Шесть лет Вера знала это имя только по чужим пересказам. Алла позвонила в обычный четверг и попросила о том, после чего пол на кухне вдруг оказался ближе, чем обычно. Что ответить женщине, которая просит у тебя часть твоей дочери ради человека, ушедшего из твоего дома?
Вера мыла кружку с отбитой ручкой, когда телефон на столе зажужжал и пополз к краю. Номер был чужой, цифры в начале она не узнала.
Она вытерла руки о фартук, потому что ждала звонка из поликлиники. Полине в пятницу нужна была справка для бассейна.
— Слушаю.
— Вера? Это Алла. Жена Игоря. Пожалуйста, не бросайте трубку.
На кухне что-то гудело. Холодильник, наверное. Вера слышала его так ясно, будто он стал единственным живым предметом в доме.
Шесть лет она знала это имя только по чужим пересказам. Один раз видела фотографию: светлая коса, пальто с большими пуговицами, рядом Игорь с лицом человека, которому наконец разрешили выдохнуть. Фотографию тогда прислала общая знакомая. Вера не просила.
— Откуда у вас мой номер? — спросила она.
— Мне дали. Я потом объясню. Вера, я знаю, что не имею права звонить. Я бы на вашем месте положила трубку.
— Я пока здесь.
— Спасибо.
Пауза вышла такой длинной, что Вера услышала на том конце чужое дыхание. Неровное, с придыханием, как у человека, который пробежал несколько лестничных пролётов и боится вдохнуть слишком глубоко.
— Игорь в больнице, — сказала Алла. — С августа. У него острый лейкоз.
Вера опустила кружку на стол. Не поставила, а именно опустила, как опускают что-то хрупкое в воду.
— Сейчас он в Москве, в гематологии. Две химии позади, ремиссия есть, но врачи говорят, что без пересадки костного мозга она долго не продержится. В регистре никого не нашли. Совсем. Ни у нас, ни за границей по первому запросу.
— Мне очень жаль, — сказала Вера. И услышала, как плоско это прозвучало. Как в открытке.
— Есть один вариант. Врач сказал, что подойдёт ребёнок. Не полное совпадение, но такое, с которым работают. Родные дети, родители. У Игоря родителей нет, брата нет. У нас Ярик, ему три года, это не вариант.
Вера уже знала. Она знала раньше, чем Алла договорила, как знают, что стакан сейчас упадёт, ещё до того, как он качнулся на краю.
— Мне нужно, чтобы вы разрешили Полине сдать кровь на типирование, — сказала Алла. — Только анализ. Больше ничего. Если не подойдёт, вы забудете этот звонок, а я забуду ваш номер.
Колени стали ватными. Вера нащупала свободной рукой край столешницы, не нашла его и села прямо на пол, на холодную плитку между мусорным ведром и батареей. Телефон она прижала к уху так, что стало больно.
— Вы просите, чтобы мой ребёнок… — начала она и не закончила.
— Я прошу о разрешении. Решать будете вы.
— А он? Он знает, что вы звоните?
— Нет. Он запретил бы. Он вообще сказал, что не имеет права ни о чём вас просить.
— Правильно сказал.
— Да.
На плитке лежала крошка от печенья. Вера смотрела на неё и думала, что надо бы подмести, и что мысль эта дикая, неуместная, но только за неё и можно держаться.
— Мне нужно подумать, — сказала она наконец.
— Конечно. Я напишу вам сообщение, там мой номер. Если надумаете, звоните в любое время. Хоть ночью. Я всё равно не сплю.
Гудки были короткие, злые. Вера положила телефон рядом на плитку экраном вниз и просидела так, пока не затекла нога.
Когда-то эту кухню они выбирали вдвоём. Игорь настаивал на жёлтых шкафчиках, Вера хотела белые, и в магазине они так громко спорили, что продавщица деликатно отошла к соседнему стенду. Победили жёлтые. Через четыре года Вера перекрасила их в серо-зелёный, и никто не спросил зачем.
Кружка с отбитой ручкой осталась от него. Не подарок, не память. Просто в тот мартовский вечер, когда Игорь собрал сумку и ушёл, он в сердцах швырнул её в раковину, и ручка отлетела. Вера подобрала осколок. Кружку не выбросила, хотя Нелли потом полгода твердила, что хватит хранить хлам.
«Не хлам, — отвечала Вера. — Кружка».
Она и сейчас стояла на столе, повернутая отбитым местом к стене. Белая, с синей полоской по краю. Вера вылила остывшую воду, налила свежей, и вода в кружке опасно подступила к краю.
В замке повернулся ключ.
— Мам, я дома! Там в подъезде опять лампочка не горит, я чуть не убилась о детскую коляску.
Полина влетела в кухню вместе с запахом хлорки и мокрых волос. Пятнадцать лет, сто шестьдесят восемь сантиметров, рыжеватая косичка набок, на скуле родинка, которую Вера называла «кнопкой». Рюкзак шлёпнулся на табурет, из него выпал свёрнутый полотенцем купальник.
— Ты чего такая? — спросила она.
— Какая?
— Зелёная. Прямо как шкафчики.
— Устала.
— Ну такое. Ужин есть?
— Макароны с сыром. Руки помой.
Полина ушла в ванную, зашумела вода. Вера смотрела на рюкзак, на торчащий из него краешек телефона в потрёпанном чехле с котом. Подумала: а ведь у девочки ровно такая же манера. Сначала бросить всё, потом уйти. Игорь тоже сначала бросал ключи на тумбочку, а потом уходил.
Она не сказала ничего. За ужином обсуждали физику, и Вера кивала, а когда Полина пересказывала историю про учителя, который перепутал год рождения Ломоносова, смеялась слишком поздно. Дочь это заметила. Вера видела, как та приподняла бровь и опустила глаза в тарелку.
