Отчёт за третий квартал я как раз закрывала, когда в кабинет заглянула Галина Леонидовна. Не зашла, а плечом дверь приоткрыла – в руках стопка платёжек.
– Надя, там Лиза твоя на мобильный звонит, у тебя телефон в сумке надрывается. Может, срочное что.
Я кивнула, отодвинула клавиатуру и полезла в сумку. Телефон вибрировал, на экране – Лизино фото с какого-то прошлогоднего пикника. Восемь пропущенных. Я нажала ответить, и Лиза выпалила сразу, без ‘привет’ и ‘как дела’:
– Надь, меня послезавтра можно будет забирать. Антону срочную командировку подписали, он не успевает. Забери нас, а? Ну пожалуйста. Я тебе так буду благодарна. Ты же знаешь, у меня больше некому.
Я прижала трубку плечом к уху и потянулась за мышкой, чтобы сохранить таблицу.
– Лиз, давай я перезвоню через десять минут. У меня отчёт горит.
– Нет, ты скажи сейчас! – голос у неё был напряжённый, почти звенящий. – Мне надо знать. Ты можешь или нет? Если нет, я маму Антона попрошу, но ты же понимаешь, она с Алтая, ей билеты брать, это сутки…
Я сохранила файл и переключилась на разговор.
– Во сколько можно будет забирать?
– К десяти сказали быть готовыми. Но это примерно, сама понимаешь. Надя, я реально не знаю, кого просить. Антон ещё вчера вечером узнал, что летит. У них там какая-то авария на объекте. Я до двух ночи плакала.
– Лиз, – сказала я, – не плачь. Я отпрошусь. Заберу.
– Правда?
– Правда. Только давай без сюрпризов. Как всё сложится – сразу напиши.
– Спасибо! – выдохнула она. – Ты меня спасаешь. Всё, побежала, меня тут уже ждут.
И отключилась.
Я положила телефон на стол экраном вниз, посмотрела на монитор и прикинула остаток отпускных дней. В прошлом году почти все потратила, когда у мамы возникла сложная ситуация и пришлось много ездить. Сейчас оставалось два дня на ноябрьские праздники. Значит, завтра – отгул за свой счёт.
Галина Леонидовна вошла уже без стука, положила платёжки на угол стола и села на стул для посетителей.
– Что там у Лизы?
– Послезавтра можно забирать. Просит забрать.
– А муж?
– Командировка.
Галина Леонидовна хмыкнула. Она знала Лизу – та пару раз забегала ко мне на работу, когда мы собирались после смены в кафе. Галина Леонидовна тогда ещё сказала: ‘Хорошая девочка, но ветер в голове’.
– Надь, у тебя завтра платёжка по коммунальным договорам и акты сверки с двумя поставщиками. Кто делать будет?
– Я сегодня задержусь и всё подготовлю. А завтра Оксана подхватит, я ей распишу.
– Оксана свою работу знает, – сухо заметила Галина Леонидовна. – А за твою ей никто доплачивать не будет.
– Я понимаю.
– Понимает она. – Галина Леонидовна поправила очки. – Ладно. Пиши заявление, я подпишу. Но смотри, Надя, четвёртый квартал – отчётность пойдёт, ты мне живая нужна, а не вымотанная по таким делам.
Я написала заявление от руки, потому что печатать было дольше. Галина Леонидовна прочитала, кивнула и ушла к себе.
Я осталась доделывать отчёт и думала, что надо бы купить цветы и что-нибудь для малыша. Лиза говорила, что у них мальчик. Называть пока не решили, перебирали имена. Я записала в заметках телефона: ‘подарок новорождённому, не розы, не лилии – Лиза не любит’.
Домой я попала в начале десятого. Поставила чайник, открыла холодильник – есть не хотелось. Просто выпила чаю с бутербродом и легла. Завтра вставать в полседьмого: нужное мне здание на другом конце города, от меня ехать минут сорок, и это если без пробок.
Утром я вышла из дома в восемь. Заехала в торговый центр по пути – купила конверт для малыша, лёгкий, на осень, и подарочную карту в магазин детских товаров на три тысячи. В цветочном взяла букет из трёх розовых гербер – Лиза как-то говорила, что герберы у неё ассоциируются с детством, у бабушки такие на клумбе росли. Цветы завернули в крафтовую бумагу, я попросила добавить зелени – получилось скромно, но симпатично.
К нужному зданию подъехала без четверти десять. Припарковалась на гостевой стоянке, заглушила мотор и набрала Лизу. Телефон не отвечал. Я подумала – может, её ещё задерживают. Написала: ‘Я на месте, стою у входа. Как будешь готова – маякни’. Отправила. Время было 9:46.
