Галина Петровна приехала без предупреждения. Ключ не подошёл. За дверью стояла невестка, которая больше не собиралась открывать.
Галина Петровна вышла из такси, поставила чемодан на асфальт и посмотрела на окна третьего этажа. Свет горел только на кухне.
Она не звонила заранее. Зачем звонить, если у тебя есть ключ.
Чемодан был старый, коричневый, с облезлой ручкой и царапиной поперёк крышки. Этот чемодан ездил с ней в Анапу в девяносто третьем, потом в Кисловодск, потом стоял на антресолях четырнадцать лет. Теперь снова пригодился.
На лестнице пахло варёной капустой и кошачьим кормом. Она поднималась медленно, придерживая чемодан на каждой ступеньке, и к третьему этажу запыхалась так, что пришлось постоять у батареи, положив ладонь на тёплый ребристый металл.
Ключ вошёл в скважину. Но не повернулся.
Она попробовала ещё раз, нажала сильнее, покрутила влево, вправо. Ничего. Металл скрежетнул, и ключ замер, как будто упёрся во что-то чужое.
Галина Петровна вынула его, поднесла к глазам. Ключ был тот самый. Латунный, с зазубриной на бородке, который Витя отдал ей пять лет назад, когда они с Лерой переехали в эту квартиру.
— Витя, — она постучала в дверь костяшками пальцев. — Витенька, открой.
Никто не ответил. Но за дверью что-то сдвинулось. Лёгкий шорох, как будто кто-то подошёл и остановился.
— Я знаю, что вы дома. Свет на кухне горит.
Тишина. Потом голос, и не Витин.
— Галина Петровна, Вити нет дома.
Лера. Невестка. Голос ровный, без интонации, как будто зачитывает вслух расписание электричек.
— Лерочка, открой, я с дороги. Поезд шесть часов, у меня спина не разгибается.
— Вити нет дома, — повторила Лера тем же голосом. И не открыла.
Они познакомились шесть лет назад. Витя привёз Леру на дачу в Можайск, в субботу утром, без предупреждения. Галина Петровна полола грядки в резиновых сапогах и старой мужниной рубашке, когда за калиткой хлопнула дверца машины.
Девочка была худая, с прямыми тёмными волосами до лопаток и тонкими запястьями, на левом из которых болтались три серебряных браслета. Ростом чуть выше Вити. Сто семьдесят шесть, как потом выяснилось. Глаза серые, внимательные, с тяжёлыми веками. Губы узкие. Не улыбалась. Не потому что не хотела, а как будто не умела делать это по команде.
— Мам, это Лера.
— Вижу, что не Серёжа, — Галина Петровна воткнула тяпку в землю. — Чай будете?
Лера кивнула. За чаем молчала, размешивала сахар и смотрела на скатерть. Галина Петровна спросила, где работает. Лера сказала: в проектном бюро. Спросила, кем. Лера сказала: архитектором. Спросила, давно ли с Витей. Лера сказала: полгода.
— А родители где?
— В Саратове.
— Скучаешь?
— Не особо.
Галина Петровна отхлебнула чай и решила, что девочка странная. Не плохая. Просто странная. Говорит мало, не суетится, не пытается понравиться. Как будто ей всё равно, какое впечатление она производит.
Витя рядом с ней выглядел другим. Мягче. Тише. Он всё время поворачивался к ней, как подсолнух к свету, и Галине Петровне это не то чтобы не нравилось. Просто кольнуло. Раньше он так поворачивался к ней.
Свадьбу сыграли через восемь месяцев. Лере было двадцать восемь, Вите тридцать. Регистрация, ресторан на двадцать человек, никакого белого платья. Лера надела серый костюм и те же серебряные браслеты. Галина Петровна промолчала, хотя внутри всё сжалось. Она три дня выбирала своё платье на эту свадьбу, голубое, с кружевным воротником, а невеста пришла как на совещание.
Но промолчала. Она умела молчать. Двадцать семь лет с Николаем научили.
После свадьбы они переехали в двушку на Бутырской. Витя дал ей ключ.
— Мам, заходи когда хочешь. Только звони заранее.
— Зачем звонить, если есть ключ?
Он засмеялся. Лера, стоявшая у окна, не засмеялась.
