Галина приходила каждую среду. Говорила: помогу с уборкой, посижу с Ромкой. А потом из дома пропадали вещи. Одна за другой. Пока Рита не решила это прекратить.
Первой пропала тёрка.
Не та дешёвая, четырёхсторонняя, которую Рита купила на рынке за сто двадцать рублей. А хорошая, немецкая, с деревянной ручкой, подарок от подруги на новоселье. Рита обнаружила пропажу в субботу утром, когда собиралась натереть морковь для супа. Выдвинула ящик, пошарила рукой. Пусто.
— Ром, ты тёрку куда-то убирал?
Муж сидел в комнате, листал что-то в телефоне. Даже не поднял голову.
— Какую тёрку?
— Деревянную. С ручкой.
— Не трогал.
Рита закрыла ящик. Постояла. Открыла снова, как будто тёрка могла появиться за три секунды. Не появилась.
Она тогда не придала этому значения. Мало ли. Может, сама куда-то сунула и забыла. Бывает, когда в доме маленький ребёнок, когда ночами не спишь толком, когда голова забита детским режимом, стирками и вечным пюре из кабачка.
Ромке было полтора года. Он как раз начал ходить, цепляясь за мебель, и каждый день Рита находила его в новом месте квартиры, с новым предметом во рту. Вчера это была крышка от контейнера. Позавчера, кажется, тапок.
А по средам приходила Галина Петровна.
Свекровь появлялась ровно в одиннадцать. Звонила в домофон, поднималась на третий этаж, снимала ботинки у порога и сразу шла мыть руки. Привычка у неё была такая: сначала руки, потом внук.
— Ромочка, ба-а-абушка пришла!
Она произносила это на выдохе, чуть нараспев, и Ромка каждый раз оборачивался на голос. Улыбался. Тянул ладошки.
Галина брала его на руки, прижимала к груди и ходила по квартире, покачивая, бормоча что-то про птичек за окном. Рита в это время могла наконец выдохнуть: принять душ, выпить кофе в тишине, просто постоять у окна и ни о чём не думать пять минут.
Она была благодарна. По-настоящему.
Её собственная мать жила в Саратове, приезжала раз в полгода, звонила по воскресеньям и каждый раз спрашивала: «А ты точно справляешься?» Рита отвечала: «Да, мам». Потому что другого ответа не существовало.
А Галина была рядом. Через две остановки на автобусе. И каждую среду она приходила, и Рита думала: мне повезло со свекровью. Не все так могут сказать. Не все.
После тёрки пропал половник.
Тот самый, с загнутым носиком, которым было удобно разливать суп. Рита искала его два дня, пока не сдалась и не достала из шкафа старый, алюминиевый, доставшийся от бабушки.
— Может, я его выкинула случайно, — сказала она Роме вечером. — Бывает же.
— Бывает, — кивнул он, не отрываясь от экрана.
Рита вымыла посуду, вытерла руки полотенцем и повесила его на крючок. Полотенце было новое, вафельное, с голубой полоской. Она купила его на прошлой неделе в «Леруа». Два одинаковых.
Через неделю осталось одно.
Рита стояла перед пустым крючком и смотрела на него так, будто он мог объяснить. Крючок молчал. Полотенце было только одно, то, которое сейчас на ней, которым она вытирала руки. А второе?
Она прошла по квартире. Заглянула в ванную, в спальню, в корзину с бельём. Нет. Ничего.
Мысль пришла сама, тихо, как сквозняк из-под двери. Рита её отогнала. Нет. Глупость. Не может быть.
Но мысль вернулась.
В среду Галина пришла, как обычно. Ровно в одиннадцать. Ботинки у порога, руки под краном, Ромка на руках.
— Я тут борщик вам сварила, — сказала она, ставя на стол контейнер. — Рома же любит.
Рома действительно любил. Он вообще любил всё, что готовила мать. Или делал вид, что любил, потому что спорить с Галиной Петровной мало кто умел.
Рита улыбнулась, поблагодарила. Ушла в ванную принять душ. Стояла под водой минут десять, чувствуя, как горячие струи бьют по плечам, по шее, по затылку, где с утра тянуло тупой болью.
Когда вышла, Галина уже гладила. Достала гладильную доску, утюг, Ромкины пелёнки и ползунки. Стопка росла на диване, аккуратная, ровная.
