ни крика. Просто стало очень тихо. Я слышала, как на плите капает вода из крана, который я плохо закрыла. Я слышала, как в комнате свекрови шуршит её любимое шерстяное одеяло. Я слышала свой собственный голос, который спросил:
– А как же я?
Он развёл руками.
– Я не хотел, чтобы так получилось. Но я больше не могу. Мы с ней хотим попробовать.
– Попробовать что? – я всё ещё не могла осознать. – У тебя жена. У тебя мать лежит. Куда ты?
– Я перееду к Марине. У неё однокомнатная квартира в новом доме. Маме я буду помогать. Деньгами. А ты…
Он замолчал.
– А я что? – спросила я.
– Ты можешь остаться здесь. С мамой. Пока не решишь, что делать.
Я помню, как встала и подошла к окну. На улице был ноябрь, темнело рано. В соседнем доме горели окна, и в одном из них женщина мыла посуду. Я смотрела на неё и думала: ‘Вот она моет посуду. У неё обычная жизнь. Муж не ушёл к сиделке. Мать его не лежит в соседней комнате. Она просто моет тарелки и не знает, какое это счастье’.
Муж уехал в тот же вечер. Собрал сумку, бросил в неё несколько рубашек, бритву, ноутбук. Свекровь не спала. Она всё слышала. Когда хлопнула входная дверь, она позвала меня.
– Что случилось? – спросила она.
Я стояла в дверях её комнаты и не знала, с чего начать. Потом сказала:
– Он ушёл. К Марине.
Она долго молчала. Потом повернулась к стене и проговорила:
– А я тебе говорила, что ты его не удержишь.
У меня потемнело в глазах. Я вышла в коридор, прислонилась к стене и простояла так, наверное, минут десять. Потом умылась холодной водой и пошла проверять, не пора ли менять свекрови бельё.
Самой тяжёлой была первая неделя. Сиделка, разумеется, больше не приходила. Свекровь отказывалась от любой другой помощи. Когда я пыталась вызвать новую сиделку, она кричала, что все они воровки и она никого не пустит. Я обзвонила три агентства, две женщины приходили на собеседование. Одна ушла сама, потому что свекровь при ней сделала вид, что ей стало плохо, и закатила глаза. Вторую я отменила сама, потому что поняла: она не виновата, просто свекровь будет изводить любого чужого человека, пока я не сдамся.
Я сдалась.
Днём я работала. Приходила домой в три часа, иногда позже, если были собрания или дополнительные занятия. Свекровь лежала в своей комнате, включив телевизор на полную громкость. Я кормила её, переворачивала, меняла бельё, слушала её упрёки. Она говорила, что я всё делаю не так. Что я слишком резко тяну её за ноги, когда приподнимаю. Что суп пересолен. Что в магазине надо было купить другой хлеб.
Я молчала. У меня не было сил на споры.
Дети приехали в первую же субботу после его ухода. Старшая дочь работала в соседнем городе, приезжала раз в две недели. Сыну недавно исполнилось двадцать, он учился на третьем курсе института. Они сидели на кухне, пили чай и смотрели на меня так, будто я могла что-то объяснить.
– Как папа мог? – спрашивала дочь.
Сын молчал и вертел в пальцах телефон. Потом сказал:
– Я с ним говорил. Он сказал, что устал. Что два года жил как во сне. Что мама его не понимала.
Я засмеялась. Это получилось неожиданно, резко, как будто кто-то другой засмеялся внутри меня.
– Не понимала? – переспросила я. – А кто два года вставал к его матери по ночам? Кто бросил подработки, потому что не мог оставить её одну? Кто ездил с ней на приём на такси, потому что она не садится в чужую личную машину? Не понимала?
Дочь погладила меня по руке. Сын снова уткнулся в телефон. Они возмущались, но вмешиваться не хотели. Я их не виню. У них своя жизнь, им по двадцать с небольшим. Они не должны разбираться в наших с их отцом проблемах. Но всё равно было обидно.