И Галина Петровна стала заходить. Сначала раз в неделю, потом чаще. Привозила банки с вареньем, солёные огурцы, пирожки с капустой, которые Витя любил с детства. Ставила на стол, оглядывала квартиру. Подушки на диване лежат криво. Пыль на подоконнике. На плите пятно, которое никто не вытер.
Она не говорила ничего. Просто брала тряпку и вытирала.
Лера приходила с работы и видела чистую плиту, переставленные подушки и свекровь на кухне, которая разогревала борщ.
— Я приготовила, а то вы, наверное, опять из коробочек едите.
— Спасибо, Галина Петровна.
— Можешь мамой называть.
— Спасибо, Галина Петровна.
Этот разговор повторялся четыре раза. На пятый Галина Петровна перестала предлагать.
Проблемы начались с полотенец.
Галина Петровна приехала в четверг, пока они были на работе, и перевесила полотенца в ванной. Белые убрала в шкаф, повесила свои, привезённые из дома, в зелёную полоску.
— Белые непрактичные, — объяснила она вечером по телефону. — Через месяц серые будут.
— Мам, не надо было, — Витя говорил тихо, как будто Лера могла услышать из соседней комнаты.
— Что значит не надо? Я же помочь хотела.
— Я знаю. Но Лера любит белые.
— Лера молодая, не понимает. Зелёные лучше.
Он вздохнул. Положил трубку.
Полотенца вернулись на место. Белые. Но Галина Петровна привезла их снова через две недели, и на этот раз не позвонила предупредить. Просто открыла своим ключом и перевесила.
Когда Лера вернулась домой, на крючке в ванной висело зелёное полотенце. А на кухне сидела свекровь и пила чай из Лериной чашки. Из белой, с тонкой ручкой и сколом на дне, которую Лера привезла из Португалии.
— Добрый вечер, — сказала Лера.
— Садись, я тебе налью.
Лера стояла в дверном проёме и не двигалась. Пальцы сжали ремень сумки так, что кожа впилась в ладонь.
— Я не просила приходить сегодня.
— А я и не спрашивала. Я мать.
— Вы мне не мать.
Тишина. Часы на стене тикали. Галина Петровна поставила чашку на стол. Аккуратно. Без звука.
— Это ты так со мной разговариваешь?
— Это я прошу звонить перед тем, как приезжать.
— Я звоню Вите.
— Вите можно. Мне тоже нужно.
— Ты его жена, а не хозяйка.
— Я хозяйка этой квартиры. Мы платим аренду. Оба.
Галина Петровна встала. Прошла мимо Леры в коридор, надела пальто. Руки тряслись, когда она застёгивала пуговицы. Не от холода.
— Передай Вите, что мать приезжала.
— Передам.
Дверь закрылась. Лера стояла в коридоре ещё минуту, прижавшись затылком к стене, и дышала через рот. Потом прошла в ванную. Сняла зелёное полотенце. Сложила аккуратно. Убрала в пакет.
Витя пришёл в девять. Лера сидела на кухне, ноутбук перед ней, на экране чертёж, но курсор не двигался.
— Мама приходила?
— Да.
— И как?
Она повернулась к нему. Он стоял в дверях, в расстёгнутой куртке, с пакетом из «Пятёрочки», и лицо у него было такое, как будто он заранее знает, что услышит, и заранее устал.
— Витя, поговори с ней.
— Я говорил.
— Ты не говорил. Ты соглашался со мной, а потом соглашался с ней. Это не разговор.
Он поставил пакет на пол. Сел напротив.
— Она старый человек. Ей шестьдесят два. Она одна.
— Я понимаю. Но она не может приходить сюда каждый раз, когда ей одиноко, открывать своим ключом, переставлять мои вещи и пить чай из моей чашки.
— Она из твоей чашки пила?
— Из португальской.
— Она не знала.
— Она не спросила.
Витя потёр переносицу. Привычка с детства. Так делал, когда не хотел ссориться, но и согласиться не мог.
— Я поговорю.
— Когда?
— Завтра.
— Ты сказал «завтра» три недели назад.
Он открыл рот. Закрыл. Встал, достал из пакета кефир и поставил в холодильник. Потом хлеб. Потом помидоры. Каждый предмет ставил отдельно, медленно, как будто раскладывал не продукты, а аргументы.
