— Я в ш0ке! Его отец воRвался в нашу спальню и сдёRнул с меня одеяло! Что происходит? Этого не может быть!

Я в мгновение лишилась остатков сна, эта внезапность заставила меня сжаться в комок от внезапного холода и липкого, пронзительного чувства стыда.

— Подъём! Время пошло! — прогремел над ухом чужой, пугающе раскатистый бас, от которого, казалось, завибрировали стекла в оконных рамах.

Вероника испуганно вскрикнула, судорожно пытаясь прикрыться обрывками тонкой кружевной сорочки, и растерянно заморгала от бьющего в глаза утреннего солнца.

В голове настойчиво крутилась одна-единственная мысль: «Что происходит? Этого не может быть! Это просто дурной, абсурдный сон».

Но реальность была безжалостна. Прямо перед ней, у кровать новобрачных, стоял монументальный, словно высеченный из гранита мужчина со стальным взглядом и плотно сжатыми губами.

Это был новоиспеченный свёкор! Человек, в чьем доме она провела свою первую брачную ночь.

Его ничуть не смутил полуобнаженный вид невестки, замершей в позе беззащитной жертвы. Напротив, на его суровом лице, испещренном глубокими морщинами, не дрогнул ни один мускул.

Так началось то, что должно было стать началом счастливой семейной жизни, а превратилось в затяжной, изнурительный кошмар.

А ведь всего год назад Вероника искренне верила, что вытащила счастливый билет. Ее знакомство с Кириллом напоминало сюжет из красивой романтической мелодрамы. На фоне современных парней, ленивых, неряшливых и вечно уткнувшихся в экраны телефонов, Кирилл казался инопланетянином, идеальным мужчиной из ушедшей эпохи.

Он всегда пах дорогим парфюмом и свежевыстиранным хлопком. Его стрелки на брюках могли бы служить эталоном геометрии, обувь сияла зеркальным блеском, а осанка заставляла оборачиваться прохожих на улице. Более того, Кирилл виртуозно готовил, содержал свою холостяцкую студию в стерильной чистоте и никогда не забывал отодвинуть перед Вероникой стул в кафе.

— Кирилл, ну признайся, в чем твой секрет? — смеясь, спрашивала она, прижимаясь к его крепкому, тренированному плечу во время очередной вечерней прогулки. — Ну не бывает же таких безупречных мужчин в природе. Ты точно не робот из секретной лаборатории?

Кирилл мягко улыбнулся, но в его глазах на мгновение промелькнула какая-то странная, едва уловимая тень — помесь гордости и застарелого, глубоко запрятанного страха.

— Все гораздо проще, Ника. Мой отец — полковник в отставке. Виктор Петрович. Вся моя жизнь, сколько я себя помню, подчинялась строгой дисциплине. Отец вырастил из меня человека, научил держать удар, ценить порядок и не размазывать сопли. Спорт, режим, ответственность — это у нас семейное.

— Ого… — Вероника уважительно приподняла брови. — Строгий, значит? Мне уже немного не по себе. Но, с другой стороны, он воспитал потрясающего сына. Мне не терпится с ним познакомиться! Если он сделал тебя таким, то он, должно быть, удивительный человек.

— Да, удивительный, — как-то слишком тихо повторил Кирилл, глядя куда-то мимо нее. — Ладно, пойдем, а то прохладно становится.

Долгожданная первая встреча со свёкрами состоялась в тихом, респектабельном ресторане, который Виктор Петрович выбрал лично. Вероника долго крутилась перед зеркалом, выбирая наряд: остановилась на элегантной юбке чуть ниже колен и летящей блузке, дополнив образ классическим ярко-красным маникюром. Ей хотелось выглядеть уверенной и современной.

Когда они вошли в VIP-зал, атмосфера там показалась Веронике странно гнетущей. За столом уже сидели родители Кирилла. Мать, Ирина Васильевна, бледная, тихая женщина с потухшим взглядом и аккуратной, волосок к волоску, прической, едва заметно кивнула Веронике и тут же робко спрятала руки под скатерть, словно боясь привлечь к себе лишнее внимание.

А вот глава семейства занимал, казалось, все пространство комнаты. Виктор Петрович сидел, расправив массивные плечи. Его тяжелый, сканирующий взгляд мгновенно впился в вошедшую девушку. Он осматривал ее медленно, снизу вверх, словно принимал новобранца на призывном пункте.

— Виктор Петрович, — зычно, с металлической хрипотцой представился он, даже не подумав подняться для приветствия. Вместо рукопожатия или дежурной улыбки он сухо произнес: — Анастасия… Прошу прощения, Вероника. У вас грязные туфли. На левом каблуке отчетливое пятно от засохшей дождевой воды.

Вероника опешила, посчитав это специфической военной шуткой. Она растерянно посмотрела на свои ноги, затем на жениха.

— Простите? Что вы сказали?

— Я говорю, что у вас грязь на обуви, — с нажимом повторил полковник, недовольно морщась. — Кроме того, юбка в районе правого бедра плохо проглажена — видны складки от сидения в автомобиле. А ногти… Этот вызывающий, кричащий цвет. Выглядит вульгарно.

Внутри Вероники мгновенно вспыхнула волна протеста. Известный дизайнер, у которого она работала ведущим маркетологом, называл ее стиль безупречным, а тут пожилой мужчина отчитывает ее как школьницу.

— Красный маникюр — это классика, Виктор Петрович. Он уместен всегда и везде, — попыталась твердо, но вежливо защитить свои границы девушка.

— В моем понимании это неприемлемо, — отрезал свёкор, скрестив руки на груди. — Женщина должна привлекать внимание умом и скромностью, а не боевым окрасом индейца.

— Папа, ну пожалуйста, не начинай, не обижай Нику, — умоляюще вмешался Кирилл, сжавшись под взглядом отца и мгновенно растеряв всю свою напускную мужественность.

— Я не обижаю, Кирилл. Я делаю конструктивные, объективные замечания. Настоящий человек умеет принимать критику и работать над ошибками, а не дуться, — менторским тоном произнес Виктор Петрович.

Весь оставшийся вечер превратился для Вероники в изощренную психологическую экзекуцию. Под стук ножей и вилок полковник методично, с расстановкой выдавал новые порции «конструктивного» мнения.

За два часа ужина Вероника узнала, что у нее абсолютно неспортивная фигура («мышцы дряблые, осанка сутулая»), неправильная стрижка («волосы лезут в глаза, мешают обзору») и крайне несолидная, ветреная профессия («маркетинг — это воздух, обман честных граждан, нужно заниматься реальным производством»).

