С самого утра я ждала звонка. Телефон лежал на кухонном столе. Я поглядывала на него между делом – то чайник поставлю, то хлеб нарежу.
День рождения – это ведь не просто дата в календаре. Шестьдесят пять – круглая цифра. Дочь знает, как я к таким вещам отношусь. Она всегда поздравляла, даже в самые суматошные годы, когда носилась с маленьким ребёнком и подработками. Бывало, на день позже, но всё равно находила минуту. Поэтому до обеда я не сомневалась: вот-вот раздастся звонок.
Я даже не стала готовить ничего особенного. Решила – подожду до вечера, вдруг приедет. В холодильнике стоял торт, купленный вчера в соседнем супермаркете, и лежала упаковка нарезки.
Немного, чисто символически. К чаю. Я переставила торт на верхнюю полку, чтобы не мозолил глаза, и пошла разбирать ящик в прихожей. Там скопилась куча пакетов из-под обуви, старые чеки, какая-то ветошь. Руки займу, думаю, и время пройдёт быстрее.
К двум часам я выбросила два мешка мусора и протёрла полку. Мобильник молчал. Я взяла его в руки, проверила заряд, перезагрузила на всякий случай. Ничего. Потом включила телевизор, поставила какую-то передачу про дачные участки, но не вслушивалась. Становилось тоскливо, потихоньку, как будто чайник набирает воду. Я сказала себе: у неё маленький ребёнок, работа, дорога через полгорода. Мало ли. Может, к вечеру.
В пять я наконец услышала звук сообщения. Схватила трубку. Писала коллега с бывшей работы, поздравляла. Я ответила, поблагодарила, снова положила аппарат. На душе стало чуть спокойнее – значит, день рождения помнят, просто дочь занята. Да, занята. Она работает в детском саду, у неё смена с восьми утра, домой приходит уставшая. Но позвонить-то можно. Даже не позвонить – написать. Но я опять одёрнула себя: не смей накручивать.
В семь вечера я села пить чай. Одна. Торт остался в холодильнике. Я заварила пакетик, поставила кружку на стол. Телефон лежал рядом, экраном вниз. Я перевернула его. Пусто. Зашла в мессенджер, в общий профиль дочери. Там было фото, выставленное вчера вечером: чужая кухня, чья-то рука с чашкой. Подпись – ‘Наконец-то выбралась!’. Я закрыла телефон и пошла мыть чашку.
Ночью я почти не спала. Всё ворочалась, поправляла подушку, вставала к окну. Потом снова ложилась и смотрела в потолок. В голове крутились обрывки: как она в детстве рисовала мне открытки, как мы сидели на кухне после её смены в училище, как я давала ей деньги на первый взнос за квартиру. Она тогда говорила: ‘Мама, я верну, честное слово’. Я отмахивалась: какие счёты между своими. Муж ещё при жизни говорил: ‘Не приучай её к тому, что деньги достаются просто так’. А я не слушала. Она одна у меня.
Утром я не позвонила. Зачем? Если человек не нашёл минуты за целый день, мои упрёки ничего не изменят. Я сложила постель, умылась, сходила в магазин за молоком. Вернулась, посидела у окна. Телефон молчал. Я взяла его, открыла социальные сети и снова наткнулась на её страницу. Там уже были новые фотографии. Она с подругой, у той день рождения через два дня после моего. Подпись: ‘Подготовка полным ходом!’. Я долго смотрела на экран, потом отложила.
Вечером я позвонила племяннице. Не для того, чтобы жаловаться, нет. Просто узнать, как у неё дела. Она ответила сразу, говорила устало, но тепло. Вспомнила, что вчера было моё число, извинилась, что не поздравила, спросила, как я отпраздновала. Я сказала – тихо, по-домашнему. Она обещала заехать в выходные, привезти продукты, помочь с сезонной уборкой. Мы поговорили ещё минут десять, и я поняла, что она искренне волнуется, как я одна.
На следующий день я поехала к нотариусу. Не со зла. Я всю жизнь проработала в отделе кадров на производстве, умею оформлять документы и знаю цену бумаге. Если человек не хочет участвовать в твоей жизни, он не должен иметь права на то, что после этой жизни останется. Это не наказание. Это справедливость.
Квартира, дача, счёт – всё было нажито в те годы, когда мы с мужем вкалывали на двух работах. Дочь получила от нас больше, чем многие получают за всю жизнь: образование, первый взнос, помощь с ребёнком, когда она вышла на работу. Я не требую благодарности. Я хочу, чтобы меня замечали.
