Максим приехал с Вероникой в субботу, к обеду. Я открыл дверь и сразу увидел часы на его запястье. Широкий браслет, тяжёлый корпус, цифры как на приборной панели самолёта. Он показывал их мне на свадьбе, хвастался: подарок от родителей Вероники. Таких часов у меня никогда не было. И не будет.
Моя жена Раиса накрыла стол на четверых. Котлеты, которые Максим любил с детства, картошка, салат из свежих огурцов. Апрель, огурцы привозные, но для сына не жалко.
Вероника села у окна, сложила руки на коленях. Ногти у неё длинные, острые, покрытые чем-то блестящим. Я подумал: с такими ногтями ничего не сделаешь. Ни посуду помыть, ни ребёнка искупать. Впрочем, детей у них пока не было.
Мы с Раисой женаты двадцать восемь лет. Начинали свою совместную жизнь в общежитии, в комнате четыре на пять, с общей кухней на этаже.
Раиса тогда работала санитаркой в больнице, я только устроился на завод учеником наладчика. Денег хватало на еду и на проездной. И то не всегда.
Максим родился через три года после свадьбы. Раиса вышла на работу, когда ему исполнилось восемь месяцев. Моя мать брала его к себе после своей ночной смены. Никто не спрашивал, тяжело ей или нет. Нужно было выживать.
Сейчас Максиму двадцать пять. Четыре месяца назад он устроился торговым представителем в какую-то фирму, название которой я не запомнил.
И совсем недавно женился на Веронике.
Раиса положила котлеты на тарелки, села напротив меня. Мы ели молча первые минуты. Вероника ковыряла картошку вилкой, отодвигая её на край тарелки. Максим жевал быстро, смотрел в телефон.
Я работаю наладчиком станков тридцать лет. Руки в мелких шрамах, которые уже не замечаю. Руки Максима гладкие, как у ребёнка. После школы он поступил в институт на экономиста. Проучился два года, бросил. Сказал, что это не его.
Потом пробовал торговать чем-то в интернете, потом работал в автосалоне, потом сидел дома полгода и искал себя. Нашёл Веронику на каком-то сайте знакомств.
Она из области, приехала учиться в колледж, бросила на втором курсе. Они подошли друг другу, оба недоучившиеся, оба без чёткого плана на жизнь.
Раиса встала подлить чай. Максим отложил телефон, посмотрел на меня.
– Пап, нам надо поговорить.
Я кивнул. Разговор я ждал, просто не знал, о чём именно.
– Мы с Вероникой решили кое-что. Хотим с вами обсудить.
Вероника смотрела в тарелку. Длинные ресницы, наращённые или свои. Я не разбираюсь.
– Слушаю.
Максим откинулся на стуле, сложил руки на груди. Жест уверенного человека. Или человека, который хочет казаться уверенным.
– Вероника не будет работать. Мы так решили.
Раиса медленно поставила чайник на стол, аккуратно, будто боялась расплескать, хотя там нечего было расплёскивать.
Я не сказал ничего, ждал продолжения.
– Ей не нужно работать. Женщина должна заниматься домом, собой, готовиться к материнству. Работа портит женщин. Делает их грубыми, усталыми. Я не хочу такого для своей жены.
Вероника подняла глаза, посмотрела на Максима. Губы дрогнули в полуулыбке. Он сказал правильные слова, защитил её от чего-то страшного. От работы.
– Понятно, – сказал я.
Раиса села обратно. Её руки лежали на столе, она смотрела на них. Руки фельдшера с восемнадцатилетним стажем. До этого — санитарка. Уколы, капельницы, перевязки, ночные смены. Руки не грубые, просто натруженные. Другие руки у неё быть не могли.
– Но пока мне одному тяжело, – продолжил Максим. – Зарплата небольшая, аренда съедает половину. Нам нужна помощь на первое время.
– Какая помощь?
Максим назвал цифру. Сорок тысяч в месяц.
Сорок тысяч. Это половина от того, что я зарабатываю в месяц.
