Галина нашла переписку мужа случайно. Решила отплатить тем же. Но месть оказалась не сладкой, а пустой, и назад дороги уже не было.
Галина нашла переписку в субботу, когда искала фотографию для школьного альбома дочери. Планшет лежал на подлокотнике, тёплый, будто его только что держали в руках.
Она листала галерею, и палец соскользнул на уведомление. Мессенджер открылся сам. Сверху висело сообщение от контакта «Лёша сантехник». Там было написано: «Скучаю. Завтра сможешь?»
Галина поставила планшет обратно на подлокотник. Ровно туда, откуда взяла. Пальцы были сухими, но она вытерла их о джинсы, будто испачкалась.
Игорь вернулся через час. Пахнуло холодным воздухом и чем-то хвойным, может, ёлками с рынка. Декабрь стоял на пороге.
— Там пробки жуткие, на Ленинградке вообще стоял сорок минут.
— Угу.
— Ты чего?
— Ничего. Устала.
Он кивнул, снял ботинки и прошёл в ванную. Вода зашумела. Галина стояла у плиты и смотрела на кастрюлю с супом, в которой медленно кружилась укропная веточка.
Девять лет. Они были вместе девять лет. Дочке Соне семь, она ходила во второй класс и собирала наклейки с котятами. Галина работала бухгалтером в строительной фирме, Игорь занимался логистикой. Квартира двухкомнатная, на третьем этаже, с видом на тополя и детскую площадку. Обычная жизнь. Нормальная. Такая, про которую не рассказывают.
А теперь «Лёша сантехник» скучает. И завтра он сможет.
Она не стала проверять дальше. Не полезла в переписку, не посчитала сообщения. Ей хватило одной строчки. Внутри что-то сдвинулось, не в груди, глубже, где-то между рёбрами и позвоночником, в месте, у которого нет названия.
На следующий день Галина повезла Соню на кружок рисования и сидела в машине на парковке, пока дочь рисовала акварелью зимний пейзаж. Руки лежали на руле. Мотор не работал, и в салоне постепенно становилось холодно.
Она думала не о том, кто эта женщина. И не о том, давно ли. Она думала о себе. О том, как три года назад перестала красить губы по утрам. Как перестала ждать его с работы, а просто слышала, что дверь открылась. Как они перестали разговаривать за ужином, и вместо слов появился телевизор.
Может, это её вина тоже. Может, она отпустила что-то, за что нужно было держаться.
А может, нет. Может, он просто выбрал.
Соня выбежала с мокрым рисунком в руках.
— Мам, смотри! Это наш двор! Вот тополь, вот качели, вот наше окно.
— Красиво, Сонь.
— А вот тут папа идёт с работы. Видишь? В синей куртке.
Галина посмотрела на фигурку в синей куртке на мокрой бумаге. Краска расплылась, и фигурка выглядела размытой, будто уже уходила.
— Вижу.
Она завела машину.
Идея пришла не сразу. Сначала были две недели тишины. Галина ходила на работу, готовила ужины, проверяла у Сони уроки, ложилась рядом с Игорем и лежала с открытыми глазами, слушая, как он дышит во сне. Ровно, спокойно. Так дышит человек, у которого всё хорошо.
Она не плакала. Ни разу. Слёзы просто не приходили, и это было хуже, чем если бы пришли.
На новогоднем корпоративе фирмы она сидела за столом рядом с Вадимом из отдела закупок. Ему было сорок два, широкие плечи, коротко стриженные тёмные волосы с ранней сединой на висках. Вадим не пил, потому что за рулём, и это почему-то показалось ей важным. Не пьёт. Контролирует себя.
— Ты сегодня тихая, Галь.
— Я всегда тихая.
— Нет. Обычно ты с Ленкой из кадров хохочешь. А сегодня сидишь и вилкой узоры рисуешь.
Она посмотрела на тарелку. На оливье действительно были борозды от вилки, как маленькое вспаханное поле.