Когда они, наконец, покинули этот филиал трибунала и сели в такси, Веронику буквально трясло от возмущения. Она повернулась к Кириллу, стараясь говорить как можно тише и деликатнее, хотя внутри у нее все кипело:

— Кирилл… Скажи мне, твой отец всегда такой? Он всегда общается с людьми в режиме допроса и раздачи диагнозов?

Кирилл тяжело вздохнул, уставившись в окно на мелькающие огни ночного города.

— Да, Ника. Профессия и долгие годы командования накладывают свой отпечаток. Он не со зла, понимаешь? Он просто привык, что вокруг него должен быть идеальный порядок. Ты привыкнешь, правда. Мама же привыкла.

«Ну уж нет, я привыкать к этому бреду точно не собираюсь, — ожесточенно подумала Вероника, стискивая кулаки. — Слава богу, мы взрослые люди, будем жить отдельно и видеться со свёкрами исключительно по большим праздникам, раз в полгода. Потерплю ради Кирилла».

Однако судьба распорядилась иначе, жестоко перечеркнув все планы Вероники на независимую жизнь. Буквально за две недели до назначенной свадьбы международная текстильная компания, где она трудилась последние три года, внезапно объявила о банкротстве и ликвидации российского филиала. Выплаты уволенным сотрудникам урезали до минимума, счета заморозили.

Веронике пришлось в спешном порядке искать новую работу. Рынок штормило, и ей улыбнулась удача лишь в небольшом местном агентстве. Но обязанности там были вдвое больше прежних, а зарплата — ничтожно малой, едва покрывающей расходы на еду и проезд.

Услышав от будущей жены сумму ее нового дохода, Кирилл пришел в неподдельный ужас. Он долго пересчитывал что-то на калькуляторе, хмурился и нервно ходил по комнате.

— Ника, это катастрофа, — вынес он вердикт, запустив пятерню в волосы. — С твоими новыми копейками мы просто не потянем съемную квартиру в центре. А ведь мы планировали откладывать на первый взнос по ипотеке! Если отдавать половину моего заработка чужому дяде за аренду, мы увязнем в долгах на всю жизнь.

— И что же нам делать? — у Вероники на глаза навернулись слезы отчаяния. — Может, поищем вариант скромнее? Комнату на окраине? Студию в строящемся районе?

Кирилл резко остановился и посмотрел на нее с воодушевлением, которое сразу показалось Веронике подозрительным.

— Есть вариант получше. Давай переедем к моим родителям. Папа сам вчера звонил, предлагал у них пожить первое время. У них огромная трехкомнатная сталинка, места всем хватит. Он сказал, что тратить бешеные деньги на съем в нашей ситуации — это верх глупости и экономической безграмотности. За год-полтора мы накопим приличную сумму и купим свое жилье.

Веронику обдало ледяным потом. Перед глазами тут же возник суровый лик полковника, критикующий ее ногти и юбку.

— Кирилл, нет… Пожалуйста. Я не думаю, что смогу жить под одной крышей с твоим отцом. Он слишком… специфический человек. Мы же съедим друг друга за первую неделю!

— Ника, ну а какой у нас выход? — Кирилл подошел и взял ее за руки, заглядывая в глаза с непривычной жесткостью. — Ты хочешь, чтобы мы голодали ради гордости? Папа нормальный, если не нарушать его покой. Потерпим немного. Ради нашего общего будущего.

Вероника опустила голову, чувствуя, как стены невидимой ловушки медленно сжимаются вокруг нее. Она тихо, обреченно ответила:

— Выхода действительно нет. Хорошо, давай попробуем.

Сама свадьба, на удивление, прошла гладко и даже весело. Вероника до последнего момента ждала подвоха, но Виктор Петрович, одетый в строгий парадный костюм, вел себя подчеркнуто сдержанно. Он не произносил бесконечных тостов, не лез с поучениями к гостям, хотя по его каменно-непроницаемому лицу было отчетливо видно: все происходящее вокруг — этот шум, музыка, танцы — ему глубоко противно. Он словно отбывал повинность.

После банкета уставшие, но счастливые молодожены приехали в родительскую квартиру. Вероника, засыпая на огромной кровати в выделенной им комнате, позволила себе расслабиться: «Ну вот, все позади. Может, полковник просто строжится на людях, а дома он обычный пенсионер? Все будет хорошо».

Как же жестоко она ошибалась.

— Десять минут на сборы! Форма одежды — повседневная, опрятная. Явиться в гостиную на утренний развод! — этот рявкающий приказ Виктора Петровича, последовавший сразу за бесцеремонно сорванным одеялом, заставил Веронику подскочить на кровати.

Она сжалась, прижимая к груди подушку, чувствуя себя абсолютно беззащитной в своей полупрозрачной кружевной ночнушке. Свёкор даже не подумал отвернуться или извиниться. Он развернулся на каблуках и чеканным шагом вышел из спальни, громко хлопнув дверью.

Вероника дрожащими руками схватила телефон, лежавший на прикроватной тумбочке. На экране светились цифры: 07:30.

— Семь тридцать утра?! — прошептала она в пустоту, не веря своим глазам. — В воскресенье?! После свадьбы?!

Она повернула голову в надежде найти защиту у мужа, но вторая половина кровати была пуста и уже успела остыть. Кирилла в комнате не было.

Быстро, путаясь в штанинах домашних брюк и судорожно застегивая пуговицы на закрытой рубашке, Вероника привела себя в порядок. Сердце бешено колотилось в груди от несправедливости и нарастающего гнева. Она вышла в коридор и направилась в просторную гостиную.

Там ее уже ждала вся семья, напоминая застывшую мизансцену из советского театра. Виктор Петрович восседал во главе массивного дубового стола. Справа от него, выпрямив спину, сидел Кирилл — он уже был чисто выбрит, причесан и одет в строгий джемпер. Чуть поодаль, на краешке стула, примостилась Ирина Васильевна, уставившись взглядом в скатерть.

— Сесть! — коротко, как собаке, скомандовал полковник, указывая на пустующий стул рядом с Кириллом.

Вероника не шелохнулась. Обида и гордость требовали немедленного отпора.

— Виктор Петрович, почему вы разговариваете со мной в таком тоне? Я не ваша подчиненная и не собака, чтобы выполнять команды! — звонко произнесла она, скрестив руки на груди.