На столе у окна лежал телефон. Экраном вниз. Сообщение от Аллы пришло в семь сорок: «Это мой номер. Я не буду писать больше. Спасибо, что выслушали».
Игорь ушёл шесть лет назад, в марте. Это Вера помнила точно, потому что в тот день по двору таскали грязный снег и дворник Анвар ругался на лопату.
Она не нашла помады на воротнике. Всё было проще и хуже: в воскресенье он сказал за завтраком «слушай, ну» и замолчал на полуслове. Потом взял её руку, как берут чужую, и сказал, что им нужно поговорить. Разговор длился двенадцать минут. Вера запомнила, потому что кипел чайник, и она всё время думала, что он выкипит.
Его не интересовало, что Полине девять и у неё скоро утренник с песнями. Ему было сорок три года, и он, как объяснил, в первый раз за много лет почувствовал, что живёт. С Аллой. С той, что работала в бухгалтерии соседнего отдела. Моложе на восемь лет.
— Я не хочу, чтобы ты думала, что это из-за тебя, — сказал он тогда.
— А из-за кого?
— Ну… просто так вышло.
Кольцо он положил на край раковины. Не бросил, а положил, аккуратно, и Вера много лет не могла простить именно этой аккуратности. Если бы швырнул, было бы проще. А так, будто сдавал ключи от гостиницы.
Алименты он платил без задержек. Тридцать три процента с зарплаты по решению суда, и ни разу не опоздал. Это Вера признавала. Он приезжал по первым субботам месяца, водил Полину в кино и в кафе-мороженое, потом приезжал по каждой второй, потом звонил по праздникам. Последний раз Полина видела отца на своём тринадцатилетии. Он принёс дорогие наушники, посидел сорок минут за столом и уехал, потому что у Ярика была температура.
Полина тогда сказала: «Нормально, мам, я так и думала». И пошла к себе в комнату. Вера слышала, как она включила музыку, и не пошла следом. Потом много раз возвращалась к этому моменту и ругала себя за то, что не пошла.
Утром Вера встала в шесть, хотя будильник стоял на семь. Лежала, смотрела в потолок, на трещину в побелке у люстры. Трещина тянулась тонкой линией и растекалась на конце, как веточка.
Полина завтракала над учебником. Гречка, чай, ломтик сыра.
— Мам, — сказала она, не поднимая глаз. — Кто вчера звонил?
— Когда?
— Вечером. У тебя телефон светился. Ты сидела на полу.
— Ты видела?
— Я зашла в кухню за водой. Ты меня не заметила.
Вера взяла нож и принялась резать хлеб. Тонко, почти прозрачно, как делала её мать, пережившая голодные девяностые.
— Из поликлиники.
— Из поликлиники не сидят на полу.
Нож сорвался и ударил в разделочную доску. Полина наконец оторвала глаза от учебника. Глаза у неё были серые, с коричневой крапинкой в левом, точно как у отца. Вера в такие минуты отворачивалась.
— Мне потом объяснить, ладно? Вечером.
— Ладно, — сказала Полина. И как-то слишком быстро, слишком послушно вернулась к параграфу.
Вера потом думала, что именно в этот момент должна была насторожиться. Дочь в пятнадцать лет не отступает так легко.
Она позвонила Нелли в обеденный перерыв, из служебного коридора, где пахло хлоркой и старыми папками. Работала Вера в паспортном столе при управляющей компании, двадцать лет на одном стуле.
— Ты сядь, — сказала она.
— Я сижу. Что случилось?
Нелли была её лучшей подругой с института и говорила так, будто всё время разгоняла автобус: быстро, шумно, с тормозом только на конце фразы.
Вера пересказала. Коротко, без украшений. Нелли выслушала молча, а потом тихо сказала:
— Охренеть.
— Нелька.
— Ну охренеть же! Она тебе звонит, эта… Прости, но слов нет. Вера, ты не обязана. Слышишь? Не обязана ничего.
— Он болен.
— Он тебя оставил. Он оставил девятилетнюю девочку с кружкой вместо отца.
— Нелли.
— Что Нелли? Я что, неправа?
— Он умирает.
— Не умирает. Он лечится, и пусть лечится на здоровье, у них там деньги, связи, чёрт знает что. Найдут другого донора. Есть же эти базы, регистры.
— Не нашли.
На том конце стало тихо. Вера слышала, как у подруги в кабинете хлопнула дверца шкафа.
— Ты что, думаешь согласиться?
— Я не думаю. Я просто… Нелли, у неё голос был как у человека, который ходит по краю крыши.
— Не твоя крыша.
— Моя дочь.
— Вот именно. Твоя дочь, не его. Он отказался от неё добровольно.
— Он не отказывался. Просто перестал приходить.
— А в чём разница?
Вера не нашла ответа. Она стояла и смотрела на стенд с образцами заявлений, где жирным шрифтом было выведено «Для оформления регистрации необходимо предоставить», и ей вдруг показалось, что вся жизнь так: сначала предоставь, потом получишь. А что предоставить, не сказано.
Вечером, как обещала, она рассказала Полине.
Не сразу. Сначала дождалась, пока дочь вымоет посуду, пока выключит телевизор, пока перестанет бегать между комнатой и кухней. Сели за стол. Вера налила два чая, себе в кружку с отбитой ручкой, Полине в цветастую. Руки у неё были на удивление спокойные, а вот в животе что-то мелко и часто дрожало.
— Звонила Алла.
— Какая Алла?
— Жена папы.
Полина кивнула. Не удивилась. Вера отметила это отдельно, как отмечают лишнюю цифру в квитанции, но промолчала.
— Папа в больнице, — продолжила она. — У него очень тяжёлая болезнь. Лейкоз. Рак крови.
— Я знаю.
Слова упали на стол и остались лежать между кружками.
Вера не сразу поняла, что услышала.
— Что ты знаешь?