На входе уточнила у охранника, во сколько обычно начинают отпускать. Тот сказал – по-разному, но до десяти редко. Я села на лавочку у входа, положила букет рядом и стала ждать.
В десять пятнадцать вышла одна пара – женщина в халате, мужчина с сумками и конвертом в руках. Прошли к такси, погрузились и уехали. Я снова набрала Лизу. Длинные гудки. Сбросилось.
В десять тридцать я позвонила ещё раз. Потом ещё. Абонент временно недоступен.
В одиннадцать я начала замерзать – сидеть на лавочке в октябре, даже в куртке, то ещё удовольствие. Переместилась в машину, завела двигатель, включила печку. Букет положила на пассажирское сиденье. Позвонила Лизе раз, другой – без ответа. Написала: ‘Лиз, я жду. У тебя всё в порядке?’ Не прочитано.
В половине двенадцатого я набрала номер Лизиного мужа. Антон взял трубку после четвёртого гудка.
– Да, Надя.
– Антон, я на месте, Лиза не отвечает. Ты не знаешь, что там?
Он замолчал. В трубке было тихо.
– Надь, – сказал он другим голосом, каким-то виноватым, – тут такое дело. Я вчера вечером всё-таки решил отменить командировку. Ну, с начальником договорился. Он пошёл навстречу. Я утром приехал, ещё затемно. Лиза как раз собиралась уходить. Мы и уехали.
Я молчала. В трубке шуршало.
– Она тебе не позвонила? – спросил Антон осторожно.
– Нет, – сказала я. – Не позвонила.
– Ох. – Он вздохнул. – Слушай, извини. Я думал, она предупредила. Мы уже дома. Пацана укладываем.
Я отключилась. Положила телефон на приборную панель и посмотрела на букет гербер. Три розовых цветка в крафтовой бумаге. Конверт на заднем сиденье, подарочная карта в бардачке. Двигатель тихо работал на холостых.
Я сидела и смотрела на здание. Обычное пятиэтажное, облицованное плиткой. Ветер шевелил обёртку от конфеты на асфальте. Через дорогу, на остановке, стояли люди с сумками.
Телефон пиликнул. Сообщение от Лизы: ‘Надь, нас муж забрал, я забыла тебе сказать, извини’.
Я перечитала сообщение три раза. ‘Забыла’. Восемь пропущенных звонков за вчерашний вечер. Моё ‘я отпрошусь’ – я ради этого потеряла деньги. Сорок минут езды через полгорода. Букет, который я выбирала, стоя в цветочном пятнадцать минут. Отгул за свой счёт. Оксана, которая теперь сидит с моими актами сверки и наверняка меня ругает.
‘Забыла’.
Я набрала ответ: ‘Лиза, ты серьёзно? Я взяла отгул, потратила деньги, просидела там полтора часа’.
Сообщение ушло. Через минуту – ответ: ‘Ну подумаешь, съездила. Я ж не нарочно. У меня ребёнок на руках, голова кругом. Ты чего такая обидчивая?’
Я не ответила. Завела мотор, выехала со стоянки и поехала домой. Букет гербер поставила в вазу на кухне. Подарочную карту убрала в ящик стола – отдам кому-нибудь другому. Конверт оставила в машине: может, удастся сдать обратно в магазин, чек у меня сохранился.
Вечером я подсчитала убытки. Отгул за свой счёт – минус две с половиной тысячи из ближайшей зарплаты. Букет – восемьсот рублей. Конверт – три тысячи четыреста. Подарочная карта – три. Бензин туда-обратно – около трёхсот. Итого почти десять тысяч. Плюс полдня жизни на лавочке под дверью.
Я сидела на кухне, пила чай и думала. Дело было даже не в деньгах. Дело было в ‘подумаешь, съездила’. Если бы Лиза позвонила сама – ну, хотя бы через полчаса после того, как уехала, – я бы расстроилась, но поняла. Но она не позвонила. Забыла.
А через два дня, когда я уже была на работе и разбирала то, что накопилось, Лиза снова написала. Теперь ей нужно было, чтобы кто-то встретил её маму с поезда – та ехала помогать с ребёнком, а сама Лиза не могла отлучиться, Антон тоже на работе. ‘Надь, ты же всё равно на машине, тебе не сложно? Поезд в четыре, вокзал рядом с твоим офисом’.
Я прочитала сообщение, отложила телефон и продолжила сводить дебет с кредитом по пятому счёту. Через час Лиза позвонила.