Кирилл тут же побледнел, вскочил со своего места, схватил ее за руку и буквально силой усадил на стул, умоляюще прошептав на ухо:

— Ника, ради всего святого, замолчи. Не зли его. Давай потом все обсудим, наедине. Пожалуйста, просто выслушай его.

Полковник медленно перевел свой тяжелый взгляд на невестку, и в его глазах зажегся недобрый огонек превосходства.

«Анастасия… То есть Вероника. С этого дня ты являешься официальным членом моей семьи и проживаешь на моей территории. А это значит, что ты обязана беспрекословно соблюдать правила этого дома. Мой дом — мои законы. Здесь нет места хаосу, лени и расхлябанности. Слушай внимательно и запоминай, дважды повторять я не привык».

Виктор Петрович достал из кармана сложенный вчетверо лист бумаги, аккуратно разгладил его огромной ладонью и начал читать ровным, монотонным, не терпящим возражений голосом:

• Правило первое. Строгий распорядок дня. Отбой для всех членов семьи — ровно в 22:00. Подъем в будние дни — в 6:00, в выходные и праздничные — в 7:30. Никаких исключений и валяний в постели.
• Правило второе. Распределение нарядов по хозяйству. Отныне приготовление завтрака на всю семью — это твоя личная обязанность. Горячая, свежая пища должна стоять на столе ровно через двадцать минут после подъема.
• Правило третье. Коллективные приемы пищи. Мы садимся за стол только все вместе. Никаких хаотичных перекусов, хождений к холодильнику по ночам и жевания в комнатах. Хочешь есть — жди общего сбора.
• Правило четвертое. Финансовая дисциплина. С этого дня ты обязана вносить в общесемейный фонд ровно 30% от своего ежемесячного заработка. Деньги сдавать мне лично в день получения зарплаты. Это плата за коммунальные услуги и амортизацию жилья.
• Правило пятое. Внешний вид. За пределами своей спальни ты обязана появляться полностью одетой, причесанной и умытой. Никаких халатов, пижам, растрепанных волос и голых ног. Мы держим марку даже дома.
• Правило шестое. Взаимопомощь. Если ты находишься дома и Ирине Васильевне требуется помощь по хозяйству — уборка, стирка, глажка, закрутка банок — ты бросаешь все свои дела и безропотно помогаешь ей.
• Правило седьмое. Личное время. Тебе выделяется ровно два часа свободного времени в сутки: один час утром, после завтрака, и один час вечером, перед отбоем. Этим временем ты можешь распоряжаться по своему усмотрению.
• Правило восьмое. Физическая культура. Здоровое тело — здоровый дух. Ты обязана заниматься спортом. Первое время я лично буду контролировать твои тренировки, нормативы и следить за улучшением твоей физической формы.
• Правило девятое. Чистота рода. Когда вы с Кириллом решите завести ребенка, после его рождения будет сделан официальный тест ДНК. Это не обсуждается. Я должен быть на 100% уверен, что воспитываю законного наследника своей фамилии, а не чужого нагулянного ублюдка.
• Правило десятое, главное. Любые приказы, распоряжения и замечания главы семьи — то есть меня — выполняются немедленно, беспрекословно и бездискуссионно.

Вероника слушала этот абсурдный перечень, чувствуя, как у нее подкашиваются ноги. Она судорожно оглядела присутствующих, искренне надеясь увидеть на их лицах хоть тень улыбки. Ей казалось, что сейчас Кирилл рассмеется, обнимем ее и скажет: «Ну как мы тебя разыграли? Это же традиционный армейский прикол, розыгрыш для молодой невестки!»

Но никто не смеялся. Кирилл сидел, уставившись в свою тарелку, а Ирина Васильевна тихонько вздыхала, незаметно вытирая слезу краем фартука.

Виктор Петрович аккуратно сложил листок и убрал его обратно в карман.

— Сегодня, учитывая твой адаптационный период и вчерашнее торжество, я проявил великодушие. Разрешил тебе встать позже обычного, выйти в гостиную без предварительного туалета и освободил от приготовления завтрака. Ирина Васильевна все сделала сама. Но с завтрашнего утра — устав вступает в полную силу. Вопросы есть?

Вероника с трудом сглотнула подступивший к горлу ком.

— А если я откажусь выполнять эти ваши… сумасшедшие правила? Если я не хочу жить по уставу колонии строгого режима?

Глаза полковника сузились, превратившись в две ледяные щелки. Атмосфера в комнате мгновенно похолодела градусов на десять.

— Тогда тебе придется покинуть эту квартиру в течение двадцати четырех часов. Либо принять соответствующее наказание за неповиновение и нарушение дисциплины. Третьего не дано.

Вероника выдавила из себя нервную, испуганную улыбку:

— И что вы сделаете? Посадите меня в карцер на хлеб и воду? Свяжете?

Ее слабая попытка иронии разбилась о тяжелый, свинцовый взгляд свёкра. В его лице не было ни капли юмора — только абсолютная, пугающая уверенность в своей правоте и безграничной власти над этими стенами.

— Иди в свою комнату и оденься как подобает, — ледяным тоном скомандовал полковник. — Через двадцать минут мы завтракаем, а затем я жду тебя во дворе, на спортивной площадке. Будем ликвидировать твою одышку и лишний вес. Бегом марш!

Тот день превратился для Вероники в настоящий ад на земле. Ей не дали присесть ни на одну минуту. Сначала свёкор выгнал ее на стадион, где заставил бегать круги по обледенелой дорожке, безжалостно фиксируя время по секундомеру. Когда Вероника, задыхаясь и хватаясь за колющий бок, падала на лавку, он подходил и рявкал: «Встать! В гробу отдохнешь! Еще два круга и десять отжиманий от скамьи!»

После этой экзекуции, когда ее мышцы дрожали от усталости, а в глазах темнело, отдыха не последовало. Дома ее уже ждала Ирина Васильевна. Веронику нагрузили тяжелой домашней работой: мытьем окон, чисткой огромных ковров старым тяжелым пылесосом, а затем свёкор погнал их с матерью в супермаркет — тащить неподъемные сумки с продуктами на неделю.

Вечером Вероника буквально рухнула на кровать, чувствуя себя избитой. Каждая клеточка тела ныла от непривычной, изнурительной нагрузки. Однако уснуть ей не удалось. С самого детства она была типичной «совой»: пик ее ментальной активности и вдохновения приходился на ночные часы, она привыкла засыпать не раньше часа-двух ночи.