— Что у папы лейкоз. Что он в Москве. Что ему нужна пересадка.
— Откуда?
Полина обхватила свою цветастую кружку двумя ладонями. Лицо у неё стало упрямым, закрытым, таким же, как у самой Веры в школе, когда её вызывали к доске.
— Мам, только не кричи.
— Я не кричу.
— Ты сейчас начнёшь.
— Полина.
— Это я дала Алле твой номер.
В комнате будто выключили звук. Вера слышала, как тикают часы над дверью. Каждый удар отдельно.
— Объясни, — сказала она.
— Папа написал мне в октябре. Обычное сообщение: «Привет, как ты?». Я ответила. Потом он сказал, что болен. Я приехала к нему в больницу. Два раза.
— Как приехала?
— На электричке. Сказала тебе, что на соревнования в областной центр.
— Ты солгала мне.
— Да. Это нехорошо. Я знаю.
— Два раза.
— Три. Последний был на прошлой неделе. С Аллой познакомилась. Она нормальная, мам. Она с Яриком приезжает, привозит папе еду. Ярик мне машинку нарисовал.
Вера смотрела на дочь и не узнавала. Или узнавала слишком хорошо. Та же манера ставить локти на стол, та же упрямая складка у переносицы. Только раньше Вера смотрела на неё и видела свою девочку, а сейчас сидела перед ней взрослая и чужая женщина, которая три раза ездила на электричке туда, куда Вере и в голову не пришло бы сунуться.
— Он просил тебя об этом? — спросила она.
— О чём?
— Чтобы я разрешила.
— Нет. Он вообще не хотел, чтобы ты знала. Я сама. Врач сказал папе про детей, я слышала разговор в коридоре. И я подумала, что могу.
— Ты не можешь.
— Мам.
— Ты ребёнок.
— Мне пятнадцать. По закону я имею право сама давать согласие на медицинское вмешательство.
— По закону нужно моё согласие тоже.
— Вот поэтому я и дала Алле номер. Потому что без тебя нельзя.
Слова были правильные. Вера слышала, что девочка заранее их выучила и репетировала, наверное, ночью, под одеялом, вполголоса. От этого становилось хуже.
— Нет, — сказала Вера.
— Что?
— Нет. Я не разрешу.
Полина встала. Стул скрипнул по линолеуму.
— Почему?
— Потому что ты моя дочь. И потому что я не позволю никому делать из тебя запчасть.
— Он мой папа!
— Он ушёл.
— Это у вас с ним было! А у меня нет! Я его не выбирала, но он мой!
— Он не приходил на твои дни рождения.
— Приходил на последний!
— Сорок минут.
— Хватит! — крикнула Полина.
Кружка со стола полетела на пол, ударилась о плитку, осталась цела. Вера смотрела на катящуюся цветастую кружку и вдруг ясно подумала, что кричат они обе голосом её матери.
— Ты не понимаешь, — сказала Полина тише. — Если он умрёт, а я могла…
— Могла что?
— Помочь. И не помогла.
Она ушла к себе. Дверь закрылась не со стуком, а мягко, и это было хуже стука.
Вера долго сидела одна. Потом подняла цветастую кружку, вымыла её, вытерла, поставила на полку. Свою, с отбитой ручкой, оставила на столе. Чай в ней давно остыл и подёрнулся тонкой плёнкой.
В субботу они встретились с Аллой в кафе на вокзальной площади. Вера выбрала место сама: далеко от дома, шумно, никто из знакомых не сидит за такими липкими столами. Пахло пережаренной сдобой и мокрыми куртками.
Алла пришла на десять минут раньше. Вера увидела её сразу, хотя на фотографии та выглядела иначе: русая коса, ростом чуть ниже Веры, сантиметров сто шестьдесят четыре, под глазами серые тени, как следы от пальцев. Свитер на ней был надет швами наружу. Она, видимо, одевалась в темноте или не смотрела.
— Вы свитер наизнанку надели, — сказала Вера вместо приветствия.
Алла посмотрела вниз и засмеялась. Коротко, нервно, так смеются, когда вот-вот заплачут.
— Господи. Я с пяти утра на ногах. Спасибо, что сказали.
— Не за что.
Она села напротив. Заказала чай, не притронулась. Принесла с собой папку с прозрачными файлами и положила на стол, как кладут оружие, чтобы показать: ничего лишнего нет.
— Я должна была сказать вам про ваш номер. Это Полина, вы же знаете.
— Знаю.
— Она ничего плохого не хотела. Она позвонила мне с чужого телефона и сказала: «Только не говорите папе». Я долго не решалась. Две недели. Потом поняла, что времени нет.
Вера кивнула. Говорить было нечего, и она смотрела на чужие пальцы с обкусанными ногтями.
— Хотите, я расскажу? — спросила Алла.
— Расскажите.
Алла говорила ровно, глядя в стол. Игорь пожаловался на слабость в июле, думали, что давление. В августе пошли синяки на ногах без причины, потом поднялась температура, которая не падала. Анализ крови показал то, что показал. Областная клиника, потом перевод в Москву, там два блока химиотерапии, ремиссия. Врачи ставят условие: пока ремиссия, надо делать трансплантацию. Иначе рецидив.
— Типирование в регистре сделали сразу, — сказала Алла. — У нас в стране доноров не нашлось. В международном нашли двух кандидатов, один пока не отвечает, второй с низким совпадением.
— И вы решили, что Полина?
— Не я. Врач. Марк Евгеньевич. Он сказал, что дети дают гаплоидентичное совпадение, пятьдесят процентов. Сейчас такие операции делают, методика отработана. Но нужно, чтобы совпадение было удачным, а для этого нужно проверить.
— Только проверить.
— Только. Я клянусь вам.
— Не клянитесь, — сказала Вера. — Ничего не клянитесь.