— Просто думаю.
— О чём?
— О том, что оливье везде одинаковый.
Вадим усмехнулся. У него была привычка трогать мочку уха, когда он думал, и Галина заметила это движение. Маленькое, ненужное. Почему-то от него стало теплее.
Они проговорили весь вечер. Не о работе. Вадим рассказывал про лодку, которую строил в гараже у отца на даче. Четвёртый год строил, и конца не было видно.
— Зачем тебе лодка?
— Не знаю. Мне нравится процесс. Строгаешь, подгоняешь, лакируешь. И никто не спрашивает результат.
— Странно.
— Может быть. Но я каждые выходные туда еду и чувствую себя нормально. Как будто ничего не должен.
Галина подумала: я тоже хочу туда, где ничего не должна.
Она допила свой компот и ничего не сказала.
После Нового года Игорь стал задерживаться чаще. Раньше это были вторники и четверги, теперь добавились субботы. Объяснения были простые: склад, ревизия, клиент. Галина не спрашивала. Она научилась не спрашивать ещё до того, как нашла ту переписку.
В январе она снова открыла планшет. Не нарочно. Нарочно. Она уже не могла отличить.
Переписка была длинной. Женщину звали Алиса, ей было тридцать. Она присылала фотографии еды, которую готовила, и Игорь отвечал смайликами, которые Галине не присылал никогда. Сердечки. Огоньки. Обезьянки, закрывающие глаза.
Галина закрыла мессенджер и легла на диван. Потолок был белый, с трещиной в углу, которую они собирались заделать с прошлой весны. Трещина расползалась, как река на карте.
Она лежала и думала: а что, если я сделаю то же самое? Не ради любви. Не ради мести даже. Просто чтобы уравнять. Чтобы не быть той, с которой это сделали. Быть той, которая тоже может.
Глупая мысль. Она это понимала. Но понимание и остановка это разные вещи.
Вадим позвонил в феврале. По рабочему вопросу: нужна была сверка по накладным за четвёртый квартал. Галина привезла документы в офис, хотя могла отправить сканы. Надела серьги, которые не надевала два года. Провела помадой по губам перед зеркалом в прихожей. Соня смотрела из-за двери своей комнаты.
— Мам, ты красивая.
— Спасибо, Сонь.
— Ты к папе?
— На работу.
Зачем она соврала семилетнему ребёнку, Галина спросит себя потом. Не сейчас.
Вадим ждал в кабинете. На столе стояла кружка с надписью «Лучший рыбак», хотя рыбалку он не любил: кружку подарил племянник.
— Вот накладные. Всё сходится, кроме позиции двести четырнадцать.
— Ладно, посмотрю. Кофе будешь?
— Буду.
Он принёс два стаканчика из автомата в коридоре. Кофе был жидкий и горький, но Галина пила и не морщилась. Они сидели друг напротив друга, и между ними лежали накладные, которые ни одному из них не были интересны.
— Галь.
— Что?
— Ты когда последний раз отдыхала?
— В каком смысле?
— В прямом. Без работы, без готовки, без всего.
Она задумалась. Не вспомнила.
— Давно.
— Я в субботу еду на дачу. Лодку строгать. Если хочешь, могу показать.
— Лодку?
— Лодку.
Она сказала «ладно» так тихо, что сама не услышала.
Дача стояла в сорока километрах от города, в посёлке, где половина домов пустовала зимой. Снег лежал плотный, с хрустящей коркой наста. Гараж пах сосновой стружкой и олифой. Лодка была длинная, метра четыре, с выгнутыми бортами, ещё без дна.
Вадим стоял в старой фланелевой рубашке, рукава закатаны до локтей. Руки в мелких порезах от стамески.
— Вот, знакомься.
— Она без дна.
— Пока без дна. Дно будет к лету.
Галина провела пальцами по борту. Дерево было гладкое, тёплое даже в нетопленом гараже.