Промучившись полчаса в темноте под монотонный храп уставшего Кирилла, Вероника аккуратно, стараясь не шуметь, достала из сумки свой рабочий ноутбук. Она надела наушники, решив посмотреть легкий фильм, чтобы хоть как-то отвлечься от стресса и расслабить натянутые нервы. При этом она совершила роковую ошибку — не учла, что тонкая полоска света от экрана коварно пробивается из-под двери в темный коридор.

Не прошло и десяти минут, как дверь спальни распахнулась от сильного удара ноги. В комнату ворвался Виктор Петрович. В одних трусах-семейниках и майке-алкоголичке, он выглядел еще более устрашающе.

— Нарушение режима ночного сна! Использование запрещенных электронных гаджетов после отбоя! — взревел он, подлетел к кровати и одним резким движением вырвал ноутбук из рук ошеломленной девушки.

— Отдайте! Это моя вещь! Моя личная собственность, вы не имеете права! — в слезах закричала Вероника, пытаясь вернуть компьютер.

— В моем доме личной собственности нет, есть только средства обеспечения жизнедеятельности! — отрезал полковник, пряча ноутбук подмышку. — Получишь свое имущество завтра утром, после пробежки. А сейчас — спать! Команда «отбой» была дана два часа назад!

— Я не могу уснуть! Понимаете вы своим армейским мозгом или нет?! Я не привыкла ложиться в десять вечера, мой организм устроен иначе! — сорвалась на крик Вероника.

Свёкор остановился в дверях и медленно повернулся к ней:

— Если ты не можешь уснуть, Анастасия, это означает лишь одно — ты недостаточно качественно и упорно трудилась в течение дня. Твой организм не растратил энергию. Завтра твоя физическая нагрузка будет увеличена вдвое. И с завтрашнего дня я буду лично отключать Wi-Fi роутер во всей квартире ровно в 21:55. Чтобы соблазнов не возникало.

Он щелкнул выключателем, погрузив комнату во тьму, и вышел, громко заперев за собой дверь.

Вероника осталась сидеть на кровати, задыхаясь от беззвучных слез. В этот момент с другой стороны подушки раздался недовольный, сонный голос проснувшегося Кирилла:

— Ну и зачем ты устроила этот цирк? Трудно было накрыться одеялом с головой, как все мы делаем? Теперь из-за твоей глупости он вообще интернет на ночь обрубать будет. Ни в телефоне посидеть, ни почту проверить перед сном. Спасибо тебе большое, удружила.

Вероника замерла, пораженная его словами. В темноте она всматривалась в силуэт своего мужа и с ужасом понимала: он не шутит. Он не собирается ее защищать. Он искренне винит во всем ее, а не своего безумного отца.

Потянулись долгие, серые недели, которые слились для Вероники в бесконечный, высасывающий душу «день сурка» с жестким военным уклоном. Ее жизнь теперь напоминала пребывание в дисциплинарном батальоне.

• Каждый божий день она просыпалась под зычный крик свёкра, на ходу заплетая косу, плелась на кухню, где под присмотром Виктора Петровича готовила кашу или омлет на четверых.
• Затем бежала на работу, которая теперь казалась ей единственным островком относительной свободы.
• Вечером она возвращалась в квартиру-казарму, безропотно помогала свекрови по дому, а ровно в десять вечера падала на кровать и часами мучилась от бессонницы, глядя в потолок.

Хуже всего было то, что Виктор Петрович искренне возомнил себя Пигмалионом, решившим вылепить из «испорченной цивилизацией» невестки, по его собственным словам, «настоящего, полноценного и достойного человека».

Первым делом под запрет попала вся ее косметика и маникюр.

«Все эти ваши бабские украшательства, помады, крема и лаки — это суррогат, маскирующий лень и пороки, — авторитетно заявлял свёкор, стоя над ней во время завтрака. — Чистые, аккуратно собранные волосы, умытое мылом лицо и коротко подстриженные, чистые ногти — вот истинное достоинство советской женщины. Остальное — от лукавого».

Затем полковник устроил проверку ее бытовых навыков. Он заставлял Веронику по нескольку раз перестирывать вручную его рубашки, если находил на них малейшее незамеченное пятнышко, и заново начищать его хромовые сапоги до тех пор, пока не видел в них свое идеальное отражение.

Потом пришел черед кулинарии. Здесь контроль над Вероникой перехватила Ирина Васильевна. Эта тихая, забитая женщина, казалось, давно утратила собственное «я», превратившись в безропотную тень своего мужа.

— Вероника, деточка, послушай меня, — испуганно шептала свекровь, судорожно оглядываясь на дверь кухни. — Картошку для супа режь крупными кубиками, примерно два на два сантиметра. А морковку — наоборот, мельчайшей соломкой. Если Виктор Петрович увидит круглые кружочки моркови или мелкую картошку, он не станет есть. Будет скандал. Нет-нет, посмотри, ты отрезала слишком много! Надо на два миллиметра меньше, умоляю тебя, переделай!

«Какая же дичь… Какая несусветная, параноидальная чушь! — думала Вероника, чувствуя, как внутри закипает глухая ярость. — Да какой нормальный человек станет измерять кубики картошки в тарелке супа? Он что, с линейкой там сидит?»

Оказалось — сидит. В тот же вечер Виктор Петрович, зачерпнув ложкой приготовленный Вероникой борщ, брезгливо замер. Он внимательно изучил содержимое ложки, затем медленно поднял глаза на невестку. Без единого слова полковник встал, взял тяжелую кастрюлю с горячим супом, ровным шагом направился в туалет и с шумом вылил весь пятилитровый труд Вероники в унитаз.

Вернувшись на кухню, он с грохотом поставил пустую, дымящуюся кастрюлю перед побледневшей девушкой и коротко, со сталью в голосе приказал:

— Нарушение технологии приготовления пищи. Суп непригоден для употребления личным составом. Переделывай. С нуля. Время пошло.

В другой раз Вероника совершила еще одну «непростительную ошибку» — она посмела нарушить святое правило о запрете несанкционированных перекусов. День на работе выдался сумасшедшим, пообедать ей не удалось, и к вечеру в животе у нее буквально урчало от голода. Не дождавшись официального ужина, который был запланирован только через полтора часа, она тайком пробралась на кухню, нарезала кусок хлеба с колбасой и уже возвращалась в свою комнату, пряча бутерброд за спиной.