Алла кивнула и сжала губы. Вера подумала, что, наверное, видит сейчас то, что видел и Игорь: эту способность замолкать вовремя.
— Почему вы просите, а не он? — спросила она.
— Потому что он считает, что не имеет права.
— Верно считает.
— Верно, — согласилась Алла. — Но я имею право. Потому что он мой муж, потому что у меня трёхлетний сын, а я не хочу растить его без отца. Я пришла вам не за прощением. Мне не надо, чтобы вы меня жалели. Я только прошу.
Вера выпрямилась. В стеклянной стене кафе отражалась её фигура и рядом, размытая, чужая, спина какого-то мужчины с газетой.
— Знаете, что мне хочется сказать? — спросила она.
— Знаю.
— Нет, не знаете. Мне хочется сказать, что вы пришли в мой дом. Не физически. Но пришли. И забрали всё. А теперь просите ещё.
Алла медленно подняла голову. Глаза у неё были покрасневшие, но сухие.
— Я понимаю.
— Нет.
— Да, — сказала она. — Я каждый день это понимаю. Когда он смотрит на Ярика, он иногда замолкает, и я знаю, о чём он думает. О ней. О Полине. Ему стыдно. Всё это время ему было стыдно. Он мне не говорит, но я знаю. Не потому, что умная. Просто видела его лицо, когда он сказал про ваш номер: «Не звони».
Вера отвела взгляд. За соседним столом девочка в красном комбинезоне роняла на пол салфетки, и мать молча поднимала.
— Мне нужно время, — сказала Вера.
— Сколько?
— Не знаю. Дней пять.
— У него, — начала Алла и осеклась.
— Что?
— Нет. Берите, сколько нужно.
Она достала из папки сложенный вдвое лист и положила на стол. Детский рисунок: красный прямоугольник на колёсах, над ним жёлтое солнце с лучами-палочками, внизу кривая подпись печатными буквами «ПОЛИНЕ».
— Ярик рисовал. Просил передать. Он не знает, что вы… Он просто знает, что у него есть сестра, которая приезжала. И что она добрая.
Вера взяла рисунок. Бумага была плотная, слегка пахла детским кремом. Она сложила его пополам, потом ещё раз, чтобы поместился в карман.
На следующий день она поехала в Москву одна.
Электричка шла три часа с лишним, и всю дорогу Вера смотрела в окно, где мелькали голые берёзы, кирпичные платформы и пустые дачные участки с дырявыми пластиковыми бочками. В вагоне пахло жареными пирожками и чужими мандаринами. Рядом сидела пожилая женщина, вязала носок и тихо шевелила губами, считая петли.
Против Веры дремал мужчина в синей куртке, прижимая к груди пакет с логотипом аптеки. Она смотрела на пакет и ловила себя на том, что представляет в нём лекарства. Много лекарств. Белые коробочки, блистеры, ампулы.
Клиника стояла в глубине дворов, серая, с широкими окнами. У проходной сидела охранница в вязаной кофте и проверяла паспорт с таким видом, будто спасала мир от нарушителей.
Марк Евгеньевич принял её в кабинете на третьем этаже. Высокий, лет пятидесяти, очки в жёлтой оправе, на висках седина, руки сухие, большие. Он не вставал, но кивнул на стул так, что отказываться не захотелось.
— Вы мать Полины. Алла Андреевна предупреждала.
— Я не уверена, что хочу.
— Правильно, что не уверены. Уверенные меня настораживают.
Он открыл папку и сказал без предисловий:
— Я объясню, как это работает, и, пожалуйста, перебивайте, если непонятно. Первое: типирование. Это забор крови из вены, ничем не отличается от обычного анализа. Результат через две недели. Если совпадение удовлетворительное, обсуждаем донорство. Здесь девочка должна дать согласие сама, а вы как законный представитель подтверждаете. Плюс комиссия клиники, независимый врач, психолог.
— Психолог?
— Обязательно. Для несовершеннолетних донор должен понимать, на что идёт.
— А сама процедура?
— Забор костного мозга. Под общим наркозом, из подвздошной кости, то есть сзади, в области таза. Длится от часа до полутора. Одна ночь в больнице. Потом боль в бёдрах, как после сильного ушиба, от недели до десяти дней. Слабость. Нужно будет есть железо, много спать. Через месяц-полтора она вернётся к обычной жизни, включая бассейн.
— Откуда вы знаете про бассейн?
— Она сама рассказала. Приходила неделю назад. Вы не знали?
— Знала. Вчера.
— Понимаю, — сказал Марк Евгеньевич. — Тогда скажу честно. Мне она показалась зрелой девочкой. Но зрелость в пятнадцать лет не отменяет страха, и я бы на вашем месте не списывал это со счетов.
— А риски?
— Любой наркоз несёт риск. У здорового подростка он очень низкий, но он есть. Я не буду вам говорить, что его нет.
— А для него? Для Игоря?
— Шансы. Если пересадка пройдёт хорошо, пятилетняя выживаемость при его форме порядка шестидесяти процентов. Если откажемся, рецидив почти наверняка в течение года.
Вера смотрела на его руки, лежащие на папке, и думала, что на этих руках сегодня, наверное, уже побывали чьи-то жизни.
— А если я откажу?
— Тогда продолжим искать. Регистр большой. Но честно говоря,, времени у нас два, два с половиной месяца. Больше ремиссия, скорее всего, не продержится.
Она встала. Колени слегка дрожали, и она оперлась ладонью о спинку стула, пока врач не видел.
— Я не хочу, чтобы мой ребёнок потом всю жизнь думала, что… что отказала. Или что согласилась из чувства вины. Как мне знать?
— Не знаю, — ответил Марк Евгеньевич. — Я врач, не оракул. Но скажу одно: чаще жалеют не о том, что сделали. Жалеют о том, чего не сделали.
— Это тоже мораль.