— Красивая.
— Правда? Все говорят, что бессмысленная. Где я на ней плавать буду.
— А где?
— Не знаю. Может, нигде. Но она будет.
Он включил обогреватель, оранжевая спираль начала наливаться цветом. Они пили чай из термоса, сидя на перевёрнутых вёдрах. Галина чувствовала запах стружки, чая и холодного воздуха, который сочился из-под двери.
Вадим рассказывал про отца, который когда-то мастерил мебель в этом гараже. Про табуретки, которые стоят до сих пор. Про мать, которая ушла, когда ему было двенадцать, и которую он видит раз в год.
— Не обижаешься на неё?
— Обижался. Лет до тридцати. А потом понял: она тоже человек. Тоже не справилась.
Галина почувствовала, как горло сжалось. Она сделала глоток чая, горячий, почти обожгла язык, и это помогло. Боль переключила.
Ничего не произошло в тот день. Они сидели в гараже, пили чай, он строгал доску, она смотрела. В пять часов стемнело, и он отвёз её домой.
Но по дороге, на заснеженной трассе, когда фары выхватывали из темноты только полосу дороги и летящий снег, Вадим положил руку на её руку. Просто положил. Не сжал, не погладил.
Галина не убрала.
Третья встреча случилась через неделю. И четвёртая через три дня после. Они не ездили в рестораны, не ходили в кино. Дача, гараж, лодка. Чай из термоса. Разговоры.
На пятой встрече он её поцеловал. Губы были сухие, чуть обветренные. Пахло стружкой и холодом.
Галина ответила. И всё внутри неё замолчало. Совесть, логика, страх. Тишина, как в комнате, из которой вынесли всю мебель.
Она ехала домой и ждала, что накроет. Вина, стыд, что-то. Ничего не накрыло. Было пусто. Легко и пусто, как бывает после того, как долго сжимаешь кулак и вдруг разжимаешь.
Игорь сидел на кухне и ел пельмени.
— Где была?
— У Ленки из кадров. Помогала с отчётом.
— А. Ладно. Пельмени будешь?
— Нет.
Она прошла в ванную, закрыла дверь, включила воду и стояла, упираясь ладонями в раковину. В зеркале было её лицо. Знакомое, бледное, с тёмными кругами, которые не убирались ничем. Рот чуть припухший.
Вот и всё. Теперь они квиты.
Но это слово, «квиты», не принесло облегчения. Оно повисло где-то внутри, как та трещина на потолке. Было, и ничего не значило.
Март пришёл с капелью и грязным снегом. Галина продолжала ездить к Вадиму. Уже не раз в неделю, а два. Иногда три. Соню оставляла с соседкой Тамарой Павловной, пожилой женщиной с первого этажа, которая вязала носки и не задавала вопросов.
Вадим был спокойный. С ним не нужно было притворяться. Не нужно было готовить, убирать, быть правильной. Можно было просто сидеть и молчать, и молчание не давило.
Но вот что странно: легче не становилось. Галина ждала, что пустота заполнится. Что появится то, ради чего это всё. Любовь, страсть, хотя бы злость. Что-нибудь с температурой.
Ничего.
Она лежала рядом с Вадимом на старом диване в доме и смотрела в потолок. Потолок был деревянный, из вагонки, с узлами, похожими на глаза. Много глаз.
— Вадим.
— М?
— Зачем тебе это?
— Что именно?
— Я. Зачем тебе я?
Он повернулся на бок и посмотрел на неё. Провёл пальцем по её брови, как проводил по лодочному борту.
— Мне с тобой хорошо.
— Мне тоже. Но мне плохо.
— Из-за мужа?
— Из-за себя.
Он не стал переспрашивать. Убрал руку. Они лежали и слушали, как за стеной капает вода с крыши. Кап. Кап. Ритм, от которого хочется считать.