— Лер, она моя мать. Я не могу ей запретить.
— Тебе не нужно запрещать. Нужно попросить.
— Я просил.
— Попроси так, чтобы она услышала.
Он не ответил. Включил чайник. Чайник зашумел. Лера закрыла ноутбук.
Он не поговорил. Ни завтра, ни через неделю.
А Галина Петровна приехала снова в следующий вторник. На этот раз привезла шторы. Бежевые, в мелкий цветочек. Сняла Лерины, белые, и повесила свои.
— Белые как в больнице, — сказала она Вите по телефону.
— Мам…
— Что мам? Я уют создаю. Ты же знаешь, Лера в этом не разбирается. Она архитектор. Она дома строит, а не обживает.
Витя молчал. Лера в тот вечер пришла и увидела цветочные шторы. Постояла у окна. Провела пальцем по ткани. Ткань была плотная, жёсткая, пахла чем-то нафталиновым и сладковатым, как старые ящики комода.
Она позвонила Вите.
— Забери шторы своей матери.
— Лер, ну ладно тебе.
— Забери. Шторы. Или я их выброшу.
— Не выбрасывай, она обидится.
— А я уже обиделась. Кто это считает?
Он приехал через час. Снял шторы. Повесил белые обратно. Уехал к матери, увёз бежевые в пакете. Вернулся в одиннадцать, лёг спать, ничего не рассказав.
Лера лежала рядом и смотрела в потолок. Слышала, как он дышит. Ровно. Спокойно. Как будто ничего не произошло.
А для неё произошло. Что-то сместилось. Не сломалось, нет. Сместилось, как мебель после землетрясения: вроде всё стоит, но не на своих местах.
Месяц прошёл без визитов. Галина Петровна звонила Вите каждый день, но не приезжала. Лера думала, что всё. Что шторы стали границей, через которую свекровь не перейдёт.
Она ошиблась.
В конце октября Витя уехал в командировку на четыре дня. Мурманск, проверка объекта. Позвонил из аэропорта.
— Лер, мама спрашивала, можно ли приехать, пока меня нет. Помочь тебе с чем-нибудь.
— Нет.
— Я так и сказал.
— Хорошо.
Он улетел в понедельник утром. В понедельник вечером, в половине восьмого, Лера открыла дверь квартиры и почувствовала запах жареных котлет.
На кухне горел свет. На плите стояла сковородка. В раковине намокали тарелки. А на стуле висело бежевое пальто с меховым воротником, которое Галина Петровна носила каждую осень последние десять лет.
Она сидела за столом и чистила картошку. Ножом снизу вверх, быстро, привычно, как будто это её кухня и она здесь каждый вечер.
— Лерочка, я немного приготовила. Тебе же одной скучно.
— Как вы вошли?
— Ключом. Витя мне дал ключ, ты забыла?
— Витя вас не приглашал.
— Он мне не запрещал.
Лера поставила сумку на пол. Медленно. Каждое движение отдельно, как будто если двигаться быстро, то что-то внутри лопнет.
— Галина Петровна. Я прошу вас уйти.
— С чего вдруг? Я котлеты сделала. Из говядины, как Витя любит.
— Вити нет. Он в Мурманске.
— Тем более. Одна будешь сидеть, зачем?
— Я хочу быть одна.
— Никто не хочет быть один.
Лера подошла к столу. Взяла сковородку за ручку. Ручка была горячая, и она одёрнула руку, сжала пальцы.
— Осторожно, обожжёшься, — сказала Галина Петровна.
— Уходите. Пожалуйста.
— Лера, ты ведёшь себя как чужой человек.
— Я и есть чужой человек.
Галина Петровна перестала чистить картошку. Нож замер. Шелуха свисала длинной спиралью, коричневой и мокрой.
— Ты Витина жена.
— И это моя квартира.
— Это вы вместе снимаете.
— Вместе. Не втроём.
Галина Петровна встала. Вытерла руки о кухонное полотенце. О зелёное. Оно снова появилось. Лера увидела, и у неё зашумело в ушах.
— Вы опять повесили своё полотенце.
— Ну а что тут такого?
— Всё. Всё такого.