Но на выходе из коридора ее, словно заправский пограничник, перехватил Виктор Петрович.

— Анастасия, стоять! — его голос заставил ее вздрогнуть. — Что это у тебя в руке? Помнишь ли ты правило номер три нашего семейного устава касательно приемов пищи?

— Виктор Петрович, я безумно хочу есть! — со слезами на глазах воскликнула Вероника, сжимая в руке несчастный бутерброд. — У меня был тяжелый день, я не обедала! У меня голова кружится от голода!

— Если ты не наедаешься во время основных приемов пищи, значит, твой суточный рацион будет пересмотрен и увеличен за счет калорийности каш, — абсолютно спокойно, деревянным голосом ответил свёкор. — А сейчас — иди к мусорному ведру и выброси этот бутерброд. Немедленно.

— Но это же бред! Это перевод продуктов, в конце концов! Так нельзя, это грех! — возмутилась Вероника, пытаясь обойти его.

Полковник сделал шаг в сторону, полностью перекрывая ей проход своими массивными плечами.

— Совершенно верно. Выкидывать качественную еду — это преступление. И это преступление сейчас будет полностью на твоей совести, Анастасия. Ты должна научиться железной дисциплине и ответственности, если хочешь жить с моим сыном и в будущем рожать мне здоровых, психически устойчивых внуков. Выбрасывай.

«Да пошел ты к черту! Никого я тебе в этой тюрьме рожать не собираюсь! Никогда в жизни!» — со злостью и ожесточением подумала Вероника. Она с размаху швырнула бутерброд в ведро и, громко рыдая, убежала в свою комнату.

Развязка этой тирании наступила через неделю. Из-за хронической бессонницы и дикой усталости Вероника совершила роковую оплошность — она банально проспала. Будильник на телефоне почему-то не сработал, и когда она открыла глаза, на часах было уже 06:15.

Понимая, что она катастрофически опаздывает с приготовлением завтрака и сейчас начнется очередной скандал, Вероника в панике вскочила с кровати. Забыв обо всех правилах внешнего вида, она как была — в помятой ночной сорочке, с растрепанными волосами и босиком — выскочила в коридор и побежала на кухню.

Там ее, скрестив руки на груди, уже поджидал Виктор Петрович. На его руке демонстративно тикали тяжелые командирские часы.

— Анастасия, фиксирую два грубейших нарушения уставного порядка, — ледяным тоном произнес он. — Первое — ты проспала время подъема на пятнадцать минут, сорвав график обеспечения семьи питанием. Второе — ты вышла из расположения своей комнаты в неподобающем, полуголом виде, выказав крайнее неуважение к старшим по званию.

В этот момент внутри Вероники что-то окончательно оборвалось. Накопившаяся за эти месяцы усталость, обида, злость и унижение вырвались наружу мощным, неконтролируемым потоком. Она шагнула прямо к свёкру, глядя ему прямо в глаза:

— Да! Я проспала! И да — я вышла в ночнушке! И знаете что? Да плевать я хотела на ваши ненормальные, шизофренические правила! Ничего страшного, апокалипсис не случится, если один раз вы сами приготовите себе свою чертову кашу! Вы больной человек, Виктор Петрович! Вам лечиться надо, а не людьми командовать!

Лицо полковника мгновенно налилось багровой краской, вены на лбу вздулись, став похожими на толстые жгуты.

— Когда ты переступила порог моего дома, ты автоматически приняла его условия, — тихо, но с такой страшной силой произнес он, от которой Веронике захотелось сжаться. — Если тебе что-то не нравится — тебя здесь никто не держит, двери открыты. Но пока ты здесь — ты будешь подчиняться.

— Вы прекрасно знаете, что мне сейчас некуда идти! Моя зарплата не позволяет снять даже комнату, а все сбережения ушли на свадьбу! Что вы сделаете? Выставите меня зимой на улицу в одной пижаме? — кричала Вероника.

— Нет. На улицу я тебя не выгоню. Я не изверг. Я тебя просто накажу. Ограничу твою свободу ради твоего же исправления, — спокойно ответил он.

Прежде чем Вероника успела осознать его слова, Виктор Петрович железной хваткой вцепился в ее запястье. Его пальцы сжались на ее руке как стальные тиски. Не обращая внимания на ее крики, брыкания и попытки вырваться, он буквально выволок ее из кухни, протащил по длинному коридору и с силой втолкнул в их с Кирилла спальню.

Одним ловким движением он выхватил из ее кармана мобильный телефон, лежавший там, вышел из комнаты и громко повернул ключ в замочной скважине снаружи.

— Восемь часов одиночного заключения в замкнутом пространстве для обдумывания своего поведения, — раздался из-за двери его глухой, безэмоциональный голос.

Вероника в ужасе подбежала к двери и начала неистово колотить по ней кулаками:

— Вы с ума сошли?! Выпустите меня немедленно! Мне через час нужно быть на работе! Если я не приду, меня оштрафуют за прогул или вообще уволят! Вы рушите мою жизнь!

— Ты сама виновата, Анастасия. Это закономерное последствие твоих собственных осознанных проступков и неуважения к старшим. Посиди в тишине, без гаджетов, и подумай, как ты могла бы избежать этой ситуации, если бы просто вовремя встала и оделась. И поскольку ты находишься на гауптвахте, обеденный паек тебе не положен. Еду получишь только во время общего ужина, вечером.

Вероника продолжала кричать и бить в дверь, пока у нее не заболели руки. Через полчаса она услышала, как в коридоре завозился Кирилл, собираясь на работу.

— Кирилл! Кирилл, умоляю тебя, открой дверь! Твой отец свихнулся, он запер меня! Выпусти меня, мне надо на работу! — с надеждой закричала она.

Но муж даже не подошел к двери. До нее донесся лишь его тихий, раздраженный вздох и шуршание куртки. Кирилл просто молча ушел, трусливо сбежав от конфликта и оставив свою жену под замком.

Вскоре Вероника поняла, что свёкор ко всему прочему отключил Wi-Fi роутер во всей квартире. Без телефона и интернета она оказалась в полной, абсолютной информационной изоляции. Ей действительно не оставалось ничего другого, кроме как сидеть на кровати и думать.