В апреле Соня заболела. Отит, температура тридцать девять, и она плакала не от боли, а от того, что пропустит утренник. Галина сидела рядом с её кроватью и гладила по волосам. Тонкие, русые, пахнут детским шампунем.
— Мам, а ты не уйдёшь?
— Куда мне уходить, Сонь.
— Ну, ты в последнее время всё время куда-то уезжаешь.
Галина убрала руку. Пальцы подрагивали. Она спрятала их под одеяло, будто укрывает дочь, а на самом деле прятала от себя.
— Я на работе, Сонь. Много дел.
— Ладно. Но ты же никуда не денешься?
— Не денусь.
Соня закрыла глаза. Ресницы были мокрые, и на подушке осталось влажное пятно. Галина смотрела на это пятно и думала: вот оно. Вот где настоящее. Не в гараже с лодкой, не в планшете с переписками. Здесь, на этой подушке, в этих мокрых ресницах.
Но «вот оно» не отменяло остального. Не стирало. Не лечило.
Она вышла из комнаты, прикрыла дверь и встала в коридоре. Тёмный коридор, длинный, как тоннель. В конце горел свет на кухне, и там Игорь мыл посуду. Она слышала звук воды и звяканье тарелок.
Он мыл посуду. Нормальный муж. Нормальные руки. Нормальная жизнь.
И две переписки. Его и теперь её.
Галина хотела рассказать Игорю. Не признаться, а именно рассказать. Как факт. Ты мне, я тебе. Квиты. Поговорим как взрослые.
Она репетировала про себя. В машине по дороге на работу, под душем, перед сном. Подбирала слова, как подбирают обувь: примеряешь, ходишь, жмёт, снимаешь, берёшь другую.
«Игорь, я знаю про Алису.»
Нет. Слишком прямо.
«Я нашла переписку. Давно.»
Лучше. Но дальше что?
«И я тоже. У меня тоже есть человек.»
Звучит как из сериала. Не так.
«Мы оба облажались.»
Тоже нет.
Слов не было. Были интонации, обрывки, начала фраз, но ни одна не складывалась в разговор. И Галина поняла: она не хочет говорить. Она хочет, чтобы он понял сам. Чтобы увидел, как она надевает серьги в субботу утром. Чтобы почувствовал запах чужого одеколона на её шарфе. Чтобы спросил.
Он не спрашивал.
Игорь приходил, ужинал, играл с Соней в «Дженгу», смотрел футбол и засыпал к одиннадцати. Его жизнь тикала ровно, как наручные часы, которые он носил с двадцати пяти лет. Подзавод каждое утро, чуть слышное щёлканье.
Однажды ночью Галина лежала без сна и слушала это тиканье. И поняла: он не заметит. Не потому что глупый. Потому что не смотрит. Давно не смотрит.
И она перестала ждать.
В мае Вадим сказал:
— Галь, мне нужно с тобой поговорить.
Они сидели на крыльце дачи. Снег сошёл, земля была чёрная и мягкая, пахло сыростью и прошлогодними листьями. Лодка стояла в гараже, уже с дном. Почти готовая.
— Говори.
— Я хочу, чтобы ты ушла от него.
Пауза. Где-то каркнула ворона. Галина услышала свой выдох.
— Зачем?
— Потому что ты несчастна там. И потому что я хочу быть с тобой. Не так, как сейчас. Нормально.
— Нормально это как?
— Утром просыпаться вместе. Кофе пить. Обычные вещи.
Она подняла с крыльца щепку и стала ломать её на мелкие кусочки. Раз, два, три. Четыре. Пять.
— Вадим, у меня ребёнок.
— Я знаю.
— У меня квартира, которую мы вместе покупали. У меня девять лет.
— Я знаю всё это.
— Тогда ты понимаешь, что это не так просто.
— Я не говорю, что просто. Я говорю, что хочу.
Щепка кончилась. Галина стряхнула крошки с колен. Руки пахли смолой.