Она прошла в ванную. Сорвала зелёное полотенце с крючка. Вернулась на кухню. Положила его на стол поверх картофельной шелухи.
— Заберите. И идите домой.
Галина Петровна смотрела на неё. Глаза не мигали. Подбородок чуть дрожал, но голос остался ровным.
— Я Вите всё расскажу.
— Расскажите.
Она рассказала. В тот же вечер позвонила сыну в Мурманск и полтора часа говорила без перерыва. Лера выгнала. Лера оскорбила. Лера швырнула полотенце. Лера не ценит. Лера не уважает.
Витя слушал. Потом позвонил Лере.
— Что произошло?
— Она пришла без спроса. Пока тебя нет. Я просила не приходить.
— Она говорит, ты её унизила.
— Я попросила уйти из моего дома.
— Это унижение для неё.
— А что она делает со мной?
Молчание. Гул самолётов за окном в Мурманске, или это ветер, Лера не поняла.
— Лер, я не знаю, что делать.
— Знаешь. Просто не хочешь.
— Что ты имеешь в виду?
— Замок. Поменяй замок.
— Мам будет…
— Я знаю, что она будет. А что буду я, тебя не интересует?
Он не ответил. Помолчал минуту. Лера слушала его дыхание в трубке, далёкое и хриплое, как будто он не мог набрать воздуха.
— Ладно. Поменяю, когда вернусь.
— Нет. Я поменяю завтра.
— Лер…
— Витя. Завтра.
Мастер пришёл во вторник в десять утра. Молодой парень в синей робе, с чемоданчиком инструментов и запахом машинного масла на руках. Работал сорок минут. Лера стояла в коридоре и смотрела, как он снимает старую личинку и вставляет новую. Латунный механизм щёлкнул, вошёл на место. Новые ключи лежали на тумбочке, два серебристых, один для неё, один для Вити.
Третьего не было.
Она расплатилась, закрыла дверь и прижалась к ней спиной. Дерево было прохладное и гладкое. Где-то на улице сигналила машина. На кухне капал кран. Она стояла и дышала, и впервые за полгода дышалось легко.
Витя вернулся в среду вечером. Она отдала ему ключ. Серебристый, с пластиковой биркой.
— Новый?
— Новый.
— Маме ты дашь?
— Нет.
Он покрутил ключ в пальцах. Посмотрел на неё. Она стояла у плиты, помешивала суп. Обычный суп, с картошкой и морковкой. Пар поднимался и оседал на оконном стекле мелкими каплями.
— Она приедет и узнает.
— Да.
— Что мне ей сказать?
— Что замок сломался.
— Она не поверит.
— Это не мои проблемы.
Витя сел за стол. Положил ключ перед собой. Долго смотрел, как будто ключ мог подсказать, что делать.
— Лер, она будет плакать.
— Витя, я плакала четыре месяца. Каждый раз, когда приходила домой и находила что-то переставленное, перевешенное, переложенное. Каждый раз, когда чувствовала в своей квартире чужие духи.
— Она не чужая.
— Для тебя. Не для меня.
Он потёр переносицу. Та же привычка. Та же невозможность выбрать.
— Я не хочу между вами.
— Ты и не будешь. Ты будешь со мной. Или с ней. Но посередине больше не получится.
Он не ответил. Суп булькал на плите. Лера повернулась к нему спиной и стала резать хлеб.
Галина Петровна приехала в четверг. Без звонка. С чемоданом.
Тем самым, коричневым, с царапиной поперёк крышки. В чемодане были: халат, тапочки, две ночные рубашки, упаковка корвалола, банка варенья из крыжовника, зелёное полотенце и рамка с фотографией Вити в третьем классе.
Она не собиралась в гости. Она собиралась жить.
Поднялась на третий этаж, запыхалась, постояла у батареи, положила ладонь на тёплый металл. Потом достала ключ.
Латунный. С зазубриной на бородке. Тот самый.
Вставила. Повернула. Ничего.
Ещё раз. Ничего. Скрежет. Металл упирался во что-то чужое, как в первый раз, только теперь она уже начинала понимать.
— Витя! — она постучала. — Витенька!
Тишина. Шорох за дверью.
— Лера, открой!
Голос за дверью. Тот же ровный, без интонации.
— Галина Петровна, Вити нет дома.