— Ты отдыхай, Риточка. Я сама.
Рита села на кухне. Налила себе кофе. Пила медленно, держа кружку обеими руками, хотя кофе уже остыл.
Галина ушла в два. Поцеловала Ромку, потрепала его по макушке, надела ботинки. Сумка у неё была большая, из коричневой кожи, с широкими ручками и застёжкой-молнией. Рита видела эту сумку каждую среду. Привыкла к ней, как привыкают к мебели.
— До среды, Риточка.
— До среды.
Дверь закрылась. Рита постояла в коридоре. Потом пошла на кухню.
Силиконовой лопатки для блинов больше не было.
Она не стала говорить Роме. Не сразу. Сначала ей нужно было убедиться, что это не паранойя. Что бессонные ночи, усталость и Ромкины зубы, лезущие один за другим, не превратили её в подозрительную сумасшедшую, которая обвиняет свекровь в краже лопатки.
Лопатки. Боже.
Рита села на пол в коридоре, прислонилась спиной к стене и засмеялась. Тихо, чтобы не разбудить Ромку. Смех был нехороший, с привкусом чего-то горького в горле.
Она достала блокнот. Тот, в который записывала, когда Ромка поел, когда поспал, сколько раз за ночь просыпался. На последней странице, после записи «вт. 14:30 пюре из тыквы, 120 мл», Рита написала:
«Тёрка. Половник. Полотенце. Лопатка».
Четыре пропажи за месяц. Все после среды.
Она закрыла блокнот. Положила его на тумбочку у кровати. Накрыла телефоном.
Нужно было проверить.
В следующую среду Рита подготовилась.
Утром, пока Ромка ещё спал, она обошла квартиру. Посчитала кухонные полотенца: три штуки. Проверила ящик с приборами: вилки, ножи, две деревянные ложки, открывалка. Заглянула в шкаф в прихожей: зонт, Ромкина панамка, её шарф с бахромой, тот, серый, который муж подарил на день рождения.
Всё на месте. Она сфотографировала каждый ящик. На всякий случай.
Галина пришла в одиннадцать. Как всегда.
— Ромочка, ба-а-абушка!
Рита отдала ей внука. Но в душ не пошла. Вместо этого села на кухне с книгой и делала вид, что читает. Буквы прыгали перед глазами. Она перевернула страницу, не прочитав ни строчки.
Галина что-то напевала в комнате. Ромка гулил в ответ.
Около часа свекровь вышла на кухню.
— Риточка, у тебя чай зелёный есть? С жасмином тот, помнишь, ты покупала?
— В верхнем шкафу, справа.
Галина открыла шкаф. Достала пачку. Рита смотрела поверх книги, стараясь, чтобы взгляд оставался рассеянным.
Свекровь заварила чай. Пила, стоя у окна. За окном шёл мокрый снег, хотя на календаре был март, и город никак не мог определиться: зима или весна.
— Ромочке бы ботиночки новые, — сказала Галина задумчиво. — Те, что я покупала, уже малы.
— Мы на следующей неделе поедем в «Детский мир».
— Ну хорошо.
Пауза.
— А что у тебя с лицом, Рита?
— В смысле?
— Бледная ты какая-то. Круги под глазами.
— Ромка ночью плохо спал. Зубы.
— А-а-а, — протянула Галина и отпила чай.
В два она ушла. Сумка на плече, ботинки зашнурованы, шаги по лестнице.
Рита закрыла дверь на оба замка. Пошла проверять.
Кухонные полотенца: два. Было три.
Она сверилась с фотографией. Точно. Третье висело на крючке у плиты, жёлтое, с рисунком подсолнухов. Его больше не было.
Рита прислонилась к холодильнику. Лбом. Металл был прохладный, чуть вибрировал от работы компрессора.
Теперь она знала точно.
Вечером Рома пришёл с работы. Разулся, бросил куртку на вешалку, сел за стол. Рита поставила перед ним тарелку с гречкой и котлетами.
— Ром.
— М?
— Мне нужно тебе кое-что сказать.
Он поднял глаза. Что-то в её голосе заставило его положить вилку.
— Что случилось?
— Твоя мама… — Рита села напротив, сцепила пальцы на столе. — Каждый раз, когда она приходит, из дома пропадает что-нибудь.
Тишина. Часы на стене тикали. Ромка в соседней комнате стучал погремушкой об пол.