Часы тянулись невыносимо медленно. Тень от оконной рамы лениво ползла по противоположной стене, отсчитывая минуты ее унижения. Внутри Вероники в эти часы происходила тектоническая ментальная перестройка. Страх и слезы постепенно испарились, уступив место холодной, кристально чистой и ожесточенной ненависти. Она подошла к большому зеркалу, стоявшему в углу, посмотрела на свое бледное отражение с опухшими от слез глазами и твердо, отчетливо произнесла:

— Я сбегу из этого концлагеря. Чего бы мне это ни стоило. Я выгрызу свою свободу. Накоплю каждую копейку, найду подработку, сниму любой самый грязный угол, но уеду отсюда. И даже если Кирилл на коленях будет умолять меня остаться — я уйду. Моя жизнь принадлежит только мне.

Вечером, когда замок, наконец, щелкнул и дверь открылась, Вероника первым делом накинулась на вернувшегося с работы мужа. Она затащила его в комнату и, едва сдерживая крик, прошипела:

— Ты слышал… Ты ведь все слышал утром, Кирилл! Ты слышал, как твой безумный отец запер меня, как я умоляла о помощи! Почему ты не открыл дверь?! Почему ты предал меня?!

Кирилл устало вздохнул, бросил свой портфель на кресло и начал аккуратно снимать галстук, даже не глядя на жену.

— Потому что ты сама виновата, Ника. Отец прав: ты нарушила правила, устроила истерику, наговорила ему гадостей. Ничего страшного с тобой не случилось, подумаешь — посидела один день дома в тепле, отдохнула от работы. Я в детстве и юности за малейшую провинность по неделе под замком сидел, без телевизора и книг, и ничего — человеком вырос, как видишь. Дисциплина еще никому не вредила.

Вероника отшатнулась от него, чувствуя, как внутри все холодеет от ужаса.

— Это не дисциплина, Кирилл… Это средневековые пытки, это психологическое насилие! Ты понимаешь, что твой отец — домашний тиран и садист, а ты — его верный раб с надломленной психикой? Я не хочу здесь оставаться ни одной лишней минуты! Давай уедем, прямо завтра! Снимем маленькую комнату в коммуналке, студию на окраине, нам хватит денег, если мы урежем расходы! Пожалуйста, спаси наш брак!

Кирилл повернулся к ней, и его лицо приняло точь-в-точь такое же холодное, непроницаемое выражение, как у его отца:

— Может, вместо того чтобы тратить кучу денег на съем углов, тебе просто лучше научиться жить по правилам нашей семьи? Сама подумай головой, отключи свои эмоции: что плохого в папиных требованиях? Соблюдать правильный режим дня — полезно для здоровья. Нормально, вовремя питаться домашней едой — отлично для желудка. Заниматься спортом на свежем воздухе — укрепляет иммунитет. Во всем нужно искать плюсы, Ника.

Он подошел ближе и попытался взять ее за плечи, но Вероника отпрянула. Кирилл продолжил:

— Отец строгий, но он заботится о нас. На прошлой неделе, когда пошел сильный ливень, он ведь специально завел машину и приехал за тобой к твоему офису, чтобы ты ноги не промочила и под дождем не шла. А когда ты три дня назад простудилась и лежала с температурой, он сам пошел в аптеку и купил тебе самые дорогие импортные лекарства. Ты теперь часть нашей семьи, и он заботится о тебе так, как умеет.

— Да… Плюсы, конечно, есть, — сквозь зубы процедила Вероника, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. — Но ради этих сомнительных «плюсов» и капель заботы я не готова отдавать свою свободу, личность и право решать, когда мне спать и что мне носить!

— Значит так, Вероника, скажу тебе прямо и один раз, — Кирилл нахмурился, и в его голосе прорезались отцовские полковничьи нотки. — Я категорически против любого переезда. У нас нет на это лишних денег, и я не собираюсь выбрасывать свои кровно заработанные средства на ветер ради твоих капризов. Смирись, успокой свои амбиции и постарайся, наконец, соответствовать уровню нашей семьи.

«Все понятно. На Кирилла рассчитывать больше нельзя. Он полностью сломан этой системой, он ее часть, — окончательно осознала Вероника. — Мне придется спасать себя самой. Прости, любимый, но моя свобода и мое психическое здоровье мне стократ дороже твоего комфорта под папиным крылом».

Начиная со следующего утра, Вероника кардинально изменила свою тактику поведения. Она трансформировалась в ту самую «идеальную, покорную невестку», о которой так страстно мечтал Виктор Ппетрович.

Она вставала без пяти минут шесть, не дожидаясь крика свёкра. Быстро приводила себя в безупречный вид, выходила на кухню и готовила роскошные, обильные завтраки. Она сервировала стол с точностью до миллиметра, раскладывая приборы строго по линейке. Картошка для вечернего супа теперь нарезалась ею с идеальной геометрической точностью, словно над ней трудился профессиональный шеф-повар.

Во время утреннего сбора Виктор Петрович удовлетворенно оглядел накрытый стол, зачерпнул ложкой кашу и со снисходительной, победной улыбкой посмотрел на невестку:

— Ну вот, Анастасия, совсем другое дело! Можешь же, когда захочешь. Всего восемь часов здоровой изоляции и профилактической беседы — и какой потрясающий, качественный результат! Дисциплина творит чудеса.

Вероника смиренно опустила глаза, нацепив на лицо маску глубокого раскаяния:

— Простите меня за мою прошлую глупую истерику, Виктор Петрович. Вы были абсолютно правы. Вы дали мне приют в своем доме, а я проявила неуважение. Я безумно вам благодарна за вашу науку и заботу.

А внутри у нее в этот момент бешено ликовал холодный, расчетливый голос: «Радуйся, старый хрыч, празднуй свою мнимую победу, пока можешь! Каждое твое слово, каждое унижение приближает день моего триумфа. Как только мне подвернется малейшая возможность — я исчезну отсюда так, что вы меня никогда не найдете».

Чтобы как можно реже находиться в удушающей атмосфере квартиры-казармы, Вероника с головой, не жалея сил, погрузилась в работу. Она приходила в офис раньше всех, засиживалась допоздна, добровольно брала на себя самые сложные, рутинные проекты и сверхурочные задачи. Работа стала для нее единственным легальным, официальным предлогом отлынивать от изнуряющих домашних обязанностей и тренировок со свёкром, ведь Виктор Петрович, как человек старой закалки, уважительно относился к труду и «производственной необходимости».

Ее нечеловеческие усилия и преданность делу не остались незамеченными руководством. Спустя два месяца такой работы генеральный директор агентства, Наталья Владимировна, вызвала Веронику к себе в кабинет для серьезного разговора.