— Нет. Это статистика, — сказал он спокойно. — Мне неприятно, но она такая.
В коридоре Вера остановилась у окна. Во дворе мужчина в больничной пижаме и вязаной шапке курил возле мусорных баков и смотрел на небо. Лысый, худой. Она не стала вглядываться.
Из клиники ушла, не заходя в палату.
Пять дней превратились в семь. На шестой Вера написала Алле: «Нет. Простите. Я не могу».
Перечитала. Стёрла «простите». Стёрла «не могу». Написала: «Нет». Отправила. Потом положила телефон в ящик с кухонными полотенцами и закрыла.
Полина узнала в тот же вечер. Не от Веры. Алла, видимо, написала ей.
Дочь вышла из комнаты, постояла в дверях. Вера мыла картошку под краном и не обернулась.
— Ты правда отказала?
— Да.
— Ясно.
— Полина…
— Нет, всё ясно. Я просто хотела уточнить.
Дверь снова мягко закрылась. Вера выключила воду. Картошка лежала в раковине, мокрая, круглая, с налипшими комочками земли.
На следующий день и через день Полина не заговаривала. Здоровалась, прощалась, ела то, что дают, но смотрела мимо. Как смотрят на мебель. Вера пыталась сказать про погоду, про школу, про купальник, который стал мал. Ответы были вежливые и пустые, как справки.
Нелли сказала:
— Ну и правильно.
— Думаешь?
— Думаю, ты сделала единственное, что могла.
— Думаешь или знаешь?
Нелли замялась. Впервые на памяти Веры замялась по-настоящему.
— Не знаю, — призналась она. — Но по-другому было нельзя.
В ночь на девятый день Вера проснулась в три часа. Лежала и слушала, как дом дышит: лифт, водопровод, чей-то далёкий кашель. Встала, прошла на кухню, налила воды, не пила, держала стакан двумя руками. Вода подступала к самому краю.
В коридоре скрипнула половица.
— Тоже не спишь? — спросила Полина из темноты.
— Не сплю.
— Можно с тобой?
Вера кивнула. Дочь села на табурет, поджала ноги, натянув на колени футболку. Ей было пятнадцать, но в эту минуту она напоминала ту девятилетнюю, что когда-то сидела на этом же месте и ждала, пока мама перестанет искать на столе чужие следы.
— Я не злюсь, — сказала Полина.
— Злишься.
— Ну да. Но не так, чтобы навсегда.
— Хорошо.
— Просто… — Полина замолчала. — Я ведь не за него хотела. То есть и за него. Но больше за себя. Чтобы потом не думать.
— О чём?
— Что я могла и не сделала.
Вера поставила стакан на стол. Дочь смотрела не на неё, а на кружку с отбитой ручкой, которая стояла у раковины.
— Почему ты её не выбросишь? — спросила Полина.
— Не знаю.
— Она же противная.
— Противная.
— Но ты оставила.
— Оставила.
Они помолчали. На плите сам собой щёлкнул остывающий чайник.
— Ложись, — сказала Вера. — Утром в школу.
— Мам. Я его не прощаю. Если ты думаешь, что я его простила, это не так.
— Я не думаю.
— Просто хочу, чтобы ты знала.
Она ушла, а Вера осталась, и через минуту поняла, что руки у неё совершенно спокойны, а внутри пусто, как в квартире после переезда.
Через неделю пришло сообщение от Аллы. Ни просьб, ни упрёков.
«Нашли донора в Германии. Совпадение девять из десяти. Игорь начинает подготовку. Спасибо, что подумали».
Вера перечитывала эти три предложения, пока буквы не расплылись. Потом положила телефон и села на диван. Тело вдруг стало лёгким до неприличия. Хотелось смеяться. Хотелось позвонить Нелли и крикнуть: «Видишь! Нашли!»
Она позвонила.
— Ну вот, — сказала подруга. — А ты мучилась.
— Я не мучилась.
— Мучилась. По голосу слышу.
— Нелька, а вдруг…
— Никаких «вдруг». Нашли, и слава богу. Всё. Закрыли тему.
Полине она сказала вечером, за ужином. Дочь выслушала, кивнула, не поднимая глаз от тарелки.
— Хорошо, — сказала она.
— Ты рада?
— Да.
— А выглядишь…
— Мам. Я рада.
Вера не стала спрашивать дальше. Открыла окно, впустила в кухню холодный воздух, постояла у подоконника. Во дворе на скамейке сидели двое мужчин, играли в шахматы при свете фонаря, и один из них, толстый, в телогрейке, вдруг хлопнул фигурой по доске и засмеялся.
Можно было жить дальше. Вера так и подумала: можно. Слово «жить» она подержала на языке, как конфету, и удивилась, что вкус остался прежним.
Но ночью ей приснилась кухня с жёлтыми шкафчиками, и в ней стоял Игорь, молодой, в клетчатой рубашке, с пятном от кофе на манжете. Он держал кружку с целой ручкой и говорил что-то, а Вера не слышала, только видела, как шевелятся губы. Потом он поставил кружку на стол, и она рассыпалась.
Проснулась в поту. Часы показывали 4:12.
Звонок раздался в среду, через двенадцать дней после сообщения про донора. Вера была на работе, как раз заполняла бланк для пожилой женщины с опухшими суставами. Номер был тот самый.
— Простите, что днём, — сказала Алла. Голос у неё был чужой, стеклянный. — Донор отказался.
Вера отодвинулась от стола. Женщина с бланком подняла на неё глаза и осторожно спросила:
— Что-то случилось?
— Секунду, — сказала Вера. И вышла в коридор.
— Как отказался?
— Заболел. Грипп, температура, не прошёл медицинскую комиссию. Они говорят, что можно подождать месяц, но у Игоря сейчас идёт рецидив. Анализы пришли вчера. Бластов опять много.