— Рит, что ты несёшь?
— Тёрка. Половник. Два полотенца. Лопатка для блинов. Пачка кофе, кстати, тоже, я вчера только заметила.
Он откинулся на спинку стула.
— Ты серьёзно сейчас?
— У меня фотографии есть. До и после. Хочешь покажу?
— Нет, я не хочу смотреть фотографии ящиков! — он повысил голос, и Рита почувствовала, как что-то внутри сжалось, маленькое и твёрдое, где-то под рёбрами. — Ты обвиняешь мою мать в том, что она таскает у нас полотенца?
— Я не обвиняю. Я говорю, что вижу.
— А я говорю, что ты устала. Ты не спишь нормально уже полгода. У тебя от недосыпа мерещится всякое.
Рита встала. Убрала свою тарелку в раковину, хотя даже не притронулась к еде. Включила воду. Струя ударила о тарелку, и брызги попали на рукав.
— Ладно, — сказала она. — Мерещится.
Рома вздохнул. Он доел молча. Отнёс тарелку, поставил в раковину рядом с её. Прошёл мимо, коснулся плеча.
— Рит, ну правда. Мама бы не стала.
— Конечно.
Она вытерла руки. Тем полотенцем, которое осталось.
Ночью Рита лежала в темноте и слушала, как дышит Ромка в кроватке рядом. Ровно, мягко. Иногда причмокивал во сне.
Она думала о том, что Рома ей не верит. Это не было новостью. Он вообще сложно верил в то, что не совпадало с его картиной мира, а в его картине мира мать была святой. Женщина, которая одна подняла его после развода, работала в двух местах, ни разу не пожаловалась. Он рассказывал об этом на первом свидании, и Рита тогда подумала: вот. Человек, который ценит мать. Это хорошо.
Это было хорошо. До определённого момента.
Потому что ценить мать и не видеть очевидного, это два разных навыка. А Рома владел только первым.
Она перевернулась на бок. Подтянула одеяло.
Ладно. Если он не верит, она справится сама.
План был простой. Даже не план. Скорее эксперимент.
В понедельник Рита пошла в магазин и купила набор кухонных полотенец. Шесть штук, в упаковке, разноцветные: красное, синее, зелёное, жёлтое, белое с полосками и серое. Недорогие. Развесила их по кухне: два на крючках у плиты, одно на ручке духовки, два в ящике.
А на шестом она написала маркером, мелко, в углу, с изнаночной стороны: «Квартира Маргариты Соловьёвой, ул. Гагарина 14, кв. 38».
Это полотенце она повесила на самый удобный крючок, прямо рядом с раковиной.
Потом достала блокнот и записала: «Пн. 6 полотенец. 2 крючка у плиты, 1 духовка, 2 в ящике, 1 у раковины».
Сфотографировала.
И стала ждать среду.
Галина пришла. Ровно в одиннадцать.
— Ой, у тебя полотенца новые!
— Да, в «Ленте» акция была.
— Красивые.
Она взяла Ромку. Унесла в комнату. Рита слышала, как она поёт «Спят усталые игрушки», хотя до сна было далеко.
Рита осталась на кухне. Варила суп. Морковь, картошка, лук. Запах масла и бульона заполнил квартиру, и она на секунду подумала: вот так пахнет нормальная жизнь. Суп, чистые полотенца, поющая свекровь.
Если бы не одно «но».
Около половины первого Галина вышла на кухню. Ромка заснул у неё на руках, она уложила его в кроватку.
— Борщ пахнет чудесно.
— Это щи.
— Ну щи. Тоже хорошо.
Она налила себе воды. Пила, стоя у окна. Потом прошлась по кухне, заглянула в шкаф за стаканом чистым, хотя стаканы стояли на столе.
Рита резала хлеб. Нож скользил по корке, и звук был сухой, хрусткий.
— Риточка, а ты витамины пьёшь?
— Какие витамины?
— Ну, для кормящих. Тебе нужно следить за собой, ты же кормишь ещё.
— Я уже не кормлю. Ромке полтора года, мы на смеси давно.
— А, ну ладно.
Молчание.
— Всё равно бледная ты.
В два Галина ушла. Привычная последовательность: ботинки, сумка, дверь. Шаги по лестнице стали тише, потом исчезли.
Рита закрыла дверь. Считала полотенца.
Пять.