— Дай мне время.
— Сколько?
— Не знаю.
Он кивнул. Они посидели ещё, и воздух между ними стал другим. Плотнее. Тяжелее. Как перед грозой, когда небо ещё чистое, но уже давит.
Галина дала себе неделю. Потом ещё одну. Потом месяц.
Она ходила по квартире и трогала вещи. Рамку с фотографией, где они втроём на море, Соне четыре, она в панамке с земляничками. Шкаф, который Игорь собирал целый день и перепутал полки. Плитку на кухне, которую выбирали вместе, спорили про цвет, она хотела белую, он бежевую, взяли бежевую.
Всё это было настоящее. Девять лет, вросших в стены.
И Алиса тоже была настоящая. И Вадим. И лодка. И запах стружки.
Галина села на кухне, поставила перед собой две кружки. В одну налила чай. Вторую оставила пустой. Долго смотрела на них.
Потом вылила чай в раковину, вымыла обе кружки и убрала в шкаф.
Она решила уйти в июне. Не к Вадиму. Просто уйти.
Начала с разговора. Игорь сидел на кухне после ужина, листал телефон.
— Игорь.
— М?
— Нам надо поговорить.
Он поднял глаза. Что-то мелькнуло, быстрое, как рыба в мутной воде. Тревога? Раздражение? Она не разобрала.
— О чём?
— О нас.
— Что с нами?
— Ничего. В этом проблема.
Он положил телефон экраном вниз. Она заметила это движение: экраном вниз. Привычка человека, которому есть что скрывать.
— Галь, что случилось?
— Я знаю про Алису.
Тишина. Холодильник загудел громче, как будто подслушивал.
— Какую Алису?
— «Лёша сантехник». В твоём планшете.
Он открыл рот. Закрыл. Открыл снова.
— Это не то, что ты думаешь.
— Я ничего не думаю. Я видела.
— Галь, послушай.
— Я не хочу слушать. Я хочу сказать. Мне тоже есть что сказать.
Она набрала воздух. Грудная клетка расширилась, рёбра будто раздвинулись. И слова вышли ровно, без дрожи, как она репетировала.
— У меня тоже кто-то был. Эти месяцы. С февраля.
Игорь не пошевелился. Сидел, положив обе руки на стол, и смотрел на неё. Лицо стало серым, как стены в подъезде.
— Что?
— У меня был мужчина. Не случайность. Осознанно.
— Зачем?
— Потому что ты. И потому что я. Мы оба.
Он встал. Стул скрипнул по линолеуму, звук резкий, как ножом по стеклу.
— Ты мне мстила?
— Я не знаю, как это назвать.
— Ты мне мстила. За Алису.
— Может быть. Да. Наверное, да.
Он стоял у окна и смотрел на двор. Руки висели вдоль тела. Плечи опущены.
— Кто?
— Не важно.
— Мне важно.
— Вадим. С работы.
Он кивнул. Медленно, как кивают, когда соглашаются с приговором.
— И что теперь?
— Я хочу разъехаться.
Он повернулся.
— Из-за него?
— Нет. Из-за всего.
Галина ждала скандала. Крика, обвинений, хлопанья дверью. Ничего не было. Игорь ушёл в комнату, закрыл дверь и не вышел до утра. Она слышала через стену, как он ходил, шаги туда-сюда, туда-сюда, как маятник.
Утром он сделал Соне завтрак. Овсянку с бананом, как всегда. Отвёл в школу. Вернулся, сел за стол и сказал:
— Мне нужно подумать.
— Хорошо.
— Ты можешь пока не уезжать?
— Могу.
Они жили рядом ещё две недели. Спали в разных комнатах, Галина на диване в зале, Игорь в спальне. Соня ничего не спрашивала. Может, чувствовала, что нельзя.
Галина написала Вадиму: «Я сказала ему. Обо всём».
Вадим ответил через четыре минуты: «И что?»