Свекровь в тот день на удивление вела себя тихо. Она слушала, о чём мы говорим, и молчала. Только к вечеру, когда дети ушли, она сказала:
– Ты не думай, что я не понимаю. Он всегда был такой. Ему надо, чтобы вокруг него было удобно.
Я промолчала.
– Марина эта, – продолжала она, – она его окрутила. Он в неё вцепился, потому что она красиво говорит и умеет слушать. А ты всё молчишь. Ты за двадцать лет так и не научилась разговаривать с мужем.
Я чуть не выронила стакан.
– Я устала, – сказала я. – Давайте спать.
Она посмотрела на меня с каким-то странным выражением – то ли с жалостью, то ли с презрением.
– Конечно, спи, – проговорила она. – Только подоткни мне одеяло с той стороны.
Муж приехал за зимними вещами в субботу утром. Я открыла дверь и пропустила его в квартиру. Он был в новой куртке, которую я раньше не видела. Он снял ботинки в прихожей, но даже не взглянул на меня. Может, куртка ему не нравилась, а может, он просто не хотел быть здесь и торопился.
– Вещи в спальне, в шкафу, – сказала я.
Он кивнул и пошёл по коридору. Я стояла на кухне и смотрела, как он проходит мимо комнаты своей матери. Он даже не заглянул к ней. Просто прошёл в спальню, открыл шкаф и начал складывать в сумку свитера.
Свекровь, конечно, всё слышала.
– Это он? – спросила она, когда я зашла к ней.
– Да.
– Позови его.
Я вышла в коридор и тихо сказала:
– Мама тебя зовёт.
Он застыл на секунду, потом поставил сумку на пол и зашёл в комнату. Я осталась в дверях. Он подошёл к кровати и посмотрел на мать сверху вниз.
– Как ты? – спросил он.
Она смотрела на него снизу вверх. Потом спросила:
– Ты счастлив?
Он молчал. Я видела его лицо в профиль – оно было усталым, серым, совсем не счастливым. Он не был похож на человека, который ушёл к любимой. Он был похож на человека, который сбежал и теперь не знает, что с этим делать.
– Не важно, – сказал он. – Я заеду на следующей неделе, привезу деньги.
– Мне не нужны твои деньги, – сказала свекровь. – Мне нужен сын.
Он вышел из комнаты, взял сумку и ушёл, не попрощавшись. Я закрыла за ним дверь и прислонилась к ней спиной. Свекровь заплакала. Впервые за всё время, что я её знала. Она плакала тихо, как ребёнок, размазывая слёзы по щекам.
Я подошла к ней, села на край кровати и взяла её за руку.
– Ну что вы, – сказала я. – Ну что вы.
Она сжала мою ладонь с неожиданной силой и прошептала:
– Ты уйдёшь. Я знаю. Все уходят.
Я не ответила. Я просто сидела и держала её за руку, пока она не уснула.
А потом начались будни. Муж переводил деньги на карту раз в месяц – ровно столько, сколько нужно было на предметы ухода и продукты. Иногда на тысячу меньше, чем я рассчитывала. Я не звонила и не выясняла. У меня не было сил.
Свекровь постепенно перестала скандалить. Она по-прежнему ворчала, что я не так режу хлеб и не тем мою пол, но это было уже не то. Она будто смирилась с тем, что кроме меня у неё никого не осталось. Иногда она даже говорила ‘спасибо’ – тихо, сквозь зубы, как будто ей трудно было это произнести.
Однажды вечером, когда я меняла ей постель, она вдруг сказала:
– Я в молодости тоже одна осталась. С ним, с маленьким. Думала, не выдержу. А выдержала.
Я замерла.
– Вас оставил муж? – спросила я.
– Сам ушёл, – ответила она. – Когда он родился. Сказал, что не готов. Я его больше не видела. Так что не думай, что я не понимаю.
Я стояла с пододеяльником в руках и не знала, что сказать. За двадцать лет она ни разу об этом не рассказывала. Ни мне, ни, судя по всему, сыну. Он вырос, не зная, что его отец ушёл из семьи, когда ему не было и года.
– Поэтому вы такая? – вырвалось у меня.