— Но ремиссия…
— Ремиссия закончилась.
Вера прислонилась лбом к холодной стене. Окрашенная в казённый салатовый цвет, шершавая, она пахла старой краской и пылью.
— Я не звонила бы, — сказала Алла. — Я обещала, что не позвоню. Но больше некому. Честное слово. Больше нет никого.
— Я понимаю.
— Я вас не прошу. Я просто говорю, что произошло.
— Алла.
— Да?
— Вы как?
— Что?
— Я спрашиваю, как вы.
На том конце долго молчали. Потом Алла сделала тот самый вдох, неровный, захлёбывающийся, и Вера услышала, как женщина, которую она шесть лет не называла по имени, тихо заплакала в трубку. Без слов, без рыданий, просто выдыхая в телефон.
— Хреново, — наконец сказала Алла. — Честно говоря, хреново., хреново.
— Я перезвоню, — сказала Вера.
В кабинете её уже ждали. Женщина с бланком смотрела участливо, и Вера поняла, что лицо у неё сейчас, наверное, совсем серое.
— Давайте дальше, — сказала она. — Вот здесь подпись.
Полине она ничего не сказала. Просто в четверг после работы сунула в сумку купальник, зубную щётку и сменную одежду, заглянула в комнату дочери и произнесла:
— Собирайся. Поедем в Москву.
Полина подняла глаза от телефона.
— Зачем?
— К папе.
— Ты передумала?
— Не знаю. Поедем, а там посмотрим.
В электричке они сидели у окна. Полина прислонила лоб к стеклу. Вера смотрела на отражение в тёмном окне: две женщины, одна старше, другая младше, обе с одинаковыми складками у переносицы.
— Мам.
— Что?
— Ты не думай, что я тебя заставляю.
— Не думаю.
— Если скажешь «нет» ещё раз, я пойму.
— Не поймёшь.
— Пойму.
— Не поймёшь, — повторила Вера. — Но это ничего. Не обязана.
Полина помолчала, потом сказала:
— Я боюсь.
— Я тоже.
Они ехали остаток пути молча. На станции Полина достала из рюкзака сложенный лист: рисунок Ярика с красной машинкой. Вера не отдавала его, но дочь, видимо, нашла в кармане её куртки и перепрятала.
— Это ты хранила? — спросила Вера.
— Это же моё.
Вера кивнула.
В палате было светло и душно. Два окна, стерильные занавески, капельница на стойке. Игорь лежал у стены. Вера не сразу его узнала. Бритая голова, осунувшиеся скулы, пустые места на месте бровей, браслет на запястье с номером. Сорок четыре года, а на вид все шестьдесят. Только глаза остались прежними: серые, с коричневой крапинкой в левом.
Он увидел её и дёрнулся, как от удара.
— Вера.
— Здравствуй.
— Я не просил. Алла, наверное, сказала, я не…
— Слушай, ну, — начала она его фразой и сама удивилась.
Он усмехнулся. Губы у него были сухие, с мелкими трещинками.
— Привет, пап, — сказала Полина.
— Привет.
Он хотел сесть, но сил не хватило. Вера подошла, поправила подушку. Руки двигались сами, с той мягкой выучкой, которой не нужны мысли. Она вдруг вспомнила, как двенадцать лет назад подкладывала такую же подушку ему же, когда он сломал ногу.
— Нам нужно поговорить, — сказала она. — Наедине. Полина, подожди в коридоре.
— Мам…
— Минут пять.
Полина вышла, прижав рисунок к груди.
Вера придвинула стул. Села так, чтобы видеть его лицо и окно одновременно. За окном шёл мокрый снег, лип к стеклу и сползал вниз полосами.
— Я приехала не прощать, — сказала она.
— Знаю.
— Нет. Ты думаешь, что знаешь. Ты сейчас думаешь: «Она приехала из жалости». Это не так.
— Тогда зачем?
— Потому что Полина хочет.
— Я не просил её.
— Я знаю. И не проси. Не смей.
Игорь прикрыл глаза.
— Вера, я всё понимаю.
— Ты понимаешь, что был виноват. Это не то же самое.
— В чём разница?
— В том, что понимать, что виноват, можно сидя на диване. А разница между «знал» и «понял» в том, что ты два года не приходил к собственной дочери.
Он открыл глаза.
— Не приходил, — сказал он. — Да.
— Мне не надо, чтобы ты оправдывался.
— Я не оправдываюсь.
— Тогда молчи.
Он замолчал. Вера слышала, как капает капельница: ровно, механически. Её мать говорила, что так отсчитывается чужое время.
— Я хотела сказать вот что, — произнесла она. — Ты ушёл не к ней. Ты ушёл от нас. Это разные вещи, и ты это знаешь. Потому что к ней ты мог прийти честно, без кольца на раковине. А ты положил кольцо так, будто аккуратность что-то меняет.
— Мне было стыдно.
— Стыдно было мне.
— Прости.
— Не надо.
— Я…
— Не надо, Игорь. Прощение не лекарство. Я его не выдам.
Он кивнул. Из уголка глаза вытекла одна слеза, медленная, одинокая, и застряла в морщине.
— Но я подпишу, — сказала она. — Не ради тебя. Ради неё. Потому что она не простила бы мне отказа, а я не хочу, чтобы дочь всю жизнь думала, что мать оказалась мстительной.
— Вера.
— Не благодари.
— Хорошо.
— И ещё. Если с ней что-нибудь случится, на операции или после, я приду к тебе. Не с ножом. Я просто приду и буду сидеть напротив. Каждый день. Пока ты живёшь.
— Хорошо, — повторил он.
Она встала. Колени не дрожали. Рука не дрожала тоже. Внутри был ровный холодный свет, как в операционной.
— Алла в курсе? — спросил он вдруг.
— Что?
— Что ты приехала.
— Нет.