— Вероника, присаживайся, — мягко сказала начальница, разглядывая уставшую, но собранную девушку. — Я внимательно наблюдаю за твоими результатами последние недели. Ты демонстрируешь фантастическую продуктивность, буквально тащишь на себе весь отдел, несмотря на то что в самом начале у тебя был тот досадный прогул на целый день. Нам очень нужны такие преданные, сильные кадры.

Наталья Владимировна сделала паузу, перебирая бумаги на столе.

— У меня к тебе серьезное предложение. Наш филиал в Сибири расширяется, там запускается крупный проект, и нам нужен антикризисный управляющий маркетолог. Я хочу предложить эту должность тебе. Это повлечет за собой колоссальное повышение зарплаты — сразу в три раза, плюс солидные бонусы. Но есть одно «но»: должность подразумевает длительные, частые командировки, постоянные разъезды по регионам. Я знаю, что ты совсем недавно вышла замуж, наверное, захочешь побыть дома, с молодым мужем…

— Я согласна! Я абсолютно, безоговорочно согласна, Наталья Владимировна! — буквально выкрикнула Вероника, не дав начальнице договорить. Ее глаза дико заблестели от внезапно вспыхнувшей надежды.

Директор удивленно посмотрела на нее, поправив очки:

— Ого… Какая экспрессия. Ну что ж, я рада, что не ошиблась в твоем амбициозном настрое. Тогда оформляем документы. Твой первый вылет в командировку — уже в эти выходные. Готовься.

Из своей первой двухнедельной рабочей поездки Вероника возвращалась со странным, тяжелым и противоречивым чувством. Там, за тысячи километров от Москвы, в уютном гостиничном номере, она впервые за долгие месяцы вздохнула полной грудью. Она вновь ощутила пьянящий, забытый вкус абсолютной личной свободы.

Никто не будил ее диким криком в шесть утра. Она могла спокойно спать до восьми, а вечером — гулять по незнакомому городу, ходить в кино на поздние сеансы, заказывать прямо в постель вредную, вкусную пиццу и до четырех часов ночи смотреть любимые сериалы, не боясь, что кто-то выломает ее дверь и заберет компьютер. К слову, Виктор Петрович ее гастрономические вкусы категорически не одобрял, признавая только «нормальную, здоровую советскую пищу вроде каши и щей».

Теперь, сидя в самолете, подлетающем к столице, она отчетливо понимала: она возвращается в клетку. В удушающую, серую, страшную тюрьму. Даже воспоминание о том, как ласково и крепко обнял ее Кирилл в аэропорту при встрече, не улучшило ее настроения. Напротив, глядя на мужа, Вероника с леденящей ясностью осознала страшную вещь: она больше совсем по нему не скучала. И она больше не уверена, что в ней осталось хоть капля той прежней любви к этому человеку.

Дома, зайдя в их спальню, Вероника устало опустилась на коврик и начала медленно распаковывать чемодан. В этот момент ее мобильный телефон, лежавший на кровати, негромко пиликнул, оповещая о входящем сообщении от мобильного банка.

Вероника небрежно разблокировала экран, взглянула на цифры и замерла. Она зажмурилась, потрясла головой и снова посмотрела на дисплей. Сумма на ее счету была просто астрономической — туда пришла первая зарплата по новой ставке, огромные подъемные и командировочные выплаты.

Руки девушки задрожали. Не веря собственным глазам, она судорожно набрала номер Натальи Владимировны:

— Алло, Наталья Владимировна? Простите за беспокойство в нерабочее время… Мне тут деньги на карту пришли. Там какая-то гигантская сумма, кажется, бухгалтерия совершила ошибку и перевела мне чужие средства!

На том конце провода раздался мягкий, довольный смех начальницы:

— Никакой ошибки тут нет, Вероника. Это твоя официальная премия и бонусы за успешный запуск сибирского проекта. Ты нас невероятно выручила, сэкономила компании миллионы своим точным маркетинговым планом. Скажи мне честно, мы можем рассчитывать на твою такую же стопроцентную отдачу и готовность к новым длительным поездкам в будущем?

— Да! Да, Наталья Владимировна! — чуть не закричала в трубку Вероника, чувствуя, как по ее щекам катятся слезы — но теперь это были слезы безграничного счастья и облегчения. — В любое время! Я готова лететь куда угодно, хоть на край света, хоть завтра! Я готова работать круглосуточно!

В этот момент дверь спальни приоткрылась, и в комнату заглянул Кирилл. Он недовольно нахмурился, посмотрев на жену:

— Ника, почему ты так кричишь на весь дом? Отец в гостиной телевизор смотрит, ты ему мешаешь. Что за крики?

Вероника медленно опустила телефон. Она посмотрела на мужа, стоявшего в дверях — такого правильного, выглаженного, послушного. Затем перевела взгляд на свой наполовину разобранный чемодан, вспомнила заветные цифры нового баланса на банковской карте, которые давали ей полную финансовую независимость, и глубоко вздохнула. Маска идеальной невестки сорвалась с ее лица навсегда.

— Кирилл… Нам нужно серьезно поговорить, — твердо, без единого намека на прежнюю робость произнесла она. — Мы разводимся.

Кирилл остолбенел. Его челюсть буквально отвисла, а глаза округлились от искреннего, глубокого недоумения.

— Что?.. Ты… Ты сейчас шутишь так, да? Это какая-то глупая шутка после тяжелой дороги? — пролепетал он, делая шаг в комнату.

— Я не шучу, Кирилл. Я абсолютно серьезна, как никогда в жизни, — спокойно ответила Вероника, вставая с колен. — Я больше тебя не люблю. И я больше не останусь в этой безумной армейской казарме ни одной лишней минуты. Я понимаю, что для тебя все это — норма, ты так вырос, твой мозг с детства деформирован отцовским уставным бредом. Но со стороны, для любого нормального человека, вся ваша семейная жизнь — это глубоко нездоровая, извращенная тирания. Я ухожу. Прямо сейчас.

Говоря это, Вероника начала стремительно, комками хватать свои вещи из шкафа и с размаху бросать их обратно в чемодан и пластиковые пакеты. Только в этот момент, видя ее лихорадочные, уверенные движения, до Кирилла окончательно дошло: она не блефует. Все происходит наяву.