Полотенце у раковины исчезло. То самое, с надписью на изнанке.
Рита села на табуретку. Посидела минуту. Две. Потом достала телефон и позвонила Роме на работу.
— Ром, у нас было шесть полотенец. Я повесила их утром. Сфотографировала. Сейчас пять. Твоя мама только что ушла.
Молчание в трубке.
— Ром?
— Я слышу, — голос был глухой. — Рит, может, оно упало куда-то?
— Куда оно могло упасть? Под плиту? В канализацию?
— Я не знаю.
— Я знаю, — сказала она. — И ты знаешь.
Он повесил трубку. Не грубо. Просто нажал кнопку.
Вечером он молчал. Ел, не глядя в тарелку. Рита тоже молчала. Ромка стучал ложкой по столику стульчика и смеялся.
После ужина Рома сел в кресло и долго смотрел в телефон. Потом положил его на подлокотник экраном вниз.
— И что ты предлагаешь?
— Ничего.
— В смысле ничего?
— Я уже всё сделала.
— Что ты сделала?
Рита посмотрела на него. Спокойно, без злости, без обиды. Просто посмотрела, как смотрят на знакомый пейзаж из окна, который давно не удивляет.
— На том полотенце, которое она унесла, с изнанки написан наш адрес. Мой адрес. Моё имя.
Рома моргнул.
— Зачем?
— Чтобы в следующий раз, когда она расскажет подругам, какие чудесные полотенца в «Ленте», и развесит их у себя на кухне, любой гость мог перевернуть край и прочитать.
Он открыл рот. Закрыл. Снова открыл.
— Рит.
— Что?
— Это… это жёстко.
— Жёстко — это когда твоя мать выносит из моего дома вещи, а ты говоришь мне, что я устала.
Ромка бросил ложку на пол. Она упала с металлическим звоном. Оба вздрогнули.
Рита подняла ложку, вымыла под краном, протёрла. Положила обратно на столик.
— Я не хотел…
— Я знаю, Ром. Ты не хотел. Ты никогда не хочешь. Ты просто не замечаешь.
Он потёр лицо ладонями. Долго. Будто пытался стереть выражение, которое не мог контролировать.
На следующий день Галина позвонила.
Рита стояла у окна, Ромка ползал по ковру, собирая кубики в ведёрко. За окном наконец-то вышло солнце, и лужи на асфальте блестели так, что щурились глаза.
Телефон зазвонил. На экране «Галина Петровна».
— Алло?
— Рита. — Голос был другой. Не тёплый, не певучий. Ровный и чуть хрипловатый, как будто она долго молчала перед тем, как набрать номер. — Мне Рома звонил.
Рита прислонилась к подоконнику. Краска на раме облупилась, и она машинально поскребла ногтем.
— И что он сказал?
— Сказал про полотенце. Про надпись.
Тишина. Ромка кинул кубик в ведёрко. Попал.
— Рита, я не воровка.
— Я не говорила, что вы воровка.
— А что ты говоришь?
— Я говорю, что из моего дома каждую среду пропадают вещи. И это совпадает с вашими визитами. Тёрка. Половник. Полотенца. Лопатка.
Снова тишина. Долгая. Рита слышала, как на том конце что-то шуршит, может быть, Галина перекладывала трубку из одной руки в другую.
— Мне они были нужнее.
Рита не сразу поняла, что услышала. Слова вошли не через уши даже, а через грудную клетку, тупым давлением.
— Что?
— У тебя всё новое. Всё хорошее. А я одна. Пенсия двадцать две тысячи. Половину отдаю за квартиру. Что мне остаётся, Рита?
Голос дрогнул. Не сломался, но дрогнул, как стакан на краю стола, который ещё не упал, но уже качнулся.
— Я не могу себе купить нормальное полотенце. Понимаешь? Нормальное. Не тряпку, которая после третьей стирки расползается. А нормальное, мягкое. С рисунком.
Рита закрыла глаза.
— Галина Петровна. Почему вы не сказали?
— Кому? Роме? Чтобы он решил, что мать побирается?
— Мне.
— Тебе? — Голос стал острым. — А ты бы что сделала, Рита? Пожалела бы? Купила бы мне набор полотенец на 8 Марта и считала себя доброй невесткой?