— Скажи ей. Она не спала три недели.
— Скажу.
У двери она остановилась. Хотелось добавить что-то ещё, но слова не пришли. Тогда она просто вышла, закрыла за собой дверь и прислонилась к стене.
Полина сидела на банкетке у окна. Она подняла глаза и спросила ничего не значащим голосом:
— Ну как?
— Нормально.
— Он плакал?
— Одна слеза.
— Ясно.
Дочь встала, поправила рюкзак.
— Пойдём к врачу? — спросила она.
— Пойдём.
В кабинете Марка Евгеньевича было накурено, хотя курить в клинике нельзя. Он открыл форточку, не извиняясь, и разложил на столе листы согласий. Ручка у Веры в пальцах скользила, влажная. Она подписала первую страницу, потом вторую, на третьей рука дрогнула, и ручка упала на пол. Покатилась под стул.
Полина подняла и подала молча.
— Спасибо.
— Не за что, — ответила Полина. И, помолчав: — Мам, ты не одна.
Вера кивнула. Больше сказать было нечего.
Типирование показало шесть совпадений из десяти. Для гаплоидентичной пересадки, объяснил врач, цифра хорошая. Игорь прошёл ещё один блок химии, чтобы подготовить организм. Дату назначили на пятое декабря.
В ночь перед операцией Вера спала у Аллы на кухне, на раскладном диванчике с продавленной серединой. Дочь осталась в клинике, на отдельной койке, под присмотром медсестры и психолога. Пускать родителей в палату на ночь не разрешали.
Алла встретила её у подъезда в тёплой жилетке поверх домашнего платья. Квартира оказалась маленькая, двухкомнатная, с вытертым линолеумом в коридоре и детскими рисунками на холодильнике. Пахло гречневой кашей. Из дальней комнаты доносилось сопение: Ярик спал.
— Хотите чаю? — спросила Алла.
— Давайте.
— Только кружек нормальных нет. Он вчера последнюю уронил.
— Кто?
— Ярик. Хотел помочь. Налить чай папе. Хотя папа в больнице.
Вера усмехнулась. Не заметила, как.
Алла достала из шкафа жестяную кружку с эмалевым зайцем. Налила кипяток, бросила пакетик. Села напротив. Они сидели молча минут десять, потом Алла сказала:
— Я не буду говорить спасибо.
— Не надо.
— Я пыталась придумать слова. Не получилось.
— И не надо.
— Можно спросить?
— Спросите.
— Вы меня ненавидите?
Вера смотрела на пар над кружкой. Он клубился тонкой струйкой и расплывался под лампой.
— Не знаю, — сказала она. — Я пыталась. Первые два года получалось. Потом стало лень. Ненависть требует сил, а у меня ребёнок и работа.
— Я бы ненавидела.
— Вы бы и ненавидели. Вы пришли. Я бы не пришла.
— Я не пришла. Я позвонила.
— Это тоже пришла.
Алла вытерла глаза тыльной стороной ладони.
— Знаете, что самое страшное? — спросила она.
— Что?
— Я нашла его в вашей кухне. В смысле, в вашем доме. Раньше. Давно, ещё до всего. Он сидел с вашей Полиной, у неё температура, а он читал ей про собак. Я зашла по рабочему вопросу, документы забрать. Дверь была открыта. Он читал, она спала. И я подумала: какой он, оказывается, добрый. И какая же я дрянь, что подумала это именно тогда.
Вера медленно выдохнула.
— Он всегда был добрым. Это его и губит.
— Добрым, но не верным.
— Одно другому не мешает.
— Нет, — согласилась Алла. — Не мешает.
Они снова замолчали. Из комнаты донёсся детский вздох, потом шорох, потом тишина. Алла встала, подошла к двери, прислушалась.
— Спит, — сказала она, возвращаясь. — Он вообще спит крепче нас.
— Это возраст.
— Это счастье.
Вера допила чай и ложку положила в раковину. Ложка звякнула о нержавейку, и Алла вздрогнула, потом улыбнулась.
— У меня тоже вечно что-то падает, — сказала она. — Игорь говорит, у меня руки мимо ходят.
— У него самого.
— Что?
— Руки мимо ходят. Когда волнуется. Кружку тогда разбил.
— Какую?
— Да так, — сказала Вера. — Не важно.
Она легла на раскладушке, не раздеваясь. Смотрела в потолок, где от уличного фонаря тянулась жёлтая полоса. Так лежала до утра. В пять поднялась, умылась холодной водой, стояла перед зеркалом в чужой ванной и считала плитки на стене. Одиннадцать по горизонтали, девять по вертикали. Сбилась. Начала заново.
Операция началась в половине девятого. Полину увезли на каталке, и Вера шла рядом до самых дверей, держась за металлический борт. Дочь лежала на спине, в голубой шапочке, с пластиковым браслетом, и смотрела в потолок.
— Мам.
— Я тут.
— Рисунок в рюкзаке. Положи ко мне в палату, пока я буду там.
— Положу.
— И не плачь.
— Не буду.
— Врёшь.
— Вру, — согласилась Вера.
Полина улыбнулась. Ей вставили в вену иглу, и санитар в маске что-то сказал про «потерпеть». Двери закрылись.
Вера осталась в коридоре. Присесть было не на что, кроме жёсткой банкетки у стены. Она сидела и слушала, как в соседнем отсеке работает вентиляция: ровный, глухой гул.
Через минуту рядом села Алла. Не сказала ни слова. Протянула стакан воды в бумажном стаканчике.
Вера взяла его двумя руками. Вода подступала к краю.
Часы на стене показывали девять двадцать. Потом девять сорок. Потом десять. В какой-то момент Вера поняла, что считает не минуты, а удары собственного пульса, и остановилась.
— Он тоже там, — сказала Алла через час. — В соседней операционной. Ему сегодня готовят.