Нотариусом оказалась женщина лет сорока пяти. Я объяснила, что хочу переписать завещание. Она уточнила несколько моментов, проверила паспорт, документы на квартиру, выписки. Мы оформили документ, я указала племянницу.
Нотариус прочитала, взглянула на меня, но ничего лишнего не спросила. Только уточнила, нет ли у меня обязательных наследников. Я сказала, что дочь есть, но я хочу передать имущество племяннице. Женщина кивнула, объяснила, что дочь может оспорить завещание в суде, но это уже её дело. Я ответила, что понимаю.
Через два дня приехала племянница. Привезла сумку продуктов, мы вместе разобрали антресоли, выбросили старые пакеты, помыли окно в кухне. Она всё делала спокойно, без суеты, не причитая, что я опять мало ем. За обедом я ей ничего не сказала про завещание. Зачем? Это решение не для того, чтобы объявлять. Оно для внутреннего равновесия. Или для чего-то другого, чему я пока не знала названия.
Дочь позвонила через неделю. Голос у неё был бодрый, как ни в чём не бывало. Спросила, как моё здоровье, как погода, не нужно ли чего. Я отвечала коротко, но не холодно. Мы поговорили ни о чём минуты три. Она сказала, что у сына начались каникулы, что они едут на дачу к её подруге. Я пожелала хорошего отдыха. Она, кажется, почувствовала какую-то перемену, но не поняла, какую. Переспросила, всё ли у меня в порядке. Я ответила, что да. И мы распрощались.
Через месяц она позвонила снова. Голос был другой, сдавленный. Сказала, что приезжала ко мне, пока меня не было, и увидела на столе в кухне копию завещания. Я не стала отпираться. Сказала прямо: да, переписала, потому что ты не смогла найти минуты поздравить меня с днём рождения, но нашла время подготовиться к празднику подруги.
Она молчала. Потом начала оправдываться: устала, закрутилась, думала, что я не обидчивая. Я слушала. Она говорила, что я не имею права решать за неё, что это жестоко, что я всегда так, сначала молчу, а потом делаю больно. Голос у неё дрожал, но не от раскаяния, а от злости.
Я спросила, помнит ли она, как в прошлом году я просила её приехать помочь с гардеробом, а она не приехала, потому что у подруги были проблемы. И как в день рождения её сына я всегда была, а она на мой день даже не позвонила.
Она расплакалась. Сказала, что я всё переворачиваю, что я всегда была обидчивой, что у неё своя жизнь. Я слушала её слёзы и не чувствовала ничего, кроме усталости. Потом сказала, что решение принято, что я не собираюсь ничего менять. Она ответила что-то резкое и бросила трубку.
После этого звонка я ещё долго сидела на кухне. В окно падал вечерний свет, на столе лежал телефон, а в холодильнике стоял тот самый торт, который я так и не открыла. Я не жалела. Мне было горько, но спокойно. Впервые за много лет я поняла, что моё одиночество – это не пустота, а состояние, которое я сама позволила дочери создать. Она так долго считала меня чем-то само собой разумеющимся. А может, и не считала. Может, меня просто довели до этого молчанием.
Через несколько дней дочь приехала. Я не ждала. Открыла дверь – стоит на пороге с букетом и тортом. Глаза опухшие. Спрашивает, можно ли войти. Я посторонилась. Она разулась, прошла на кухню, поставила пакет на стол, села. Я села напротив.
Она долго смотрела в окно, потом заговорила. Сказала, что ей стыдно. Не за то, что пропустила мой день, а за то, что не увидела, как меня это задело. Сказала, что поговорила с мужем, что они могут пересмотреть график, что она готова приезжать чаще. Я слушала и молчала.
Она спрашивала, что ей сделать, чтобы я отменила завещание. Я сказала, что не в завещании дело. Она не поняла. Или не захотела понять.
Потом она уехала, оставив цветы. Я налила воды в вазу, поставила букет на подоконник. Позвонила племянница, спросила, как дела. Я сказала, что приезжала дочь. Племянница помолчала, потом сказала: ‘Не мучай себя’. Я ответила, что не мучаю.
С тех пор прошло две недели. Дочь больше не звонила. Племянница заехала в прошлую субботу, мы вместе ездили на рынок, купили рассаду для балкона. Я посадила петунии в ящики, полила. Вечером сидела на кухне, смотрела на пустой телефон и думала: а чего я, собственно, жду? Чтобы она поняла? Чтобы извинилась так, как нужно? Или чтобы я сама поверила, что могу жить без этого ожидания?
— Свою родню в столицу притащил — сам и содержи, я больше ни копейки не дам, — заявила супруга