Рита открыла глаза. Ромка сидел на ковре и смотрел на неё снизу вверх, серьёзно, как умеют смотреть только маленькие дети: без оценки, без ожиданий.
— Я бы не стала вас жалеть, — сказала Рита. — Я бы просто отдала вам эту тёрку. Если бы вы попросили.
Молчание.
— Мне не нужна была тёрка, — тихо сказала Галина. — У меня есть тёрка. Старая, советская, ею ещё моя мать пользовалась.
— Тогда зачем?
— Потому что у тебя она новая. И блестящая. И красивая. И тебе её подарили. А мне никто ничего не дарит, Рита.
Пауза.
— Никто. Уже очень давно.
Рита долго сидела на кухне после этого разговора. Ромка заснул в кроватке. Суп остыл на плите. За окном солнце ушло за облако, и лужи перестали блестеть.
Она думала.
Не о тёрке и не о полотенцах. О женщине шестидесяти двух лет, которая живёт одна в однокомнатной квартире на окраине, с пенсией в двадцать две тысячи, и каждую среду едет через полгорода, чтобы подержать на руках внука и унести домой чужое полотенце. Не потому что ей нужно полотенце. А потому что ей нужно что-то новое. Что-то, что пахнет чужой, молодой, живой жизнью.
Рита вспомнила свою бабушку. Та тоже собирала вещи. Пакетики, баночки, крышечки от йогуртов. Мама злилась: «Зачем тебе этот хлам?» А бабушка улыбалась и прятала очередную стеклянную банку в шкаф. Когда бабушки не стало, мама открыла этот шкаф и расплакалась. Внутри было чисто, аккуратно и страшно. Двести сорок банок, выстроенных по размеру. Пустых.
Рита налила себе воду. Выпила залпом. Стакан стукнул о столешницу.
Вечером она дождалась, пока Рома придёт.
— Сядь.
Он сел. Настороженно, как человек, который ждёт продолжения вчерашнего разговора и заранее строит защиту.
— Твоя мама позвонила.
— Знаю. Она мне тоже звонила. Плакала.
— И что ты ей сказал?
— Сказал, что разберёмся.
— Как?
Он молчал. Крутил кольцо на пальце, обручальное, простое, без камней, они выбирали вместе, в маленькой мастерской на Таганке.
— Ром, твоя мать живёт на двадцать две тысячи. Ты знал?
— Ну, примерно… Я ей помогаю иногда.
— Иногда — это сколько?
— Ну, пять тысяч в месяц. Когда получается.
— Когда получается?
— Рит, ну ты же знаешь, у нас ипотека, Ромка, памперсы…
— Я знаю. Я каждый день это знаю. Я считаю каждую тысячу, Ром.
Она встала, открыла верхний ящик шкафа, достала свой блокнот. Тот самый, с записями про Ромкино питание. Перевернула на последнюю страницу.
— Вот. Тёрка. Половник. Два полотенца. Лопатка. Пачка кофе. И ещё набор специй, я только сегодня заметила.
Он смотрел на список. Потом на неё.
— Это не про вещи, Ром. Это про то, что твоя мать стесняется попросить. А ты не замечаешь, что ей плохо. Потому что она улыбается и поёт «Спят усталые игрушки».
Он опустил голову.
— Я не знал, что так…
— Я тоже не знала. А потом посчитала.
В субботу они поехали к Галине.
Рита собрала пакет. Положила туда два полотенца из нового набора, банку хорошего кофе, набор специй в стеклянных баночках и ту самую силиконовую лопатку для блинов. Купила новую, точно такую же.
Ромка сидел в автокресле и жевал резинового жирафа. За окном мелькали панельные дома, рекламные щиты, мокрые деревья. Март не сдавался.
Галина открыла дверь. Выглядела она иначе. Не то чтобы постаревшей или больной, нет. Но что-то в лице изменилось: щёки опустились чуть ниже, чем Рита помнила, и губы были сжаты так плотно, будто она боялась, что слова выскочат раньше, чем она разрешит.
— Здравствуйте, Галина Петровна.
— Заходите.
Квартира была маленькая. Однокомнатная, с кухней метров шесть. Обои в коридоре, бежевые в мелкий цветок, слегка отходили у потолка. Пахло валерианкой и чем-то печёным.
На кухонном столе стояла ваза с тремя гвоздиками. Рядом лежала тёрка. Та самая, немецкая, с деревянной ручкой.