— А мне и не нужен Витя. Я к себе пришла.
— У вас нет «к себе» в этой квартире.
— Я мать! У меня ключ!
— У вас старый ключ. Замок другой.
Галина Петровна почувствовала, как колени стали ватными. Она опустила чемодан на пол. Прислонилась к стене. Обои в подъезде были жёлтые, с разводами от протечек, и пахли сыростью.
— Ты сменила замок.
— Да.
— Без моего ведома.
— Без вашего ведома. Потому что это не ваша квартира.
— Витя знает?
— Витя знает.
Пауза. Долгая. Галина Петровна слышала, как за соседней дверью работает телевизор. Передавали новости. Кто-то что-то говорил про погоду.
— Ты не имеешь права.
— Имею. Квартиросъёмщик имеет право менять замки.
— Я в суд подам.
— Подавайте.
Галина Петровна стояла в подъезде, в бежевом пальто с меховым воротником, и держала в руках ключ, который больше никуда не подходил. Чемодан стоял у её ног, коричневый, с облезлой ручкой.
Она не заплакала. Но подбородок дрожал, и она прикусила нижнюю губу так, что во рту стало солоно.
Позвонила Вите с лестницы.
— Твоя жена сменила замок.
— Я знаю, мам.
— Ты знал и не сказал мне?
— Я хотел…
— Что ты хотел? Я стою в подъезде с чемоданом, как бездомная. У меня ноги гудят. У меня давление сто шестьдесят.
— Мам, я сейчас приеду.
— Не надо. Не приезжай. Я и сама справлюсь. Всю жизнь справлялась.
Она спустилась вниз, держась за перила. На каждой ступеньке останавливалась, и чемодан бился о стену, оставляя полосы на жёлтых обоях.
На улице было холодно. Ветер дул с реки, и Галина Петровна достала из кармана платок, повязала на голову. Платок был цветастый, красно-коричневый, подарок Николая на двадцатилетие свадьбы. Николай умер семь лет назад. Инсульт, на даче, среди грядок, которые он так и не дополол.
Она села на скамейку у подъезда. Чемодан рядом.
Сидела долго. Смотрела на окна третьего этажа. Свет на кухне погас. Потом зажёгся в комнате. Потом тоже погас.
Лера ходила по квартире. Жила свою жизнь. Без неё.
Витя приехал через полтора часа. Нашёл мать на скамейке, с чемоданом, в платке. Руки у неё были ледяные.
— Мам, ну что ты тут сидишь.
— А куда мне идти?
— Ко мне.
— К тебе, это куда? Она замок сменила.
— Ко мне домой. К нам.
— Нет у меня вашего «к нам». Она ясно сказала.
Он сел рядом. Скамейка скрипнула. От него пахло бензином и жвачкой, как в подростковые годы, когда он приходил из гаража, где помогал соседу чинить «шестёрку».
— Мам, я поговорю с Лерой.
— Ты всё время говоришь. И ничего не меняется.
— Потому что вы обе правы. И обе неправы.
— Нет, Витенька. Я не неправа. Я мать. Я тебя родила, вырастила, кормила, стирала, болела с тобой свинкой, возила в Анапу в этом чемодане.
Она похлопала по крышке чемодана. Облезлая ручка качнулась.
— А она кто? Женщина, которая появилась три года назад и думает, что имеет право закрыть от меня дверь.
Витя молчал. Потому что и это было правдой. И то, что говорила Лера, тоже.
— Мам, поехали к тебе. Я тебя отвезу.
— Не хочу к себе. У меня батарея холодная, кран течёт, и сосед сверху опять залил коридор. Я думала, поживу у вас.
— Ты не предупредила.
— А раньше не нужно было предупреждать.
— Раньше было раньше.
Она посмотрела на него. Долго. Глаза блестели, но слёзы не текли. Она не из тех, кто плачет на людях. Даже на похоронах Николая стояла прямо, держала Витю за руку и не издала ни звука.
— Ты её выбрал, — сказала она. Не вопрос. Констатация.
— Мам, я не выбирал.
— Выбрал. Замок сменил.
— Не я сменил.
— Но ты разрешил.
Он не стал спорить.
Он повёз её домой. Чемодан положил в багажник. Ехали молча. Москва за окном сворачивалась в ленту огней и реклам, и Галина Петровна смотрела на неё, как на чужой город.