Она не обиделась. Она посмотрела на меня и ответила:
– Поэтому я знаю, что ты сильнее, чем кажется.
Я закончила застилать кровать и вышла на кухню. Включила чайник. Села на табуретку и уставилась в одну точку.
А потом меня как будто отпустило. Не полностью. Но я вдруг поняла, что могу с этим жить. Не простить его. Нет. Простить я не могла и не хотела. Но жить – могла. Потому что у меня было дело. У меня были дети, работа, квартира. И женщина, которая двадцать лет меня не любила, но теперь, кажется, начала хотя бы видеть.
Вопрос со специализированным учреждением встал в декабре. Свекрови стало хуже, она почти перестала вставать. Надо было либо нанимать постоянную сиделку с проживанием, либо думать о пансионате. Я позвонила мужу.
– Нужно решать, – сказала я. – Я не могу больше одна.
Он молчал в трубку.
– Ты слышишь? – спросила я.
– Слышу.
– Что ты предлагаешь?
– Давай оформим в пансионат, – сказал он. – У меня нет времени этим заниматься. И у Марины своя работа.
У меня внутри всё сжалось.
– Это твоя мать, – сказала я.
– Я знаю.
– Ты даже не спросил, как она себя чувствует.
– Как она?
– Ей хуже.
– Ну вот видишь. Значит, пансионат – это правильно.
Я повесила трубку. Подошла к комнате свекрови. Она лежала с закрытыми глазами, но я знала, что она не спит.
– Ну что? – спросила она.
Я не знала, как сказать.
– Он предлагает пансионат, – выговорила я.
Она открыла глаза и посмотрела на меня долгим взглядом. Потом сказала:
– А ты что?
– Я ещё не решила.
Она прикрыла веки.
– Решай.
Я вышла из комнаты и долго стояла у окна. На улице шёл мокрый снег. Соседка из дома напротив снова мыла посуду. Я смотрела на неё и думала, что где-то в этой жизни есть простые вещи: помыть тарелку, поставить её на сушилку, вытереть руки. А есть сложные: решить судьбу человека, который тебя никогда не любил, но теперь целиком зависит от тебя.
Вечером позвонила дочь.
– Мам, ты как?
– Нормально.
– Папа звонил. Сказал, что ты хочешь отдать бабушку в пансионат.
Я чуть не задохнулась.
– Неправда, – сказала я. – Это он хочет.
– Мам, может, правда так лучше? Ты же и так всё на себе тащишь.
Я не знала, что ей ответить. С одной стороны, она права. С другой – я не могла представить, как вхожу в эту комнату с чужими сумками, как передаю свекровь чужим людям. Не потому, что я её так люблю. А потому, что я уже не могу отделить свою жизнь от её. Я вросла в этот уход, в эти подъёмы, в эти ежедневные заботы. И вырвать её из моей жизни – значит вырвать с корнем и саму себя.
Прошло ещё две недели. Я оформила заявку на социальное обслуживание на дому. Соцработница приходила два раза в неделю, помогала с уборкой и приносила продукты. Свекровь, к моему удивлению, приняла её спокойно. Может, потому что та была молчаливой и не лезла с разговорами. А может, потому что свекровь поняла: либо так, либо пансионат.
Муж приезжал раз в месяц. Привозил деньги, забирал вещи, спрашивал дежурное ‘как дела?’ и уезжал. Один раз приехал с Мариной. Она стояла в прихожей, переминаясь с ноги на ногу, и не знала, куда деть глаза. Я не пустила её дальше коридора.
– Ты зачем её привёл? – спросила я тихо.
– Она хотела попросить прощения.
– За что?
Марина открыла рот, но так ничего и не сказала. Потом развернулась, надела ботинки и вышла. Муж постоял секунду, пожал плечами и пошёл за ней.
Свекровь после этого вечера стала совсем тихой. Она перестала ворчать, перестала просить поправить подушку или поменять воду. Просто лежала и смотрела в потолок. Я беспокоилась и обращалась в социальную службу за консультацией. Специалист приходил, осматривал её, говорил, что всё в пределах её состояния, но я видела – она гаснет.