«Не знаю пока.»
«Ты к нему вернёшься?»
Она долго смотрела на экран. Курсор мигал в пустом поле ответа.
«Нет.»
«Тогда ко мне?»
Она не ответила. Убрала телефон в карман и пошла забирать Соню из школы.
В конце июня Игорь уехал. Собрал вещи в два чемодана и спортивную сумку. Соня стояла в коридоре в пижаме с единорогами и держала в руках свой рисунок, тот, зимний, с фигуркой в синей куртке.
— Пап, ты куда?
— Поживу у дяди Лёши пока, Сонь.
— А потом вернёшься?
— Потом видно будет.
Он присел, обнял дочь. Галина стояла в дверях кухни и смотрела. Руки держала за спиной, пальцы вцепились в дверной косяк.
Игорь выпрямился. Посмотрел на неё.
— Я тебя любил, Галь.
— Я знаю.
— Я и сейчас, наверное.
— Не надо.
Он взял чемоданы и вышел. Дверь закрылась мягко, без стука. Так уходят, когда уже всё решено.
Соня подошла к матери и прижалась лбом к её бедру.
— Мам.
— Тут я.
— Мне страшно.
— Мне тоже, Сонь.
Они стояли в коридоре, и свет из кухни падал им на ноги, оставляя верхнюю половину в тени.
Галина думала, что будет легче. Пустая квартира, тишина, никаких чужих переписок, никакого тиканья чужих часов. Свобода.
Но свобода выглядела не так, как в голове. Она выглядела как пустая вешалка в прихожей, где раньше висела его куртка. Как лишняя тарелка, которую привыкла ставить. Как Сонино молчание по вечерам.
Вадим звонил. Она брала трубку, но говорила коротко. Да. Нет. Не знаю. Потом.
— Галь, что происходит?
— Ничего.
— Ты отдаляешься.
— Я здесь.
— Ты здесь, но тебя нет.
Он был прав. Она была здесь, но её не было. Как та лодка, которую он строил: снаружи красивая, а внутри пустота, место для воды, которой пока нет.
В июле она поехала на дачу. Одна. Вадим был на работе. Гараж пах по-прежнему: стружка, олифа, сырое дерево. Лодка стояла готовая, покрытая лаком, с вёслами вдоль бортов.
Галина села на перевёрнутое ведро. То самое, на котором сидела зимой, когда всё начиналось. Тогда был чай из термоса и ощущение, что рядом с этим человеком можно дышать.
Сейчас ведро было холодное, и дышать было нечем.
Она поняла это не как мысль, а как физическое ощущение: воздуха нет. Не потому что плохо с Вадимом. Он хороший. Тёплый. Настоящий. Но она пришла к нему не потому, что он ей нужен. А потому, что хотела отплатить. И теперь, когда монета была брошена, она лежала на земле решкой вверх. Ни выигрыша, ни проигрыша. Ничья. Пустая ничья.
Лодка блестела в полутьме гаража. Красивая, готовая, никуда не плывущая.
Она позвонила Вадиму вечером.
— Мне нужно сказать.
— Говори.
— Я не могу быть с тобой.
Молчание. Долгое. Она слышала его дыхание в трубке.
— Почему?
— Потому что я пришла к тебе по неправильной причине. И я не могу это исправить. Я пробовала. Не могу.
— Ты меня не любишь?
— Мне хорошо с тобой. Но это не любовь. Это бегство.
— Какая разница, если хорошо?
— Большая.
Опять молчание. Капель с крыши уже не было, лето. Но ей казалось, что она слышит тот ритм: кап, кап, кап. Счёт. Обратный.
— Ладно, Галь.
— Прости.
— Не за что. Лодка будет ждать.
— Не надо ждать.
Она нажала «отбой» и положила телефон на стол.
На столе стояла рамка с фотографией. Море, Соня в панамке с земляничками, они втроём. Счастливые. Или так выглядевшие.