Её квартира была на первом этаже, в хрущёвке на Дмитровском шоссе. Две комнаты, кухня пять метров, потолки два сорок восемь. Батарея действительно была холодная. Кран действительно тёк.
Витя занёс чемодан. Включил свет в коридоре. Обои здесь были другие, голубые, с васильками, Николай клеил в две тысячи десятом. Уже пожелтели.
— Мам, я починю кран в выходные.
— Не надо.
— Мам.
— Иди к жене.
Он постоял в коридоре. Потом наклонился, поцеловал её в макушку. Она пахла поездом, духами «Красная Москва» и чем-то ещё, чему он не мог подобрать слова. Мамой.
— Я позвоню завтра.
— Звони.
Дверь закрылась. Галина Петровна осталась одна.
Прошла на кухню. Включила свет. Лампочка мигнула и загорелась жёлтым, тусклым. На столе стояла чашка от утра, с кольцом от кофе на дне. Она не убрала, когда уезжала. Думала, вернётся не скоро.
Открыла чемодан. Достала халат. Надела. Достала тапочки. Зелёное полотенце. Рамку с Витиной фотографией. Мальчик в синей рубашке, без переднего зуба, улыбается.
Поставила рамку на подоконник. Рядом с фиалкой, которая давно засохла. Нужно было выбросить, но рука не поднималась. Николай посадил.
В квартире было тихо. Кран тёк ритмично, капля за каплей, как метроном.
Галина Петровна села за стол. Положила руки перед собой. Руки были сухие, морщинистые, с выступающими венами. Кольцо обручальное, которое она не снимала двадцать семь лет, а потом ещё семь после его смерти. Тридцать четыре года на одном пальце.
Она сидела и слушала, как капает кран.
Лера тоже не спала. Лежала в кровати, смотрела на тень от фонаря на потолке. Витя позвонил из машины, сказал: отвёз, всё нормально. Потом приехал, разделся, лёг рядом. Повернулся спиной.
— Ты злишься? — спросила она.
— Нет.
— Врёшь.
— Не злюсь. Просто устал.
— От чего?
— От всего.
Она протянула руку и положила ему на плечо. Он не сбросил, но и не повернулся.
— Витя.
— М?
— Я не хотела, чтобы так.
— А как ты хотела?
— Чтобы она звонила перед приездом. Чтобы не трогала мои вещи. Чтобы не приезжала с чемоданом жить, когда тебя нет.
— Она одинокая, Лер.
— Я знаю.
— У неё никого нет, кроме меня.
— Я знаю. Но я не обязана платить за это своим домом.
Он повернулся. В темноте она видела только контур его лица и блеск глаз.
— Ты когда-нибудь думала, что будет, когда мы состаримся? Когда наши дети так же сменят замки?
— У нас нет детей.
— Вот именно.
Она убрала руку с его плеча. Легла на спину. Потолок был белый и пустой, без единой трещины. Они въехали два года назад, и потолок был свежий, после ремонта.
— Я не жалею, — сказала она в темноту.
— О чём?
— О замке.
— Я знаю.
Молчание. Он отвернулся. Она закрыла глаза.
За стеной у соседей зазвонил телефон. Долго, настойчиво. Никто не взял.
Утром Лера проснулась раньше Вити. Половина седьмого, за окном серо, ноябрьское небо без цвета и без обещаний.
Пошла на кухню. Включила чайник. Открыла холодильник: кефир, помидоры, хлеб. Всё, что Витя купил позавчера. Котлеты, которые Галина Петровна жарила в понедельник, она выбросила. Не из злости. Просто не смогла есть.
Чайник зашумел. Лера достала чашку. Свою, белую, с тонкой ручкой и сколом на дне. Португалия, блошиный рынок в Лиссабоне, жара, голуби на площади и этот скол, который она заметила только дома. Не вернула. Потому что в этом сколе была какая-то правда: вещь, которая не идеальна, но твоя.
Налила чай. Подержала чашку двумя руками. Тепло прошло через пальцы и поднялось вверх, к запястьям, к локтям.