– Это же не навсегда, – сказал Максим. – На год, может, на два. Пока я не выйду на нормальный уровень доходов. Перспективы есть, я расту. Инвестиции в семью, пап. Вы же понимаете.
Я смотрел на него. Двадцать пять лет назад я держал его на руках, маленького, красного, орущего. Он был лёгким, меньше четырёх килограммов. Я боялся уронить.
Я боялся, что не справлюсь, что не прокормлю, что не смогу дать ему то, что нужно. Работал по две смены, брал халтуры, чинил людям краны и розетки по выходным за копейки. Раиса делала уколы на дому после своей смены.
Мы справились. Максим вырос. Ходил в хорошую школу, ездил в летний лагерь, носил нормальную одежду. Не хуже других. Мы старались, чтобы он не чувствовал себя хуже других. Может быть, слишком старались.
– Ты работаешь четыре месяца, – сказал я.
– Да. И уже вижу перспективы.
– Какие перспективы?
Максим начал объяснять. Много слов, которые я не понимал до конца. Что-то про рост, про бонусы. Я смотрел на Веронику. Она снова ковыряла картошку. Котлету не тронула вообще.
– А Вероника что думает?
Она вздрогнула. Не ожидала, что обращусь к ней.
– Я… Максим прав. Женщине необязательно работать, если мужчина может обеспечить. У моей мамы знакомая так живёт, и всё хорошо.
– Твоя мама работает?
– Да. Но это другое.
Я не спросил, что именно другое. Знал, что не получу ответа.
Раиса молчала.
– Вероника, – сказал я. – Тебе двадцать два года. Ты здорова. У тебя есть образование?
– Колледж… не закончила. Там было скучно. Делопроизводство.
Максим вмешался:
– Пап, это не имеет значения. Ей не нужно работать. Это не её уровень. Стоять за прилавком, сидеть в офисе за копейки, тратить жизнь на ерунду. Вероника заслуживает лучшего.
– Лучшего, это когда родители мужа платят сорок тысяч в месяц?
– А родители Вероники? – вмешалась Раиса. – Они же свадьбу оплатили. Может, они помогут?
Вероника опустила глаза. Максим ответил за неё:
– У них сейчас сложно. Отец Вероники работу потерял, мать болеет. Они помогли на свадьбу, больше не могут.
Максим продолжил, глядя мне в глаза:
– Мы думали, вы поможете. Семья же.
Раиса положила руку мне на плечо. Пальцы сжались чуть сильнее, чем нужно. Привычный жест. Она делала так, когда хотела остановить меня раньше, чем скажу лишнее.
– Гена, – сказала она тихо. – Может, обсудим?
– Обсудим, – согласился я.
Раиса повернулась к Максиму и Веронике.
– Может, временно. Пока вы встанете на ноги. Не сорок, конечно. Сколько сможем, столько и дадим. Правда, Гена?
Она смотрела на меня с надеждой. Хотела, чтобы я согласился. Хотела, чтобы конфликта не было. Двадцать восемь лет она сглаживала углы, искала компромиссы, мирила меня с миром. Устала, наверное. Но продолжала.
Максим кивнул:
– Сколько сможете, уже хорошо. Главное, чтобы стабильно. Каждый месяц.
Вероника улыбнулась. Она решила, что договорились.
Я встал из-за стола.
– Мне нужно подумать.
Вышел в прихожую, надел куртку, взял ключи. Раиса не остановила. Она знала, что мне нужен воздух.
Во дворе было пусто. Апрель, середина дня, все сидят по домам или разъехались по дачам. Скамейка у подъезда, на которой летом собираются старухи, сейчас пустовала. Я сел, достал телефон. Покрутил его в руках, ничего не включая.
Сорок тысяч. Чтобы Вероника не работала, потому что это не её уровень.
А я вот никогда не просили денег у родителей.
Я посидел на скамейке ещё несколько минут. Потом встал, вернулся домой.