Галина перевернула рамку лицом вниз. Потом подумала. Вернула обратно.
Август. Соня собирала рюкзак в школу, третий класс. Новые тетрадки, пенал с кошками, линейка с делениями в миллиметрах.
— Мам, а папа придёт первого сентября?
— Не знаю, Сонь. Спроси его.
— Я спрашивала. Он сказал, спроси маму.
Галина закрыла глаза. Под веками было темно и горячо.
— Придёт.
— Точно?
— Позвоню ему.
Она позвонила. Игорь ответил со второго гудка.
— Да.
— Соня спрашивает про первое сентября.
— Буду.
— Хорошо.
Пауза.
— Галь.
— Что?
— Ты как?
— Нормально.
— Правда?
Она посмотрела на кухню. Плитка бежевая, которую выбирал он. Холодильник гудит. На столе две кружки, обе чистые, обе пустые.
— Нет. Не правда.
— Я тоже нет.
Они молчали в трубку. Секунд пятнадцать, может, двадцать. Где-то на его стороне играло радио, неразборчиво, как шум моря.
— Ладно. Первого буду.
— Ладно.
Она положила трубку.
Первого сентября Игорь пришёл в белой рубашке. Соня повисла на нём, как обезьянка, и он нёс её на руках до школьного крыльца. Галина шла рядом и несла букет гладиолусов. Между ними было полметра расстояния, ни больше, ни меньше.
После линейки Соня убежала к подружкам, и они остались вдвоём у школьного забора.
— Хорошо выглядишь, Галь.
— Спасибо.
— Я серьёзно.
— Я тоже.
Он смотрел на неё, и в его взгляде было что-то, чего она раньше не замечала. Или замечала, но не давала названия. Растерянность. Не обида, не злость. Растерянность человека, который потерял дорогу и не знает, стоять или идти.
— Игорь.
— Да.
— Мне жаль.
Он кивнул.
— Мне тоже.
— Я думала, будет легче.
— Я тоже думал.
— И что теперь?
Он поднял голову, посмотрел на небо. Сентябрьское, высокое, с перистыми облаками, которые не движутся.
— Не знаю, Галь. Правда не знаю.
Мимо пробежала Соня, крикнула: «Мам, пап, я в класс!» И исчезла в дверях, помахав рукой.
Они стояли у забора. Школьный двор пустел. Колокольчик прозвенел и стих. Ветер тронул верхушки тополей, и жёлтый лист, первый, закружился и лёг на асфальт между ними.
Галина посмотрела на лист. Потом на Игоря. Потом на свои руки. Пустые руки. Букет она отдала Соне.
Она думала, что отплатить той же монетой будет справедливо. Что равновесие восстановится, и она перестанет чувствовать себя той, с кем так поступили. Что станет сильнее.
Но монета упала в пустоту. И справедливости не было. Была только потеря. Двойная, тройная. Его, Вадима, себя прежней, Сони, которая спрашивает, придёт ли папа.
Ни одна месть не возвращает то, что отняли. Она только отнимает ещё.
Галина это знала теперь. Всем телом, всей кожей, каждым пальцем, который когда-то касался чужой лодки вместо того, чтобы починить свой дом.
Она пошла к машине. Не оглянулась. Ключ повернулся в замке зажигания, мотор завёлся. В зеркале заднего вида стоял Игорь, маленькая фигура у школьного забора.
Галина выехала со стоянки, свернула на главную дорогу и остановилась на первом светофоре. Красный.
На пассажирском сиденье лежала Сонина линейка, забытая. Прозрачная, с делениями в миллиметрах. Каждый миллиметр на своём месте.
Светофор переключился. Галина поехала.
Линейка соскользнула с сиденья и упала на пол. Она не стала поднимать.
Ты меня слышишь? — протянула мать. — Отдай брату квартиру, у тебя их всё равно две, им некуда идти