– Надя, ты сообщение видела?
– Видела.
– Ну и? Ты можешь или нет? Мне понять надо.
Я откинулась в кресле и посмотрела в потолок. Галина Леонидовна как раз вышла из кабинета и стояла у кулера, набирала воду. Слышала ли она разговор – не знаю, но лицо у неё было отсутствующее.
– Лиза, – сказала я, – я не могу.
– Почему? – она явно не ожидала. – У тебя же до пяти работа. Вокзал в двух шагах, ты сама говорила. Ты же можешь на полчаса отойти. Или нет?
– Я не хочу, – сказала я. – Я в прошлый раз потеряла рабочий день и почти десять тысяч рублей. Ты мне даже не перезвонила.
– Какие десять тысяч? – возмутилась она. – Ты что, считаешь?
– Считаю. Отгул за свой счёт, цветы, подарок, бензин.
– Подарок ты всё равно бы купила!
– Лиза, я купила подарок для твоего ребёнка. Которого я даже не видела. До сих пор.
– Так приезжай, посмотришь! – она перешла на бодрый, почти весёлый тон. – Давай в субботу. Мама как раз приедет, посидим, чаю попьём.
– Лиза, я не могу встретить твою маму, – повторила я. – Попроси Антона, пусть отпросится. Или такси вызови. Я больше не хочу быть запасным вариантом, которому даже не звонят, когда он больше не нужен.
В трубке замолчали. Потом Лиза сказала совсем другим голосом, сухим и звонким:
– Знаешь что, Надя? Я думала, ты подруга. А ты просто эгоистка. У меня ребёнок, я не сплю ночами, я ничего не соображаю, а ты мне тут счёты выставляешь. Десять тысяч она посчитала. Ты вообще что ли ни разу не ошибалась в жизни? Ни разу не забывала? Позвонить забыла – да, виновата. Но ты мне месяц будешь это припоминать?
– Дело не в ‘забыла’, – сказала я. – Дело в ‘подумаешь, съездила’. Ты моё время даже не заметила. Оно для тебя ничего не стоило.
– Надо же, какие мы нежные. – Она почти рассмеялась. – Ты бы ещё чек попросила за бензин. Всё, Надя, спасибо за откровенность. Больше не побеспокою.
И бросила трубку.
Я положила телефон экраном вниз и ещё минуту смотрела в монитор. В ячейке ‘Итого к оплате’ горела какая-то шестизначная сумма, которая сейчас не имела для меня ровно никакого значения. Кончики пальцев покалывало – то ли от злости, то ли от обиды, непонятно.
Галина Леонидовна поставила стаканчик с водой на мой стол.
– Надь, у тебя лицо красное. Посиди, успокойся. Акты никуда не убегут.
– Я в порядке, – сказала я, не поднимая глаз.
– Конечно, в порядке. – Она взяла стаканчик и сделала глоток. – Я, знаешь, двадцать лет в бухгалтерии. Если кто-то говорит ‘ты мне друг’, а сам при этом даже не считает нужным перезвонить, когда план меняется, – это не друг. Это пользователь. Им неважно, сколько ты потратила – денег, времени, сил. Им важно, что ты сделала для них вчера и что ты сможешь сделать завтра. Сегодня ты им не нужна, они про тебя не вспоминают. А когда понадобишься снова – обидятся, что ты отказала.
Я подняла глаза. Галина Леонидовна стояла, облокотившись на мой шкаф с папками, и смотрела на меня спокойно и устало.
– Я не знаю, права ты или нет, – сказала я. – Может, действительно надо было помочь. Мама приезжает, это важно.
– А твой рабочий день – не важен? А твои деньги – не важны? – она пожала плечами. – Надь, каждый сам решает, что для него важнее – чужая благодарность или собственное уважение к себе. Но учти: люди, которые называют тебя эгоисткой за то, что ты перестала быть удобной, – они не изменятся. Они просто найдут другого, кто будет за свой счёт мотаться через полгорода и ждать под дверью. И будут так же его не ценить.
Вечером я написала Лизе длинное сообщение. Не чтобы оправдаться, а чтобы поставить точку. Написала, что я на неё не злюсь, но наши отношения изменились. Что я не хочу быть запасным аэродромом. Что я устала. Что дружба – это когда обе стороны помнят друг о друге, а не когда одна вечно просит, а вторая вечно выручает и ждёт спасибо, которого не будет.
Она не ответила. Прочитала – и не ответила.