— Знаю.
— Мне велели не приходить в реанимацию до вечера.
— Знаю.
— Если что-то пойдёт…
— Алла, не надо.
Они снова замолчали. Мимо проходили врачи, санитарки, один раз промчалась женщина с коробкой для переноски донорских материалов. Вера смотрела ей вслед и пыталась представить, что внутри.
К одиннадцати в коридор вышел Марк Евгеньевич. Он стянул шапочку, под ней была вмятина от резинки. Очки висели на цепочке.
— Всё хорошо, — сказал он. — Забор прошёл штатно. Девочка в палате, наркоз отходит. Можно к ней через полчаса.
Вера не заплакала. Просто сидела и смотрела на врача, и стакан в её руках слегка дрожал, а вода плескалась о бумажные стенки и выходила тонкой струйкой на пальцы. Она не вытирала.
— Спасибо, — выговорила она.
— Это вам спасибо, — сказал он. — И ей.
Полина лежала на боку, бледная, с мутным взглядом. На тумбочке стоял рисунок Ярика, прислонённый к стакану. Красная машинка, жёлтое солнце.
— Больно? — спросила Вера.
— Как будто упала с велосипеда. Только на попу.
— Это нормально.
— Ты сказала «нормально». Значит, всё плохо.
— Нет.
— Мам. Я шучу.
Вера села на край кровати. Взяла дочь за руку, осторожно, чтобы не задеть капельницу. Пальцы у неё были тёплые, чуть липкие, пахнущие больничным мылом.
— Ты как? — спросила Полина.
— Нормально.
— Опять нормально.
— Ладно. Страшно. Но уже меньше.
Полина закрыла глаза. На ресницах дрожали остатки наркоза.
— Я сделала то, что хотела, — прошептала она.
И уснула.
Первые недели были хуже операции. Полина лежала дома, бледная, обложенная подушками. Бёдра ныли так, что она вскрикивала, переворачиваясь ночью, а Вера слышала это сквозь стену и подходила, и сидела рядом на краю кровати, пока дочь не засыпала снова. Приходила Нелли, приносила бульоны в стеклянных банках, говорила много и громко, как всегда, но однажды вдруг умолкла и положила ладонь Вере на плечо.
— Ты молодец, — сказала она.
— Не знаю.
— Я знаю.
— Ты же была против.
— Была, — согласилась Нелли. — И сейчас была бы. А ты всё равно сделала.
— Это не одно и то же.
— Нет, — сказала Нелли. — Но второе труднее.
Игорь лежал в изоляторе. Вестей не было десять дней, потом пришло сообщение от Аллы: «Приживление началось. Лейкоциты пошли вверх. Врач осторожен, но говорит, что пока хорошо». Через неделю: «Температура. Антибиотики. Просят не паниковать». Ещё через неделю: «Держимся».
Вера отвечала короткими «Поняла» и «Передай привет». Ни разу не написала «Как он».
На тридцатый день после операции Полина впервые вышла в бассейн. Вера стояла на трибуне, смотрела, как дочь медленно, осторожно входит в воду, будто боится расплескать что-то внутри. Потом оттолкнулась от бортика и поплыла. Вера считала дорожки. Четыре. Шесть. Десять. Потом перестала.
В тот вечер в дверь позвонили. Вера открыла и увидела Аллу. За руку она держала мальчика лет трёх в красной шапке с помпоном. Мальчик прятался за мамину ногу и смотрел исподлобья серьёзными серыми глазами.
— Мы проездом, — сказала Алла. — Были в областном центре, у знакомых. Решили зайти. Если неудобно, мы уйдём.
— Заходите.
Они вошли. Ярик сразу заметил игрушечную машинку на полке в коридоре, старую, ещё Полинину, и потянул к ней руку. Остановился, глянул на мать.
— Бери, — разрешила Вера.
Полина выглянула из комнаты, в домашних штанах и растянутой футболке. Увидела мальчика, присела на корточки.
— Привет, художник.
— Привет, — сказал Ярик. — А ты Полина?
— Я.
— Я тебе рисовал.
— Я видела. Я его на холодильник повесила. Хочешь покажу?
Она повела его на кухню, взяв за руку. Вера и Алла остались в коридоре. Каждая стояла, как в гостях, хотя дом был Верин.
— Как он? — спросила Вера. Впервые.
— Держится. Врачи говорят, что есть динамика. Но осторожно. Первый год решающий. Сто дней, потом год, потом пять лет.
— Пять лет.
— Да.
— Ладно, — сказала Вера. — Пойдёмте чай пить.
На кухне Полина усадила мальчика на высокий табурет и показывала ему, как работает старая заварочная банка. Ярик слушал, широко раскрыв рот. Вера достала чашки. Одну, другую, третью.
Кружка с отбитой ручкой стояла там же, у раковины, в углу, где ей место. Вера взяла её в руки. Белая, с синей полоской по краю. Чуть тяжелее, чем помнилось.
Она налила в неё чай. Горячий, крепкий, с лимоном. Поставила на стол перед Аллой отбитым местом к ней, не к стене.
Алла посмотрела на кружку. Потом на Веру. Потом, не говоря ни слова, обхватила её обеими ладонями, как берут то, что может согреть или обжечь, и поднесла к губам.
За окном падал снег. Мелкий, торопливый. На подоконнике сохла Полинина мокрая шапка. Ярик увлечённо рассказывал, что у него дома живёт кот по имени Борис, а Полина смеялась, и смех её прозвучал в кухне так, как не звучал уже много месяцев.
Вера села на свободный стул. Достала из ящика нож, взяла хлеб и принялась резать. Тонко, почти прозрачно. Как учила мать.
Хлеба хватило на всех.
— Ты назвала мою жену приживалкой в её же собственной квартире? Ты требовала переписать долю на меня?! Мама, ты перешла все границы! Мы меня