— Да куда ты пойдешь?! Ты с ума сошла?! На ночь глядя?! На вокзал, под забор?! — возмутился он, пытаясь перехватить у нее из рук очередную охапку одежды. — Ты пропадешь одна со своими грошами!

— Сначала я поеду в хороший хостел или отель, а завтра утром сниму отличную двухкомнатную квартиру в самом центре, — с гордостью и наслаждением ответила Вероника, швыряя пакет на кровать. — Меня официально повысили в должности, Кирилл. Мой доход теперь в разы превышает твой. Я могу себе позволить абсолютно все, что захочу. И мне для этого больше не нужен рядом мужчина, который не способен защитить свою жену от собственного отца.

В этот момент дверь спальни с грохотом распахнулась настежь. На пороге возникла монументальная фигура Виктора Петровича. Его лицо выражало крайнюю степень деспотичного недовольства.

«Так, что за несанкционированный митинг в расположении части?! Хватит болтать, вы уже поздоровались, время свободного общения окончено! Кирилл — бегом марш во двор, мыть и чистить машину к завтрашнему выезду. Анастасия — немедленно на кухню, помогать Ирине Васильевне чистить рыбу к ужину. Живо, время пошло!»

Вероника медленно выпрямилась, повернулась к полковнику лицом и посмотрела на него с таким откровенным, искренним презрением и насмешкой, что Виктор Петрович впервые за все время осекся и удивленно приподнял брови.

— Я не пойду чистить вашу рыбу, Виктор Петрович, — с непередаваемым, глубоким наслаждением, смакуя каждое слово, произнесла Вероника. — И на ваши дурацкие пробежки я больше тоже не пойду. Я прямо сейчас развожусь с вашим сыном. А это значит, что вы для меня отныне — никто. Пустое место. Чужой, глубоко несчастный пожилой мужчина со сломанной психикой. И знаете что? Осознание этого факта — самое приятное и прекрасное, что случилось со мной за весь этот год.

Полковник буквально задохнулся от возмущения, его лицо стало пунцовым, он открыл рот, чтобы извергнуть поток площадной брани и команд, но Вероника легким, уверенным движением обошла его, подхватила свой чемодан и пошла к выходу. Ни Кирилл, ни Виктор Петрович не сделали ни единой попытки ее остановить — они стояли посреди комнаты, словно громом пораженные, превратившись в безмолвные памятники собственной тирании.

Прошел ровно один год…

Вероника шла по оживленной весенней улице в центре города, подставляя лицо теплым, ласковым лучам солнца. За этот год ее жизнь изменилась до неузнаваемости. Ее начальницу, Наталью Владимировну, перевели на повышение в головной европейский офис компании, а Вероника, благодаря своему таланту и трудоголизму, заняла ее кресло, став директором всего маркетингового департамента крупного агентства.

Она кардинально изменила свой стиль: сделала дерзкую, стильную короткую стрижку, на ней было роскошное дизайнерское пальто, а на губах сияла та самая любимая ярко-красная классическая помада, которая когда-то так взбесила ее бывшего свёкра. Она была свободна, успешна и абсолютно счастлива.

Вдруг в толпе прохожих ее взгляд зацепился за до боли знакомый мужской силуэт. Навстречу ей шел Кирилл. Осанка по-прежнему идеальная, джемпер безупречно отглажен. Но шел он не один. Рядом с ним, крепко держась за его локоть, шла молодая хрупкая девушка. Вероника невольно опустила взгляд на ее руку — на безымянном пальце отчетливо поблескивало свежее обручальное кольцо. Новая жена.

Вероника на секунду замедлила шаг, внимательно сканируя взглядом незнакомку. Увиденное заставило ее сердце болезненно сжаться от жалости:

• На лице девушки не было ни грамма макияжа — бледная, чистая кожа, умытая простым мылом.
• Волосы были туго и скучно стянуты в куцый пучок на затылке.
• Юбка — строгая, длинная, выглаженная с маниакальной точностью до миллиметра.
• Туфли сияли зеркальным, армейским блеском гуталина.
• Но самое страшное — это был ее взгляд. Забитый, испуганный, потухший взгляд существа, которое круглосуточно живет под прицелом чужого тотального контроля.

«Боже мой… Плавали — знаем, — с грустной усмешкой подумала Вероника. — Очередная жертва полковничьего устава. Конвейер по производству сломанных судеб работает без перебоев».

В этот момент Кирилл тоже заметил Веронику. Он остановился как вкопанный, и его глаза удивленно, шокированно расширились. Он не сразу узнал в этой роскошной, уверенной в себе бизнес-леди ту бледную, заплаканную девочку в ночнушке, которую он когда-то бросил под замком.

Но когда окончательно понял, кто перед ним, в его глазах мгновенно промелькнул дикий, панический страх — он заметил, что его бывшая жена уверенным шагом направляется прямо к ним.

Однако Веронику сам Кирилл интересовал меньше всего на свете. Она подошла вплотную, проигнорировала его испуганный взгляд и посмотрела прямо в забитые глаза его новой супруги. Поравнявшись с ней, Вероника тихо, но максимально четко, веско произнесла:

— Послушай моего доброго совета, девочка… Беги. Беги из этой безумной армейской казармы прямо сейчас, пока они окончательно не растоптали твою личность и не уничтожили душу. Ты достойна гораздо большего, поверь мне.

Девушка испуганно отпрянула, прижавшись к плечу Кирилла, и растерянно забормотала:

— Что?.. Кто вы? О чем вы вообще говорите? Кирилл, кто это?!

— Не слушай ее, Анечка, пойдем быстрей! Это какая-то сумасшедшая, городская сумасшедшая, не обращай внимания, — занервничал Кирилл, хватая новую жену за руку и буквально уволакивая ее прочь по тротуару.

Вероника обернулась и посмотрела им вслед. Она успела заметить, как в глазах Анечки на секунду промелькнуло глубокое, осознанное понимание. Девушка явно догадалась, о какой именно «казарме» идет речь, и на ее лице застыло выражение глубокой, мучительной задумчивости. Зерно сомнения было успешно посеяно.

«Интересно, а сколько еще таких наивных, глупых девчонок будет после меня и после этой несчастной Анечки? — размышляла Вероника, продолжая свой путь к любимой работе. — Да, Кирилл… Не видать тебе никогда в жизни настоящего, тихого семейного счастья, пока твой безумный отец стоит у тебя за спиной со своей линейкой и уставом внутренней службы. Не все люди рождены для того, чтобы жить в казарме. Некоторые рождены для того, чтобы летать».