Через три дня я узнала от общей знакомой, что Лиза кому-то уже рассказала, какая я ‘меркантильная’ и как я ‘посчитала каждый рубль, который потратила на подарок её ребёнку’. Знакомая спросила меня осторожно: ‘Надь, а что у вас случилось-то?’ Я ответила коротко: ‘Ничего особенного. Просто я перестала быть удобной’.
На том всё и закончилось. Лиза больше не звонила. Я её из контактов не удаляла, но и не писала. Конверт я в магазин не сдала – отдала коллеге Оксане, у которой племянница как раз ждала ребёнка. Букет гербер простоял в вазе пять дней и начал осыпаться; я выбросила его в ведро, помыла вазу и убрала на полку. Подарочную карту позже отдала соседке, у которой внук родился.
А через две недели, в пятницу вечером, я задержалась на работе допоздна. Сдавали квартальный отчёт, и Галина Леонидовна попросила перепроверить сводную ведомость. Я сидела над цифрами, когда зазвонил телефон. Номер был незнакомый, городской.
– Надежда? – голос был незнакомый.
– Да.
– Это Валентина Сергеевна, Лизина мама. Вы меня простите, что беспокою. Я у Лизы неделю уже, помогаю. И только вчера узнала, что у вас произошло. Лиза мне не говорила, а потом, когда я спросила, почему вы не приходите, – рассказала. По-своему, конечно. Я хотела сказать вам спасибо. За то, что вы тогда приехали. Лиза – она, знаете, с детства такая. Всё думает, что мир вокруг неё вертится. Я её и ругала, и стыдила – бесполезно. Вы не подумайте, что я оправдываю. Я просто хочу, чтобы вы знали: я понимаю, почему вы обиделись. И я бы на вашем месте тоже обиделась.
Я сидела, прижав трубку к уху, и не знала, что ответить. За окном темнело, в кабинете горела только моя настольная лампа. На экране светилась таблица с цифрами.
– Спасибо, Валентина Сергеевна, – сказала я наконец. – Мне это важно.
– Я просто хотела, чтобы вы знали, – повторила она. – Вы хорошая девочка. Не позволяйте никому садиться вам на шею. Даже моей дочери.
И положила трубку.
Я откинулась в кресле и посмотрела в тёмное окно. Там, за стеклом, горели окна соседнего жилого дома – обычные окна, где люди жили своей обычной жизнью, пили чай, укладывали детей, спорили из-за денег и мирились, просили друзей о помощи и забывали позвонить.
Я думала о том, что сказала Галина Леонидовна. И о том, что сказала Валентина Сергеевна. И о том, что сказала Лиза.
Я могла бы закрыть глаза и встретить её маму. Это не стоило бы мне ни денег, ни особых усилий. Просто полчаса времени и немного бензина. Я могла бы остаться ‘хорошей подругой’. Той самой, которая не помнит зла и всегда приходит на помощь.
Но я знала, что будет дальше. Следующая просьба. И следующая. И всякий раз моё время будут принимать как должное, а любой мой отказ – объявлять эгоизмом.
Я видела, как это работает: ты раз даёшь, два даёшь, три даёшь, а на четвёртый, когда говоришь ‘нет’, тебя же и обвиняют в том, что ты ‘изменилась’ и ‘испортилась’. Хотя ты не изменилась – ты просто перестала закрывать глаза на то, что тебя используют.
Я сохранила таблицу, выключила компьютер, оделась и вышла. На проходной охранник пил чай из большой кружки. Я кивнула ему, он кивнул в ответ. На улице пахло осенью – мокрым асфальтом и почему-то печёным хлебом из соседней пекарни. Я села в машину, включила фары и поехала домой.
В пробке, стоя на мосту, я поймала себя на мысли, что мне спокойно. Не грустно, не обидно – спокойно. Как будто я закрыла какой-то давний счёт и наконец вывела по нему остаток. Ноль.
На следующее утро Лиза прислала короткое сообщение. Одно слово: ‘Прости’. Я прочитала и не ответила. Не потому, что злилась. А потому, что прощение – это не сообщение в мессенджере. Это понимание того, что ты сделал. А Лиза, кажется, так и не поняла. Её мама – поняла. Галина Леонидовна – поняла. Я – поняла. А Лиза – нет. Может, поймёт позже. Может, не поймёт никогда. Это уже не моя забота.
Я налила чай, села к столу и открыла ноутбук. В почте висело неотвеченное вчерашнее письмо от Галины Леонидовны с пометкой ‘срочно’ – очередной договор, который нужно было проверить до обеда. Я сделала глоток чая, поправила очки и принялась за работу.
– Я не для того работаю днями и ночами, чтобы твои друзья жили за наш счёт, – с возмущением сказала жена