Однажды ночью, когда я в очередной раз поднялась к ней, чтобы поправить одеяло, она вдруг спросила:
– А ты бы смогла меня простить?
Я села на стул возле кровати.
– За что?
– За всё. За то, что я тебя не любила. За то, что говорила гадости. За то, что вырастила такого сына.
Я долго молчала. Потом ответила:
– Я не знаю, что такое простить. Я просто делаю то, что делаю. И вы делайте то, что можете.
Она вздохнула.
– Ты хорошая. Я всегда это знала. Просто злилась.
– На что?
– На то, что ты лучше меня.
Я не нашлась с ответом. Посидела ещё немного и вышла. А утром, когда я ставила чайник, в дверь позвонили.
Я открыла. На пороге стоял муж. Вид у него был помятый, небритый, как будто он не спал несколько ночей.
– Можно? – спросил он.
Я отступила в сторону. Он разулся, прошёл на кухню, сел на табуретку и обхватил голову руками.
– Она ушла, – сказал он.
– Кто?
– Марина. Собрала вещи и уехала к сестре в другой город. Сказала, что не может больше.
Я молчала.
– Она сказала, что я не человек, – продолжал он. – Что я бросил жену, бросил мать. Что ей стыдно со мной жить.
– Это правда? – спросила я.
– Что именно?
– Что она так сказала.
– Да.
Я налила ему чай. Он взял кружку двумя руками, но пить не стал.
– Я не знаю, что мне теперь делать, – признался он.
– А я знаю, – сказала я. – Иди к матери. Она в соседней комнате. И скажи ей всё сам.
Он поднял на меня глаза. В них была паника.
– Я не могу.
– Можешь. Ты её сын. Иди.
Он встал, как во сне, и пошёл по коридору. Я осталась на кухне. Слышала, как он заходит в комнату. Как скрипит его стул. Как свекровь что-то тихо говорит. Потом он вышел. В глазах у него стояли слёзы, но он сдерживался.
– Она сказала, чтобы я уходил.
– А ты что?
– Я сказал, что буду приезжать. Чаще. Что буду помогать.
– Это всё, что ты можешь?
Он посмотрел на меня растерянно.
– Я не знаю. Я запутался.
Я взяла его за плечо и развернула к двери.
– Вот когда разберёшься, тогда и приходи. А пока не надо. Мне нужно подумать. И ей тоже.
Он ушёл. Я закрыла дверь и вернулась на кухню. За окном темнело. Снег шёл уже второй день подряд. Я смотрела, как на подоконнике собирается тонкий белый слой, и думала о том, что будет дальше.
Свекровь позвала меня через полчаса. Я зашла. Она лежала на спине, сложив руки на груди.
– Ты его выгнала? – спросила она.
– Нет. Он сам ушёл.
– Он слабый. Всегда был.
– Вы тоже не всегда сильная.
Она хмыкнула.
– Ты права. Но знаешь, что я поняла?
– Что?
– Что мне повезло. Пусть и поздно.
Я поправила ей подушку и вышла. На кухне остывал его нетронутый чай. Я вылила его в раковину и вымыла кружку.
Потом позвонила в социальную службу и попросила увеличить количество визитов до четырёх раз в неделю. Мне нужен был хоть один день, чтобы просто побыть в тишине. Я больше не строила иллюзий. Я не знала, останется ли свекровь со мной или всё-таки переедет в пансионат. Я не знала, приедет ли муж ещё раз или исчезнет совсем. Я не знала, прощу ли я его когда-нибудь. Но я знала одно: в этой квартире я перестала быть просто женой и невесткой.
Вечером, когда я меняла свекрови бельё, она вдруг взяла меня за запястье.
– Ты только не бросай меня, – прошептала она.
– Не брошу, – ответила я.
И удивилась тому, что это прозвучало искренне. Потому что я действительно уже не могла по-другому.
Родственники мужа выставили за дверь невестку, когда она отказалась делить наследство, а через 3 дня пожалели