Рита увидела её и остановилась.
Галина перехватила взгляд.
— Я хотела вернуть. Давно хотела. Но не знала, как объяснить.
Рита поставила пакет на стол.
— Вот. Это вам.
Галина заглянула внутрь. Долго смотрела, не доставая. Потом подняла глаза.
— Зачем?
— Потому что вы часть нашей семьи. И не нужно ничего выносить тайком. Нужно просто сказать.
— Я не могу просить, Рита.
— Никто не просит. Я даю.
Галина стояла у стола. Ромка на руках у Ромы тянулся к гвоздикам. Тикали часы на стене, старые, круглые, с белым циферблатом и цифрами, которые чуть стёрлись от времени.
Галина достала из пакета полотенце. Красное. Развернула, пощупала.
— Мягкое, — сказала она.
И больше ничего не смогла сказать, потому что лицо поехало, как бывает, когда сдерживаешься долго, а потом перестаёшь. Она прижала полотенце к груди и отвернулась к окну.
Рома сделал шаг к ней. Положил руку на плечо.
— Мам.
— Всё нормально, — выдавила она. — Всё нормально, Ромочка.
Но голос звучал так, как звучат вещи, которые совсем не нормально.
Они просидели у Галины до вечера. Рита сварила чай на той крошечной кухне, где на плите помещалась только одна кастрюля. Ромка ползал по ковру, который был старше его родителей. Галина держала красное полотенце на коленях и гладила его пальцами, как гладят кошку.
Они не говорили о полотенцах. И о тёрке не говорили. Говорили о Ромке, о том, что он скоро пойдёт в садик, о том, что весна не торопится, о том, что в соседнем доме открылась пекарня и хлеб там пахнет так, что хочется зайти, даже если не голодный.
Нормальный разговор. Впервые за долгое время.
Когда собирались уходить, Галина вышла в коридор. Постояла. Потом подошла к тумбочке, выдвинула верхний ящик и достала оттуда половник. Тот самый, с загнутым носиком.
— Вот, — сказала она. — Тоже хотела вернуть.
Рита взяла его. Покрутила в руках. Металл был тёплый.
— Спасибо.
Галина кивнула. Потом сделала то, чего никогда раньше не делала: обняла Риту. Коротко, неловко, одной рукой, потому что во второй сжимала дверную ручку.
Рита почувствовала запах валерианки и стирального порошка. И чего-то ещё, тёплого и старого, как пыль на антресолях.
В машине молчали. Ромка заснул через минуту. Фонари мелькали за окном, жёлтые, ровные.
— Ром.
— М?
— Пять тысяч в месяц мало.
— Я знаю.
— Давай десять. Я пересчитаю бюджет.
— Рит, у нас…
— Я пересчитаю. У меня есть подушка на карте, там тридцать тысяч. Если что, возьмём оттуда.
— Это же на экстренный случай.
— А это и есть экстренный случай, Ром. Твоя мать выносит из дома полотенца. Это экстренный случай.
Он усмехнулся. Горько, одним уголком рта.
— Ладно.
— И ещё. Каждую среду я буду собирать ей пакет. Не подарок, не милостыню. Просто вещи, которые нам не нужны или которых у нас два. Второй набор специй, лишние полотенца, кофе. Нормально, по-человечески.
— Она не возьмёт.
— Возьмёт. Если не делать из этого событие.
Молчание.
— Ты на неё не злишься? — спросил он, не отрывая глаз от дороги.
Рита подумала.
— Злилась. Когда не понимала. А когда поняла, злиться стало не на что.
— А на меня?
— На тебя злюсь.
— За что?
— За то, что ты не видел. Она приходила каждую среду, Ром. Каждую. Пела Ромке песни, гладила пелёнки, варила борщ. А у неё дома обои отходят от стен и тёрка советская. И ты не видел.
— Я думал, у неё всё нормально.
— Потому что она улыбалась?
— Да.
Рита посмотрела в окно. Фонари. Дома. Мокрый асфальт.
— Мы все улыбаемся, Ром. Это ничего не значит.
В следующую среду Галина пришла, как обычно. Ровно в одиннадцать. Ботинки у порога, руки под краном.
— Ромочка, ба-а-абушка!
Но на этот раз на кухонном столе стоял пакет. Внутри: пачка кофе, две губки для посуды, кухонное полотенце (зелёное, из того же набора), банка маринованных огурцов, которые Рита закрывала летом, и маленькая баночка мёда.