Подумала о Галине Петровне. Не с раздражением. С чем-то другим, чему не было слова. Она видела эту женщину: одинокую, с чемоданом, с полотенцами, с котлетами, с фотографией сына в третьем классе. Видела и понимала. И не могла впустить.
Не потому что злая. Потому что если впустить, то не останется ничего своего. Ни чашки, ни штор, ни запаха в квартире, ни тишины, которая наступает вечером, когда ты одна и это нормально.
Чай остывал в чашке. Лера смотрела в окно. Двор был пуст. На скамейке у подъезда никого.
Галина Петровна позвонила в пятницу. Не Вите. Лере.
Номер высветился незнакомый, но Лера почему-то знала, кто это. Подняла трубку.
— Лера, это Галина Петровна.
— Слушаю.
— Я не буду извиняться.
Пауза. Лера стояла у окна на работе, седьмой этаж, внизу Садовое кольцо, поток машин.
— Я и не прошу.
— Но я хочу сказать одну вещь.
— Говорите.
— Когда Николай умер, я осталась одна. Совсем. Знаешь, что значит совсем? Это когда некому позвонить в три часа ночи, если стало плохо. Некому сказать «доброе утро». Некому поставить тарелку.
Лера молчала.
— Витя женился, и я обрадовалась. Не потому что ты мне понравилась. Мне было всё равно, кто ты. Мне было важно, что у него есть дом. И что я могу в этот дом приходить. Потому что мой дом стал пустым.
— Я понимаю.
— Нет, не понимаешь. Поймёшь, когда тебе будет шестьдесят два и ты будешь сидеть одна на кухне с текущим краном.
— Может быть.
— Я не буду извиняться за полотенца и за шторы. Это мелочи.
— Для вас мелочи.
— Да. Для меня мелочи. А для тебя, видимо, нет.
Молчание. Машины внизу гудели. Кто-то за спиной Леры хлопнул дверью.
— Я не отдам вам ключ, — сказала Лера.
— Я поняла.
— Но вы можете звонить. И приходить. Когда мы оба дома. И когда мы приглашаем.
— Как гостья?
— Как мать Вити.
— А в чём разница?
— Гости не перевешивают полотенца.
Тишина. Потом звук, странный, похожий на смех. Или на всхлип. Или на то и другое одновременно.
— Ладно, — сказала Галина Петровна.
— Ладно.
— Но варенье я всё равно привезу.
— Привозите.
Вечером Лера рассказала Вите.
— Она позвонила мне.
— И что?
— Мы поговорили.
— Поругались?
— Нет.
— Помирились?
— Нет.
Он ждал продолжения. Она не продолжала. Стояла у плиты, мешала суп. Тот же самый, с картошкой и морковкой. Пар оседал на стекле.
— Лер.
— М?
— Спасибо.
Она не обернулась. Но плечи чуть опустились, как будто что-то тяжёлое, что она носила на себе, стало легче на одну банку крыжовникового варенья.
В субботу Витя поехал к матери. Починил кран. Поменял лампочку на кухне. Вынес засохшую фиалку. Галина Петровна следила за ним из кресла, в халате, с корвалолом на столике.
— Витя.
— М?
— Не выбрасывай фиалку. Отец сажал.
— Мам, она мёртвая.
— Горшок оставь. Я посажу новую.
Он оставил горшок. Поставил на подоконник, рядом с фотографией. Мальчик в синей рубашке без переднего зуба.
Галина Петровна смотрела на горшок. Пустой, с сухой землёй и следами белого налёта по краям.
— Я посажу новую, — повторила она. Как будто себе.
Кран больше не тёк. Батарея была тёплая. И тишина в квартире стала другой. Не пустой. Просто тихой.
Через неделю на подоконнике у Галины Петровны стоял новый росток. Маленький, бледно-зелёный, с двумя листочками, которые чуть заворачивались к свету.
А на кухне у Леры, в шкафу, на верхней полке, за кастрюлями, стояла банка варенья из крыжовника. Непочатая. С бумажной крышкой, перевязанной резинкой.
Лера каждое утро доставала свою белую чашку. Наливала чай. Держала двумя руками.
И ни разу не подумала о том, чтобы открыть банку.
Но и выбросить не смогла.
«С первого числа у нас раздельный бюджет», — заявил муж, пряча премию, но через неделю тайком доедал суп из кастрюли