Они сидели в комнате. Раиса убирала со стола, Максим смотрел в телефон, Вероника сидела рядом с ним, держала его за руку. Я встал в дверях кухни.
– Я подумал.
Максим поднял голову. Он был уверен, что я соглашусь. Мать уговорила, отец смягчился. Как всегда.
– Денег вам не дам.
Тишина. Даже Раиса остановилась, держа в руках тарелку.
– Пап…
– Погоди. Дослушай.
Максим замолчал. Вероника отпустила его руку.
– Денег не дам, – повторил я. – Но есть другое. У нас на заводе в столовой нужна помощница. Резать, мыть, накрывать. Работа простая. Обеды бесплатно. Могу поговорить с заведующей, она меня знает.
Вероника смотрела на меня так, будто я предложил ей идти на каторгу. Максим встал.
– Ты серьёзно? Столовая? Мыть посуду? Это ты предлагаешь моей жене?
– Я предлагаю работу.
– Это унижение. Вероника, не слушай его.
Она и не слушала. Смотрела на свои ногти. Длинные, блестящие. Несовместимые с работой руками.
Раиса поставила тарелку на стол. Подошла ко мне, встала рядом.
– Максим, – сказала она тихо. – Отец правильно говорит. Начинать с чего-то надо.
– Мам, ты тоже? Я думал, хоть ты понимаешь.
– Я понимаю. Я почти тридцать лет работаю. Сначала санитаркой, потом фельдшером. Ночные смены, вызовы на дом. Это тоже не мой уровень был. Но я работала.
Максим засмеялся. Коротко, зло.
– Вот именно. И что вы имеете? Квартира эта, в которой ничего не менялось с девяностых. Машины нет. На отпуск откладываете по три года. Это вы называете жизнью?
Я смотрел на сына. Я работал, чтобы у него было всё. Школа, лагеря, одежда, институт. Всё, что мог дать. И вот он стоит передо мной и говорит, что это не жизнь.
– Уходи.
Слово вылетело само. Я не хотел его произносить. Или хотел.
Максим замер.
– Что?
– Уходи. Ты взрослый человек. У тебя своя семья. Живи как хочешь. Но на мои деньги не рассчитывай.
Вероника встала, схватила Максима за руку.
– Пойдём. Здесь нам не рады.
Они ушли быстро. Максим даже не попрощался. Хлопнула дверь, загудел лифт.
Раиса села на табуретку, закрыла лицо руками. Плакала она или нет, я не видел. Не подошёл. Стоял у окна, смотрел вниз. Через минуту они вышли из подъезда. Максим шёл быстро, Вероника почти бежала за ним. Он не оглянулся.
Раиса подняла голову.
– Ты правильно сделал.
Я повернулся.
– Или неправильно. Я не знаю, Гена. Он наш сын.
– Он взрослый. Должен сам.
Я не ответил. Не знал, что сказать.
Следующие дни Максим не звонил. Раиса несколько раз набирала его номер, он не брал. Писала в мессенджер, сообщения оставались непрочитанными.
Я работал как обычно.
В пятницу вечером позвонила Вероника. Я не сразу узнал её голос. Тихий, неуверенный, совсем не такой, как за нашим столом.
– Геннадий Петрович?
– Да.
Пауза. Она что-то обдумывала.
– Вы говорили… про столовую. Место ещё есть?
Я молчал. Ждал продолжения.
– Я хочу попробовать. Если можно.
– Можно. Приходи в понедельник к восьми. Спросишь Зинаиду Павловну. Скажешь, что от меня.
– Хорошо.
Она сбросила звонок. Я сидел на кухне, держал телефон в руках. За окном темнело, хотя часы показывали только восемь. Раиса была на дежурстве, вернётся только завтра к обеду.
Вероника позвонила сама. Хотела попробовать. Может быть, я сделал правильно. Может быть, нет. Время покажет.
— Я на ваши долги не подписывалась! — крикнула я, когда узнала, что муж взял кредит на всю семейку