Галина увидела пакет. Остановилась.
— Это что?
— Вам. Огурцы прошлогодние, надо доесть, а мы не успеваем. И мёд, мне на работе дали, а Ромке рано ещё.
Это было враньё. Мёд Рита купила утром, специально. Но Галине не нужно было это знать.
Свекровь стояла у стола. Смотрела на пакет. Потом на Риту.
— Риточка.
— Да?
— Спасибо.
Одно слово. Тихое. Без нажима. Как выдох.
Рита кивнула и пошла ставить чайник.
Они пили чай вместе. Ромка сидел у бабушки на коленях и размазывал банан по столу. Галина не пела. Просто сидела, пила чай и иногда поглядывала на пакет, который стоял у двери, готовый к отправке домой.
— А тёрку ту, немецкую, — вдруг сказала Галина, — ты поставь обратно в ящик. Хорошая тёрка. Мне моя старая привычнее.
— Хорошо.
— И половник. Он у тебя удобный, носик загнутый.
— Уже стоит на месте.
Галина кивнула. Отпила чай.
— Знаешь, Рита, — сказала она, держа кружку обеими руками. — Я ведь не из жадности. Ты, наверное, думаешь.
— Нет.
— Я просто… — она замолчала, подбирая слова, как подбирают мелочь на дне кармана, на ощупь, не глядя. — Когда берёшь что-то из чужого дома, оно пахнет чужой жизнью. Понимаешь? Не вещь. Жизнь. Молодая, тёплая. С ребёнком, с мужем, с супом на плите. Я приносила это домой и ставила на полку. И в квартире становилось… — она не закончила.
Рита молчала. Ромка уронил банан на пол.
— Менее пусто, — тихо закончила Галина.
Рита вспоминала этот разговор потом, много раз. Менее пусто. Два слова, от которых щипало в носу.
Она стала замечать вещи, которых раньше не видела. Что Галина приходит не просто «помочь». Что для неё эта среда, единственный день, когда она не одна. Что пение «Спят усталые игрушки» нужно не столько Ромке, сколько ей самой. Что её огромная коричневая сумка раньше была полной, когда она уходила, а теперь пустая. И в этом тоже было что-то, от чего Рите хотелось налить ещё одну чашку чая и усадить свекровь за стол.
Они не стали подругами. Это было бы враньём. Но что-то сдвинулось.
Галина перестала прятать глаза, когда приходила. Стала говорить: «Рита, у меня кончился стиральный порошок, не купишь?» или «У тебя нет лишней банки варенья? Мне к чаю нечего».
Рита покупала. Без вопросов, без пауз, без выражения лица, которое означает «вот видите, а я говорила».
Просто покупала и клала в пакет.
А Рома, наконец, стал звонить матери не только по праздникам. Каждый вторник. Коротко, минут на пять. «Мам, как дела. Что нужно. Мы в субботу заедем».
Это тоже было немного. Но для Галины, которая привыкла считать пустые дни между средами, это было как окно, открытое в комнате, где давно не проветривали.
В апреле Рита нашла в кармане куртки записку. Маленькую, сложенную вчетверо, написанную круглым почерком с завитушками на заглавных буквах.
«Риточка. Я постирала Ромкины штанишки, они в корзине на балконе. И котлеты в холодильнике, второй полке. Не ругай Рому, он забыл свой обед дома, я ему отнесла. Г.П.»
Рита развернула записку, прочитала, сложила обратно. Положила на тумбочку.
На тумбочке лежал блокнот. Тот самый. Рита открыла последнюю страницу. Список: «Тёрка. Половник. Полотенце. Лопатка».
Она взяла ручку. Зачеркнула каждый пункт, аккуратно, одной линией.
Под списком написала: «Записка. Котлеты. Штанишки».
Новый список. Другой.
Закрыла блокнот и убрала его в ящик. Глубоко, под стопку детских книжек.
На крючке у раковины висело полотенце. Зелёное, из нового набора. Оно пахло стиральным порошком и немного, совсем чуть-чуть, валерианкой.
Рита вытерла руки и пошла разогревать котлеты.
— Свекрови — норковую шубу, а мне — три тысячи на месяц? — удивилась Алина. Посмотрим, во что тебе обойдётся мамина любовь